Кровь на снегу
4 мая 2026 г., 07:45
«Многие очистятся, убелятся и переплавлены будут в искушении; нечестивые же будут поступать нечестиво, и не уразумеет сего никто из нечестивых, а мудрые уразумеют» (Даниил 12:10)
Возвращение в деревню Лазур-Фьорд было похоже на похоронную процессию, в которой все живы, но каждый знает, что это ненадолго. Чонгук шёл первым, не оглядываясь. Плащ его промок насквозь, прилип к спине, и под тканью отчётливо проступали очертания револьверов — он не убрал их после побега из замка. Когда он дышал, в груди что-то хрипело — не от раны, от гнева, который застрял в горле комком ледяной желчи. — Он позволил нам уйти, — сказал Юнги в спину. — Ты это понимаешь? Он не просто играет — он дразнит. Ему скучно, Чонгук. Тысячу лет скучно. А тут пришли мы, три дурака с серебром, и он решил развлечься. — Замолчи, — бросил Чонгук, не замедляя шага. — Я не молчу, когда моя шкура на кону. Ты видел его глаза? Он смотрел не на отряд. Он смотрел на тебя. Только на тебя. Мы для него — как мебель в комнате. А ты — игрушка. И он будет тебя мучить, пока ты не сломаешься или не убьёшь его. Но ты не сможешь, Чонгук. Ты уже не сможешь. Охотник резко остановился, развернулся и схватил Юнги за ворот плаща. Пальцы побелели, глаза сузились, и в них горело что-то, чего оружейник никогда раньше не видел — не ярость, а одержимость. — Я убью его, — прошипел Чонгук. — Клянусь своей кровью. Он коснулся меня. Он оставил след на моём лице. Ни один монстр не имеет права касаться охотника. Ни один. — Отпусти его, — спокойно сказал Чимин, положив руку на плечо Чонгука. — Он прав. Но не в том, что ты не сможешь. А в том, что ты торопишься. Дай нам время. Давай вернёмся в церковь, перевяжем раны, соберём информацию. Утром решим, что делать. Чонгук разжал пальцы. Юнги отступил на шаг, поправляя ворот, но ничего не сказал — только мазнул по лицу Чонгука взглядом, в котором читалось не обида, а старая, усталая тревога. Они пошли дальше. Лес молчал — не шелестел, не скрипел, даже птицы не ворочались на ветках. Казалось, что сама природа затаилась, боясь пошевелиться, потому что в эту ночь хищник вышел на охоту, и никто не хотел попадаться ему на глаза.***
В церкви их встретил Сокджин — молодой священник с рыжими волосами и веснушками, которые делали его похожим на мальчишку, который случайно надел сутану. Он стоял на паперти с серебряным распятием в руке и двумя вёдрами святой воды у ног. — Вы живы, — сказал он, и голос его дрогнул, но не от испуга, а от облегчения. — Я уже хотел звонить в колокола. — Не надо было, — ответил Чонгук, входя под своды. — Он бы услышал и пришёл. Внутри церкви было тепло. Горели десятки свечей — не обычных, а освящённых, с примесью серебряной пыли, так что пламя отдавало голубизной. В алтаре лежало тело священника, убитого сегодня ночью — его ещё не успели похоронить, потому что ждали разрешения из епархии. Лицо покойного было накрыто платом, но на груди, сквозь тонкую ткань, просвечивали пять тёмных пятен — «поцелуи» вампира. — Уберите его, — сказал Чонгук, отворачиваясь. — В склеп. Завтра похороните. — Завтра? — переспросил Сокджин, но Чимин кивнул ему, и священник подозвал двух приходских сторожей. Тела унесли, оставив на алтаре только запах ладана и смерти. Чонгук сел на скамью, положил руки на колени и уставился в пол. В голове у него крутились обрывки — лицо Техёна, его улыбка, его пальцы на щеке. И этот запах герани, который, казалось, въелся в плащ, в волосы, в кожу. — Чимин, — сказал он, не поднимая головы. — Расскажи мне всё. С самого начала. Всех убитых. Всех, кто их видел. Всё, что ты узнал. Чимин сел рядом, расстегнул плащ и достал из внутреннего кармана толстую тетрадь в кожаном переплёте. Он полистал её, нашёл нужную страницу и начал читать, не глядя на Чонгука — по памяти: — Первое тело нашли девять дней назад. Мужчина, сорок лет, лесоруб. Вышел ночью проверить силки — и не вернулся. Утром нашли у ручья. Тело иссушено, на шее — одно алое пятно, как от засоса. Ни ран, ни укусов. Второе — через два дня. Женщина, двадцать восемь лет, вдова. Соседи слышали, как она разговаривала с кем-то в полночь. Смеялась. А потом — тишина. Нашли её в постели. Сложенные руки, улыбка на лице. На груди — два «поцелуя». Третье — мужчина, двадцать два года, помощник кузнеца. Исчез по дороге от корчмы до дома. Нашли в канаве. На спине — семь «поцелуев». — Семь? — перебил Юнги, который молча чистил арбалет в углу. — Зачем семь? — Затем, что он экспериментирует, — ответил Чимин, перелистывая страницу. — Или ритуал какой‑то. Или просто удовольствие. Я не знаю. Но с каждым разом «поцелуев» становится больше. На мяснике, которого нашли вчера, их было тринадцать. Тишина повисла в церкви. Свечи потрескивали, и где‑то за окном ухнула сова — один раз, как предупреждение. — Ребёнок, — сказал Чонгук. — Расскажи про ребёнка. Чимин закрыл тетрадь, и его лицо стало серым, даже при свете свечей. — Девочка. Пять лет. Дочь ткача. Исчезла позавчера днём — не ночью, днём. Играла во дворе, мать отвернулась на минуту — и всё. Искали всем селом. Нашли через три часа в старом колодце. — Он замолчал, сглотнул. — Сухую. Ни капли крови в теле. На левой руке, на запястье — один «поцелуй». Маленький, детский размером. Будто он нагнулся, взял её за руку… и поцеловал, пока она не заснула навсегда. — Зверь, — прошептал Юнги. — Нет, — сказал Чонгук, поднимая голову. Глаза его были сухими, но под ними залегли тени — глубокие, как трещины на старой фреске. — Не зверь. Хуже. Зверь убивает от голода. А он убивает от любви. И это делает его непредсказуемым. Он встал, подошёл к алтарю, провёл пальцем по мраморной плите, на которой ещё не высохла кровь убитого священника. Кровь была чёрной — не красной, не тёмно-бордовой, а именно чёрной, как чернила. И пахла геранью. — Он отравил жертв своей кровью, — сказал Чонгук. — Ещё до того, как убил. Видите? Это не просто следы укусов. Это инъекция. Он впрыскивает в них что-то, от чего они перестают сопротивляться, начинают хотеть умереть. А потом пьёт. — Гипнотический яд, — пробормотал Сокджин, подходя ближе. Я читал о таком в апокрифах. Вампиры древних родов могут выделять слюну, которая парализует волю. Жертва не просто не убегает — она жаждет прикосновения. — Значит, мы не можем позволить ему коснуться нас, — сказал Чимин. — И даже подойти близко. — Это невозможно, — отрезал Юнги. — Ты видел, как он двигается. Он быстрее пули. Если он захочет коснуться — коснётся. Чонгук повернулся к ним. Его лицо было неподвижным, как маска, но в глазах горел огонь — не безумный, а холодный, расчётливый. — Тогда мы сделаем так, чтобы он сам захотел подойти. Мы приманим его. Силой, на которую он не сможет не клюнуть. — Чем? — спросил Сокджин. Чонгук взял со свечного столика небольшое серебряное зеркальце, посмотрел в него на свой шрам — туда, где кровь Техёна оставила розовый след на щеке. — Мной, — сказал он. — Я — его цель. Я — его игрушка. Так пусть играет. Но на моём поле.***
На рассвете Чонгук, Чимин и Юнги вышли из церкви. Сокджин остался — готовить оборону, собирать людей, точить осиновые колья. Дождь кончился, но небо было всё таким же низким, серым, и над лесом висела дымка, похожая на дым от костра. — План такой, — сказал Чонгук, застёгивая на ходу ремни с оружием. — Мы идём к старой мельнице. Там, по словам Чимина, видели странные тени вчера ночью. Если граф охотится на одиночек, он может вернуться. Мы будем ждать. — Ты хочешь устроить засаду? — спросил Юнги. — На вампира, который останавливает пули взглядом? — Я хочу, чтобы он увидел меня. Я хочу, чтобы он подошёл. И тогда я всажу ему этот кинжал в сердце. Чонгук коснулся кинжала из когтя медведя, висевшего на поясе. Лезвие скрывала ножны с освящёнными рунами, и даже сквозь кожу Чонгук чувствовал холод — не металла, а древней силы, способной резать вампирскую плоть. — Если он подойдёт, — медленно произнёс Чимин, — ты должен будешь сделать это быстро. Без разговоров. Без сомнений. — Я знаю. Они пошли к мельнице. Дорога вилась вдоль ручья, вода в котором была чёрной — дождь смешался с золой и пеплом, и теперь ручей напоминал кровеносный сосуд, текущий по телу земли. Мельница стояла на отшибе, в низине, окружённая старыми ивами. Её колесо не вращалось, лопасти обросли тиной, и вся она напоминала скелет, обтянутый прогнившей кожей. Внутри пахло плесенью и мышами. — Занимайте позиции, — скомандовал Чонгук. — Чимин — на галерее, сверху. Юнги — у окна, спиной к стене. Я — в центре на видном месте. — Один в поле не воин, — сказал Юнги, но послушно пошёл к окну, натягивая тетиву. Чонгук остался один. Он сел на старый мешок с мукой, положил руки на колени и закрыл глаза. В темноте — за веками — он снова увидел Техёна. Тот стоял на троне, улыбался, протягивал руку. И Чонгук чувствовал, как его собственная рука тянется в ответ — не по воле, а как будто кто-то другой, живущий глубоко в костях, узнал родное. — Нет, — прошептал он, открывая глаза. — Ты не мой брат. Ты не мой друг. Ты — чудовище, и я тебя убью. Тишина. А потом — шаги. Мягкие, почти неслышные, но от них по спине побежали мурашки. Шаги были снаружи, с той стороны, где ива склоняла ветви к земле, как старая плакальщица. Чонгук встал. Кинжал вылетел из ножен без звука. — Выходи, — сказал он в темноту. Из тени выступила фигура. Не Техён. Мужчина лет тридцати, в крестьянской одежде, с пустыми глазами и открытым ртом. На его шее пульсировало алое пятно — свежее, ещё влажное. Он шёл, шатаясь, и тянул к Чонгуку руки, как слепой, ищущий стену. — Помоги… — прохрипел он. — Он сказал, ты поможешь… Он сказал, что ты мой брат… — Стой! — крикнул Чонгук. — Не подходи! Но мужчина не слушал. Он двигался быстрее, чем позволяли его изношенные сапоги, и в его глазах горел не страх, а восторг. — Он сказал… поцелуй меня… как он целует тебя… я хочу умереть, как ты умирал… с улыбкой… — Чимин! — заорал Чонгук. С галереи сорвалась стрела — серебряная, с калёным наконечником. Она вошла мужчине в плечо, но он даже не вздрогнул. Просто упал на колени, схватился за рану и засмеялся — тонко, истерично, как безумный. — Он сказал, ты придёшь… и я увижу, как ты красиво умираешь… но ты не умер… тогда я умру за тебя… Мужчина вырвал стрелу из плеча, разорвав мышцы, и — Чонгук не успел моргнуть — вонзил её себе в горло. По самую рукоятку. Кровь брызнула чёрным фонтаном. Тело рухнуло на пол мельницы, дёрнулось несколько раз и затихло. Над ним, как нимб, закружились мухи — откуда они взялись зимой? — и вдруг разом упали замертво. Чонгук стоял, не в силах пошевелиться. Пальцы, сжимавшие кинжал, побелели. В ушах стучала кровь — его собственная, быстрая, горячая. — Это послание, — сказал Юнги, выходя из укрытия. Он был бледен, как тот мёртвый крестьянин. — Он не пришёл сам. Он прислал нам вестника. Чтобы мы знали: он может заставить любого — ребёнка, старика, здорового мужика — убить себя по одному слову. — Или убить нас, — добавил Чимин, спускаясь по лестнице. Серебряный арбалет в его руках дрожал. — Чонгук, это была ловушка. Он хотел, чтобы мы увидели, на что способен. Чонгук опустился на колени рядом с телом. Закрыл мёртвому глаза — пустые, выпотрошенные, с точёными зрачками. Потом встал и вышел из мельницы. На пороге он остановился. В воздухе пахло геранью. Сладко, удушливо, как в замке. И на перилах мостка, ведущего к ручью, лежала одна чёрная роза. Свежая. С каплей росы, которая на самом деле была чьей-то кровью. — Он был здесь, — прошептал Чонгук. — Стоял на этом самом месте. Смотрел, как мы входим. Смотрел, как тот человек убивает себя. И улыбался. — Откуда ты знаешь? — спросил Юнги. Чонгук поднял руку. На его пальцах — там, где он касался перил — остался красный маслянистый след. Не кровь. Губы. Отпечаток губ, каким оставляют на теле жертвы. — Он поцеловал перила, — сказал Чонгук, вытирая пальцы о снег. — Прямо перед тем, как уйти. Он знал, что я дотронусь. В лесу, где-то между ивами, раздался смех. Тихий, бархатный, с хрипотцой. И стих так же внезапно, как начался. — Охота началась, — произнёс Чимин, крестясь. — И мы — не охотники. Мы — дичь. Чонгук сжал кинжал так, что лезвие звякнуло о гарду. — Тогда будем дичью, которая кусается, — ответил он и пошёл обратно в деревню, не оглядываясь на чёрную розу, которая уже увяла, превратившись в горстку пепла. Сзади, над лесом, взошла вторая луна — кроваво-красная, как свежий порез. И в её свете трое охотников выглядели как три тени, которые уже не принадлежат себе. Они вернулись в деревню к полудню, но солнце так и не показалось. Небо висело серой простыней, а воздух стал плотным, как перед грозой, — только вместо озона пахло гарью и гнилью. У церкви Святой Екатерины их встретил Сокджин с перекошенным лицом. — Пришла весть, — сказал он, протягивая Чонгуку мятую бумагу. — Час назад. Гонец прискакал на взмыленной лошади, едва не упал с седла. Ваш кардинал — Хосок — выехал из Сибиу вчера вечером. Карета на полпути к нам. За ними... за ними охотятся. Чонгук развернул бумагу. Чернила расплылись от дождя, но слова можно было разобрать: «Нападение. Северная дорога, в трёх милях от старой мельницы. Все мертвы. Кардинал в плену. Приходите, если ещё живы». Подписи не было — только отпечаток пальца в крови. — Это ловушка, — сказал Юнги, заглядывая через плечо. — Чистая, открытая, без дураков. Он хочет, чтобы мы пришли. — Мы придём, — ответил Чонгук, пряча письмо за пазуху. — Но не так, как он ждёт. Он зашагал к конюшне, на ходу проверяя револьверы. Чимин побежал за ним, натягивая плащ. Юнги, выругавшись, подхватил арбалет. — Ты в своём уме? — крикнул оружейник. — Он прямо сказал — «приходите, если ещё живы». Это не приглашение. Это казнь. — Кардинал не должен умирать, — ответил Чонгук, выводя из стойла вороного жеребца. — Хосок — единственный в Ватикане, кто поддерживает наш отряд. Без него нам перекроют финансирование, лишат серебра, и мы останемся с голыми руками против стаи. — Лучше с голыми руками, чем без головы, — буркнул Юнги, но полез в седло. Чимин уже был на коне. Он посмотрел на небо — там, за тучами, угадывалась вторая луна, едва заметная даже днём. — Он ждёт нас, — повторил Чимин. — И он знает, что мы едем. Но мы тоже знаем, что он ждёт. Может, это и есть наш шанс — ударить, когда он уверен в своей победе. — Или наш смертный приговор, — закончил Юнги. — Но спорить бесполезно. Поехали. Они вылетели из деревни на трех лошадях, поднимая комья чёрной грязи. Лес сомкнулся за их спинами, как пасть, и утро перестало существовать — наступили сумерки, которые тянулись бесконечно, как агония. Северная дорога петляла между скалами, огибая пропасти, на дне которых шумела река с чёрной водой, похожей на жидкий уголь. Чем дальше они ехали, тем сильнее пахло гарью, и не гарью — палёной плотью. Первое тело они увидели за четверть мили до места. Оно лежало на обочине, лицом в грязь, и было неестественно скручено — ноги вывернуты назад, руки сломаны в локтях, как у марионетки, которую бросили в угол. На шее — не поцелуй, а рваная рана, будто кто-то вцепился зубами и рвал, пока не отделил голову от туловища. Но голова была на месте, просто висела на лоскуте кожи. — Это не наш граф, — сказал Чимин, спешиваясь. — Слишком грубо. Кто-то другой. — Или он разозлился, — предположил Юнги, осматривая следы на земле. — Видите? Три пары ног. Один волочил второго. А третий... третий стоял и смотрел. Они пошли дальше, ведя коней в поводу. Дорога поднималась в гору, и оттуда, сверху, доносился звук — не ветер, не звериный вой, а тихий, равномерный скрип. Как колыбельная, которую поёт старая нянька, укачивая мёртвого младенца. Когда они вышли на перевал, картина открылась вся, без утайки. Карета кардинала лежала на боку, втоптанная в грязь. Четыре лошади — серые в яблоках — были мертвы. Две лежали с перерезанным горлом, третья — с вырванным сердцем, которое валялось в трёх шагах, ещё тёплое, с торчащими сосудами. Четвёртая, самая крупная, висела на постромках, задрав ноги, и из её брюха свисали внутренности, похожие на грязные верёвки. Тела охраны — шестеро гвардейцев в белых мундирах с золотым шитьём — были разбросаны вдоль кювета, как мешки с костями. Ни одного укуса на шеях. Ни одной колотой раны. Только сухая, сморщенная кожа, туго обтягивающая черепа, и глаза — открытые, выпотрошенные, обращённые в небо. — Высушены, — прошептал Чимин, опускаясь на колени возле ближайшего трупа. — До последней капли. Даже костный мозг выпит. Я такого никогда не видел. — Это не питьё, — сказал Юнги, который обошёл карету и замер у заднего колеса. — Это ритуал. Гляньте. Они подошли. На серой дверце кареты, выкрашенной чёрными лаковыми буквами, кто-то выцарапал ногтем одно слово: «ИГРА». — Он ждёт нас, — произнёс Чонгук, медленно поворачиваясь. — Он здесь. — Где? — спросил Чимин, хватаясь за арбалет. — Везде. И тут из темноты, откуда-то сверху, с ветки векового дуба, нависавшего над дорогой, раздался голос. Тихий, бархатный, с хрипотцой — тот самый. — Не везде, охотник. Только там, где ты смотришь. А ты смотришь в нужном направлении. Я горжусь. Они подняли головы. На ветке, почти невидимый в сгущающихся сумерках, сидел Техён. Одна нога свешивалась вниз и слегка покачивалась в такт невидимой мелодии. На нём была только белая льняная рубашка, расстёгнутая почти до пояса, и чёрные брюки. Босой. Волосы мокрые, как после купания, и в них запутались листья — не сухие, а свежие, зелёные, будто он только что вышел из лета, хотя на дворе стояла зима. Он улыбался. — Ты убил их, — сказал Чонгук, сжимая кинжал. — Я накормил их, — поправил вампир, перекидывая ногу через ветку и садясь верхом, как на лошадь. Теперь он раскачивался, как ребёнок на качелях, и его тень металась по земле, касаясь каждого мёртвого тела. — Последний ужин. Роскошный. Вино, жаркое, женские ласки — я дал им всё, о чём они мечтали, прежде чем закрыть глаза. А твой кардинал... он жив. Пока. — Где он? — спросил Чимин, наводя арбалет. Техён посмотрел на него с ленивым любопытством, как кот, который не решил ещё, стоит ли играть с мышью или просто съесть. — В моём замке, разумеется. В подвале. Ест свой ужин. Не волнуйтесь, я не пью священников — у них кровь с привкусом вины, отвратительно. Но он будет моим гостем до тех пор, пока ты, Чон Чонгук, не придёшь за ним. Не сегодня. Слишком легко. Иди, собери своих людей. Достань новое оружие. Помолись, если вы ещё верите в того, кто вас создал. А потом — приходи. Я открою ворота. Он спрыгнул с ветки. Бесшумно, как лист, падающий на стекло. Приземлился на корточки, выпрямился, отряхнул колени. Босые ступни стояли в луже крови, но кровь не прилипала — она откатывалась, будто боялась осквернить. — Ты пришёл за нами? — спросил Чонгук, делая шаг вперёд, сокращая расстояние до удара кинжалом. — Я пришёл за тобой, — ответил Техён, не двигаясь. — Они — просто лишние. Как эти. — Он махнул рукой на мёртвых гвардейцев. — Я предлагал им уйти. Дважды. Они отказались. Пришлось высушить. Ты же знаешь, я не люблю жестокость. Только нежность. — Твоя нежность убивает, — прошипел Чонгук. — Всё, к чему я прикасаюсь, умирает, — согласился вампир. Его медовые глаза стали на мгновение серьёзными, почти печальными. — Это проклятие, охотник. Не выбор. Чонгук больше не ждал. Он рванул вперёд, выхватывая кинжал из когтя медведя. Лезвие описало дугу, целя в горло. Техён не уклонился — он просто сдвинулся на полшага, и удар скользнул по воздуху. Чонгук развернулся, ударил снова — на этот раз в грудь. Техён поставил блок предплечьем, и кинжал вонзился в плоть. Чёрная кровь брызнула на снег. Вампир даже не поморщился. Он посмотрел на свою руку, на длинный порез, из которого сочилась густая, дегтярная жидкость, и покачал головой. — Хорошо, — сказал он. — Ты меня коснулся. Первый за двести лет. Я даже забыл, как это больно. Спасибо, что напомнил. И вдруг его глаза из янтарных стали алыми. Удар пришёлся в грудь — не когтями, а ладонью, но с такой силой, что Чонгук отлетел на три метра, перекувыркнулся в воздухе и врезался спиной в ствол дуба. Кости хрустнули — одно ребро, второе, возможно, третье. Воздух вышибло из лёгких, в глазах потемнело, и на губах выступила кровь — алая, человеческая, горячая. — Чонгук! — закричал Чимин и нажал на спуск арбалета. Серебряный болт свистнул в воздухе. Техён поймал его в двух сантиметрах от лица, зажал между пальцами, покрутил, как сигару, и бросил на землю. — Не мешай, — сказал он Чимину, даже не повернув головы. — Иначе я сделаю с тобой то же, что с гвардейцами. А я не хочу. Ты нравишься моему охотнику. Он тебя уважает. Уважение — редкая вещь. Я не буду его лишать. Юнги выстрелил из-за кареты — сразу три болта, веером. Техён вздохнул и просто исчез из поля зрения. Болты вонзились в дерево, где он только что стоял. Он появился сбоку, у самого края пропасти, и скрестил руки на груди. — Вы упрямы, — заметил он. — Мне это нравится. Но сейчас не время для игр. Ваш охотник почти сломался. Идите к нему. Утешьте. Перевяжите. А завтра — подумайте, стоит ли приходить снова. Чонгук попытался подняться. Ребра горели огнём, и каждое движение отдавалось тошнотой. Но он встал. Выплюнул сгусток крови на снег и вытер рот рукавом. — Я убью тебя, — сказал он, едва шевеля губами. — Знаю, — ответил Техён. — Когда-нибудь. Но не сегодня. Сегодня ты уйдёшь, потому что я тебя отпускаю. А завтра — придёшь сам, потому что яд в твоей крови заставит тебя скучать по моему теплу. Он шагнул к Чонгуку. Те подняли оружие, но он их не заметил. Он подошёл вплотную к охотнику, протянул руку и дотронулся до его щеки — как тогда, в замке. Только теперь прикосновение было нежным, почти ласковым. — На коже остался мой след, — прошептал Техён. — Видишь, какой красивый? Розовый шрам в форме моих губ. Я хочу, чтобы ты носил его всегда. Как кольцо. Как обручальное кольцо, которого у нас никогда не будет. — Пошёл вон, — прохрипел Чонгук, но не отшатнулся. Не мог. Вампир улыбнулся — впервые по-настоящему, без насмешки, без театральности. Только усталость древнего существа, которое слишком долго ждало и слишком мало получило. — Иди, — сказал он. — Возвращайся в церковь. Молись своему богу, если он ещё слышит тебя. А завтра... завтра мы встретимся снова. Я буду ждать у алтаря. Он растворился. Не исчез, не телепортировался — просто стал тенью, слился с темнотой, и даже лунный свет не мог его удержать. Остались только запах герани, лужа чёрной крови на снегу и Чонгук, дрожащий и бледный, прижимающий руку к груди, где под кожей пульсировала чёрная вена — яд Техёна, который уже начал своё дело. Чимин и Юнги подхватили Чонгука под руки, почти волоком дотащили до лошадей. Усадили в седло, привязали ремнями, чтобы не упал. Он не сопротивлялся — только смотрел в одну точку, на тот край пропасти, где только что стоял вампир. — Он впустил в меня что-то, — прошептал Чонгук, когда они тронулись. — Чувствуете? Моя кровь стала горячей. Слишком горячей. Как будто внутри горит печь. — Яд, — сказал Юнги, натягивая поводья. — Я слышал о таком. Вампирская кровь, попавшая в рану, превращает человека в зависимого. Через три дня ты начнёшь испытывать мучительную тягу к нему. Ломку. Тело будет требовать его прикосновения. — Значит, у меня три дня, — ответил Чонгук, и в его голосе не было страха. Только упрямство. — Три дня, чтобы найти способ убить его до того, как я сойду с ума. Лес сомкнулся, скрывая карету с мёртвыми. Вторая луна поднялась выше, и в её красном свете тени деревьев стали похожи на пальцы, хватающие всадников за плечи. Где-то далеко, в стороне замка, завыл волк — но это был не волк. Слишком низкая нота. Слишком долгая. Слишком человеческая. Чонгук сжал луку седла так, что ногти впились в кожу. На его щеке всё ещё горел след от поцелуя вампира — розовый, как шрам от первого причастия, которое не спасает, а проклинает. Они въехали в деревню, когда колокол церкви Святой Екатерины пробил полночь. Чимин первым спешился, помог Чонгуку слезть. Тот чуть не упал — ноги не держали, и только железная воля удержала его вертикально. Из церкви вышел Сокджин, увидел их лица и не задал ни одного вопроса. Только подхватил Чонгука под руку и повёл внутрь, к алтарю. — Ложитесь, — сказал он. — Я попробую изгнать яд. — Не надо, — ответил Чонгук, садясь на ступени. — Пусть остаётся. Он сказал, что придёт завтра к алтарю. Я хочу встретить его здесь. На святой земле. — Ты не можешь быть настолько безумным, — прошептал Сокджин. — Могу, — ответил Чонгук, закрывая глаза. — Потому что я уже не уверен, что охочусь на него. Может быть, это он охотится на меня. И, кажется, я начинаю получать удовольствие от погони. В церкви погасли все свечи, кроме одной — у самого алтаря. И в её свете Чонгуку почудилось, что на ступенях, напротив него, сидит кто-то второй. Бледный, босой, с янтарными глазами. — Ты уже здесь, — прошептал Чонгук. — Я всегда здесь, — ответил голос в его голове. — Спи, охотник. Сны будут сладкими. Я обещаю. Чонгук уснул сидя, положив голову на холодный камень алтаря. И ему приснился замок Чёрной Розы, полный чёрных роз, и человек в белом, который танцевал с ним вальс, хотя музыки не было. А наутро на левом предплечье Чонгука, там, где кровь Техёна смешалась с его собственной, проступил рисунок — не руна, не шрам, а изящная роза с длинным шипом. Чёрная. Живая. Охота только начиналась.***
Чонгук спал на холодном камне алтаря, и сны его были такими яркими, что он не мог понять, где явь, а где морок. Ему снился замок — не чёрный, не страшный, а залитый тёплым светом, с распахнутыми окнами, в которые влетал ветер, пахнущий геранью и мёдом. Снился кто-то, кто гладил его по волосам и пел колыбельную на языке, которого Чонгук не знал, но каждое слово понимал сердцем. «Спи, моя радость, усни. Я буду ждать тебя на краю тьмы…» — Чонгук. Проснись. — Голос Чимина был резким, как пощёчина. Он открыл глаза. Церковь Святой Екатерины встретила его серым утренним светом, который сочился сквозь витражи — скудный, болезненный, похожий на светильный газ. Свечи догорели, оставив после себя лужицы воска на каменных плитах. В воздухе пахло ладаном и чем-то ещё — сладковатым, приторным, знакомым. — Ты говорил во сне, — сказал Юнги, стоя у колонны с арбалетом наготове. — На чужом языке. На том, на котором он говорил с тобой в замке. — Не может быть, — прошептал Чонгук, пытаясь сесть. Тело слушалось плохо: мышцы ныли, суставы горели, а в груди, под рёбрами, пульсировало что-то горячее, как уголёк. — Посмотри на свою руку, — велел Чимин. Чонгук опустил взгляд. Левое предплечье, там, где вчера не было ничего, украшала чёрная роза — нарисованная не краской, не татуировкой, а проступившая изнутри, будто жила под кожей сложилась в этот рисунок. Лепестки были чёткими, с прожилками, и даже шип выделялся — маленький, но острый, Чонгук провёл по нему пальцем и отдёрнул: шип был настоящим, он проколол кожу, и из ранки выступила капля крови — не алой, а тёмно-вишнёвой, почти чёрной. — Яд поднимается выше, — сказал Сокджин, подходя с раскрытой книгой в руках. — Он уже достиг локтя. Если дойдёт до плеча — вампир сможет управлять твоим телом. Если до сердца — ты либо умрёшь, либо обратишься. — У нас есть время? — спросил Чонгук. — Меньше дня, — ответил священник. — Вы решили остаться в церкви. Это правильно. Святая земля замедляет распространение яда, но не останавливает его. Нужно изгнание. Полное. Exorcismus sanguinis — изгнание крови. — Ты умеешь это делать? — спросил Юнги. Сокджин помедлил. Его веснушчатое лицо в утреннем свете выглядело бледным, как у покойника, а под глазами залегли тени от бессонной ночи. — Я читал об этом. В книгах, которые запрещено читать. Во Франции, в аббатстве Сен-Маглуар, сохранились манускрипты времён Чёрной смерти. Там описывается ритуал. Но я никогда его не проводил. — А кто проводил? — спросил Чимин. — Никто. Потому что после ритуала остаются живыми только двое из десяти. Остальные умирают от боли или сходят с ума от видений. Чонгук медленно поднялся. Алтарный камень был холодным, но его тело — горячим, как печь. Он чувствовал, как чёрная вена пульсирует в такт сердцу — не его сердцу, а чужому, которое билось где-то в замке, за много миль отсюда. — Делай, — сказал он. — Если я умру, сожжёте тело дотла. Не хороните. Не дайте ему шанса выкопать меня и поцеловать снова. — А если ты сойдёшь с ума? — спросил Юнги. — Тогда пристрелите меня серебром. Обещайте. Он посмотрел на Чимина. Тот отвёл глаза. Потом кивнул. — Обещаю. Сокджин велел раздеть Чонгука до пояса и уложить на мраморную плиту алтаря лицом вверх. Камень был исцарапан — на нём остались следы от ножей, от огня, от копоти бесчисленных свечей. Каждый священник, служивший здесь, оставил частицу себя в этом алтаре, и теперь, когда Чонгук прижался к нему спиной, он чувствовал чужую боль — столетия молитв, покаяний, страхов. — Свяжите его, — приказал Сокджин. — По рукам и ногам. Серебряными цепями. — Зачем? — удивился Чимин. — Потому что во время экзорцизма он будет вырываться. Не от боли — от того, что увидит. Яд будет показывать ему то, что он больше всего боится потерять. И то, что он больше всего хочет получить. Чонгука привязали. Лодыжки — к подножию алтаря, запястья — к его краям. Серебро холодило кожу, и от этого холода чёрная роза на предплечье вздрогнула — лепестки сжались, как от боли. — Юнги, стань у дверей. Никого не впускай. Даже если кто-то будет кричать моим голосом или голосом Чонгука — не верь. Демоны любят подражать. — А если придёт он? — спросил Юнги. — Вампир? Сокджин помолчал. — Тогда мы умрём. Но святая земля не даст ему войти раньше сумерек. А сумерки через десять часов. У нас есть десять часов, чтобы спасти охотника. Он взял медную чашу, налил в неё святой воды, добавил три капли своей крови и щепотку пепла от сожжённой в Пасху свечи. Жидкость зашипела, пошла пузырями, а потом стала прозрачной, как слеза. — Я начну, — сказал Сокджин. — Чонгук, смотри на распятие. Не закрывай глаза. Что бы ты ни увидел — не закрывай. Чонгук уставился на деревянное распятие, висевшее над алтарём. Христос на нём был не страдающим, а спокойным — с опущенными веками, с лёгкой улыбкой на губах, как будто он уже знал, что воскреснет. — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, — начал Сокджин на латыни. Голос его дрожал, но креп. — Omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii… Чонгук почувствовал, как чёрная вена на руке задергалась. Будто внутри забилась змея, пытаясь вырваться на волю. Он закусил губу, чтобы не закричать. — …ut discedas ab hoc plasmate Dei… И вдруг мир перевернулся. Вместо церковного свода Чонгук увидел небо — чёрное, беззвёздное, и на нём две луны. Одна — жёлтая, как старый зуб, вторая — алая, как рана. Между ними раскачивалась фигура на верёвке. Чонгук узнал её. Это был его старший брат — тот, кто погиб в лесу, когда Чонгуку было десять. Брат открыл глаза и прошептал: «Ты виноват. Ты убежал, а меня оставил». — Это не ты, — прошептал Чонгук, но слёзы уже текли по щекам. — Ты не мой брат. — Он — не твой брат! — крикнул Сокджин, и голос его прорвался сквозь шум, как луч фонаря в тумане. — Это ложь! Смотри на распятие! Чонгук перевёл взгляд. Но распятие исчезло. Вместо него над алтарём висела чёрная роза — такая же, как на его руке, только огромная, с колючками толщиной в палец. Из центра розы сочилась кровь и капала на лицо Чонгука — густая, тёплая, с запахом герани. — Не сопротивляйся, — раздался голос Техёна. Он не был громким — он был везде, шёпотом, как ветер в листве. — Позволь мне войти. Я не сделаю тебе больно. Я только разожму эти цепи. Мы выйдем вместе. Я покажу тебе ночь — настоящую ночь, без страха, без одиночества. Чонгук дёрнулся, пытаясь вырвать руки. Серебряные цепи впились в кожу, оставляя красные следы. Из чёрной розы на предплечье брызнула кровь — теперь уже алая, своя, человеческая. — Не слушай! — закричал Сокджин, плеская святой водой на грудь Чонгука. Вода зашипела, как масло на сковороде, и чёрные вены на шее вздулись, засветились багровым. — Exorcizamus te! Из раны на предплечье вырвался чёрный дым. Он закрутился в воздухе, принимая форму лица — Техёна, злого, с горящими алыми глазами, с оскаленными клыками. Дым завыл — низко, по-звериному, и бросился на Сокджина. Священник отшатнулся, но Чимин успел прикрыть его своим телом, и дым разбился о серебряный крест на груди Чимина, рассыпавшись на тысячу мелких капель, которые зашипели на каменном полу. — Ещё, — прохрипел Чонгук. — Не останавливайся. Сокджин продолжил молитву. Его голос сорвался на фальцет, потом упал до шёпота, но он не замолкал. Он читал заклинания на древнегреческом, на арамейском, на языке, которого никогда не слышал, но который всплывал из глубин памяти, как будто его диктовал кто-то невидимый, стоящий за плечом. На третий час экзорцизма Чонгук перестал различать явь и видения. Он видел себя со стороны — лежащего на алтаре, с чёрными венами, пульсирующими в такт чужому сердцу. Рядом с ним, на коленях, стоял Техён. Не призрак, не дым — живой, босой, в мокрой рубашке. Он держал в руке сердце Чонгука и сжимал его. — Чувствуешь? — спросил вампир. — Я могу остановить его в любое мгновение. Или заставить биться быстрее. Как ты хочешь? — Это неправда, — прошептал Чонгук. — Правда, — ответил Техён и сжал сердце сильнее. Чонгук закричал от боли, настоящей, физической, разрывающей грудь. — Остановите! — закричал Чимин. — Он умирает! — Нет, — сказал Сокджин, и его голос был спокойным, как у человека, который уже переступил черту отчаяния. — Он видит то, что яд показывает ему. Если мы остановимся, он умрёт по-настоящему. Продолжаем. Он взял серебряный нож — маленький, ритуальный — и провёл им по чёрной розе на предплечье Чонгука, разрезая кожу вдоль каждого лепестка. Кровь хлынула — не алая, не чёрная, а цвета охры, с золотыми искрами. Из раны вырвался не дым, а целый рой бабочек — чёрных, с красными глазами на крыльях. Они заметались по церкви, ударяясь о стены, о витражи, и каждый удар звучал как колокольный звон. Сокджин продолжал резать. Лепесток за лепестком. Шип за шипом. Когда остался последний, самый большой, в центре розы, он замешкался. — Если я разрежу это, — сказал он, — яд выйдет. Но он может забрать с собой часть его души. Чонгук может остаться без эмоций. Без способности любить. Или бояться. — Режь, — выдохнул Чонгук, едва шевеля губами. — Любовь мне не пригодится. А страх... страх я уже забыл. Сокджин полоснул. Крик Чонгука был таким, что в церкви вылетели стёкла из двух окон. Чимин зажал уши и упал на колени. Юнги у дверей замер, сжимая арбалет так, что треснуло дерево. Из раны хлынула чёрная смола — густая, вонючая, живая. Она скопилась над алтарём, застыла на секунду, а потом рухнула вниз, расплескавшись по полу лужей. В луже отражались лица — все, кто умер от поцелуев Техёна. Лесоруб, женщина, ребёнок, мясник, священник. Они смотрели на Чонгука пустыми глазами и молчали. А потом лужа испарилась. Вместе с ней исчез и дым, и бабочки, и голос Техёна. Остались только тишина, запах серы и Чонгук, бледный, мокрый от пота и крови, с повязкой на предплечье, из-под которой не сочилось ничего — ни капли. — Жив, — прошептал Сокджин и упал на колени. — Он жив. Чонгук открыл глаза. Под веками всё ещё мелькали тени, но он знал — они уйдут. Вместе с ядом. Вместе с розой. — Я слышал его, — сказал он, глядя в потолок. — До самого конца. Он не кричал. Он сказал: «До встречи, охотник. Мы ещё поцелуемся». — Это были галлюцинации, — сказал Чимин, помогая ему сесть. — Не знаю, — ответил Чонгук, нащупывая на шее крест. Крест был горячим, как будто его держали в огне. — Я больше ничего не знаю. Они перевязали Чонгука, напоили его вином, смешанным с миррой, и уложили на скамью у стены. Чимин сидел рядом, держа его за руку и проверяя пульс каждые пять минут. Юнги сменил разбитые стёкла на доски, заколотив окна крест-накрест. Сокджин ушёл в ризницу — его тошнило, и он не хотел, чтобы кто-то видел, как священник плачет. К вечеру Чонгук пришёл в себя настолько, что смог сидеть. Он посмотрел на своё предплечье. Роза исчезла, но остался тонкий шрам — не красный, не чёрный, а белый, как старый рубец, и на ощупь холодный, как лёд. — Он вернётся? — спросил Юнги. — Яд изгнан, — сказал Сокджин, выходя из ризницы с красными глазами. — Но связь осталась. Чонгук, ты чувствуешь его? Где-то глубоко, под рёбрами? Чонгук закрыл глаза. И почувствовал — далеко, за лесом, за горами, в чёрном замке, сидит кто-то на подоконнике и смотрит в сторону церкви. Скучает. Ждёт. — Чувствую, — признал он. — Значит, экзорцизм не полный, — вздохнул Сокджин. — Яд вышли, но его кровь осталась в твоей. Ты никогда не будешь полностью человеком. Ты будешь слышать его мысли на расстоянии. Чувствовать его настроение. Может быть, даже видеть его сны. — Ты хочешь сказать, что я стал... полукровкой? — спросил Чонгук, и голос его был спокоен. — Нет. Но ты больше не чистый охотник. Ты — тот, кого он пометил. И эта метка будет с тобой до смерти. Или до его смерти. Чонгук встал с лавки, подошёл к заколоченному окну и прижался лбом к доскам. За ними, сквозь щели, виднелась вторая луна — алая, насмешливая, всё такая же. — Тогда я выживу, — сказал он. — И я убью его. Не потому, что он монстр. А потому, что он выбрал меня. А я не выбирал его. Чимин хотел что-то сказать, но промолчал. Он видел, как пальцы Чонгука, лежащие на подоконнике, гладят дерево — нежно, почти ласково, как будто гладят чью-то щёку. Будто он уже скучает по тому, кого обещает убить. Снаружи, в лесу, завыл волк. Или не волк. Чонгук улыбнулся — впервые за много дней — и убрал руку. — Завтра идём в замок, — сказал он. — Не ждать, пока он придёт. Напасть первыми. — Ты не готов, — сказал Юнги. — Никогда не буду готов, — ответил Чонгук, поворачиваясь к ним. В его чёрных глазах горели золотые искры — не отражение свечей, а что-то новое, чужое, опасное. — Но если я не пойду сейчас, то через месяц буду ползать к нему на коленях и просить, чтобы он меня укусил. Лучше умереть стоя, чем жить на коленях. — Это не смерть, — тихо сказал Сокджин. — Это может быть вечность. С ним. — Тогда вечность будет короткой, — ответил Чонгук и пошёл чистить револьверы. В церкви снова зажглись свечи, и их свет упал на шрам на предплечье — белый, тонкий, в форме розы без лепестков. Похожий на след от поцелуя, который был дан так давно, что кости уже истлели, а кожа помнит.***
Когда Чонгук уснул — на этот раз без снов, глубоким, похожим на обморок сном — Сокджин позвал остальных в ризницу. — Я не всё вам рассказал, — сказал он, зажигая масляную лампу. Пламя дрожало, отбрасывая на его веснушчатое лицо жёлтые блики. — В подвале церкви есть хранилище. Там лежат книги, которые прибыли с первыми монахами триста лет назад. Большинство — на латыни, греческом, древнекорейском. Я перебирал их ночами, искал хоть что-то о древних вампирах. Нашёл. — Нашёл что? — спросил Чимин, зябко кутаясь в плащ. Церковь промёрзла насквозь, и даже кадильный дым не мог согреть воздух. — Дневник. Ему почти двести лет. Принадлежал человеку, который жил в этих местах и тоже был охотником. Его звали… Чон Чонгук. — Тёзка, — сказал Юнги. — Бывает. — Не просто тёзка. Посмотрите. Сокджин достал из-под амвона кожаный мешок, перевязанный веревкой с серебряной нитью. Развязал, вытащил книгу — толстую, в чёрном переплёте, с медными уголками. Страницы были жёлтыми, хрупкими, с подпалинами на краях — будто их пытались сжечь, но не смогли. И по корешку, едва различимыми буквами, было вытиснено одно слово: «Память». — Я открыл её наугад, — сказал Сокджин, бережно перелистывая. — И нашёл вот это. Он развернул книгу на середине. Текст был написан на древнекорейском с примесью латыни — витиеватым почерком, с кляксами и помарками, как будто автор писал в спешке, оглядываясь на дверь. Чимин наклонился, прочитал вслух: «12 лета лунного. Я, охотник Чон Чонгук, записываю это перед смертью. Граф Техён из рода Чёрной Розы проклят не за убийства, а за любовь. Он полюбил смертного. Меня. В прошлой жизни я был тем, кого он поцеловал в ночь смерти. Но вместо того, чтобы выпить до дна, он разделил свою кровь со мной — и обратил не против моей воли, а по моей просьбе. Я хотел быть с ним вечно. Но церковь нашла нас. Меня убили серебряным колом, а его заточили в замке, наложив проклятие «Две луны»: тот, кто убьёт другого, превратится в пыль; тот, кто полюбит, возродится вновь. Век за веком мы встречаемся. Я забываю, кто я, но он помнит всегда. Если ты читаешь это, значит, цикл начался снова. Не пытайся убить его. Пытайся вспомнить». В ризнице стало тихо. Даже лампа перестала потрескивать. — Это легенда, — первым нарушил молчание Юнги. — Сказки для монахов, чтобы они не совались в замки. — Тогда почему на последней странице вот это? — спросил Сокджин, переворачивая листы. Чимин взял книгу в руки. На последнем листе, в самом низу, был рисунок. Углём или пеплом — чёрный, чуть смазанный. Профиль человека: чёткая линия подбородка, чёлка, падающая на глаза, изгиб бровей. Тот же разрез глаз, те же губы, чуть приоткрытые. Под рисунком — подпись, сделанная тем же почерком, но более твёрдой рукой: «Моему единственному охотнику. В этой жизни и в следующей. — Т.» И ещё одна строка, наискось, будто автор торопился: «Он придёт за тобой снова. Не сопротивляйся. Это бесполезно». — Чонгук должен это увидеть, — сказал Чимин, закрывая книгу. — Но не сейчас. Он спит. — Он должен увидеть это до того, как пойдёт в замок, — возразил Сокджин. — Если проклятие правда, он не сможет убить графа. Они связаны. Смерть одного повлечёт смерть другого. — Или это ложь, которую вампир подсунул в церковные архивы, чтобы защитить себя, — ответил Юнги. — Мы не можем верить древней книге. Нужны доказательства. — Какие доказательства? — спросил Сокджин. — Хотите, чтобы Чонгук вонзил кол в сердце Техёна и посмотрел, рассыплется ли он сам в пыль? Если книга врёт — он будет мёртв. Если права — тоже мёртв. Нет, мы должны найти другой способ. — Какой? Сокджин помедлил. Потом вытащил из мешка ещё одну вещь — маленький свёрток из бересты, перетянутый жилой. Развернул. Внутри лежал зуб. Длинный, изогнутый, жёлтый от времени, с выгравированными на корне рунами. — Клык первобытного вампира, — сказал священник. — Того самого Намджуна, который создал проклятие «Две луны». Он хранился в алтаре как реликвия. Если приложить его к крови Чонгука, клык покажет, есть ли на нём проклятие. — Это колдовство, — нахмурился Юнги. — Церковь не одобряет. — Церковь здесь — это мы, — ответил Чимин, беря клык в руки. — И я хочу знать правду. Он вышел из ризницы и направился к скамье, где спал Чонгук. Тот лежал на боку, подложив под голову сложенный плащ. Дышал ровно, но неглубоко — сон его был лихорадочным, веки подрагивали, и иногда он что-то бормотал на том же чужом языке. Рядом с ним на полу стояла миска со святой водой — Сокджин велел поставить, чтобы отгонять ночные кошмары. Чимин опустился на колени, осторожно взял руку Чонгука. На предплечье белел шрам — тонкий, в форме розы без лепестков. Он прижал клык к этому шраму. — Проклятье, — прошептал он. — Если оно есть, клык нагреется. Сначала ничего не происходило. Потом — Чимин почувствовал, как зуб задрожал, как струна. Из рун на корне вырвался слабый синий свет, и клык стал горячим — обжигающе горячим. Чимин отдёрнул руку, но на ладони уже вздулся волдырь. Клык упал на пол, раскололся на две половинки, и из него выполз маленький серебристый червь — не живой, сотканный из дыма. Он прополз по камням к ноге Чонгука, коснулся его сапога и исчез. — Проклятие есть, — сказал Сокджин, подходя. — И оно сильное. Древнее. Сильнее, чем я думал. — Что теперь? — спросил Юнги. — Теперь… мы должны решить, убивать ли графа, зная, что Чонгук умрёт вместе с ним. Или искать способ снять проклятие, не убивая никого. — Ты видел, что делает этот вампир, — прошипел Юнги. — Дюжина трупов. Ребёнок. Священник. Он монстр. Монстров убивают. — А если монстр — это не он, а проклятие? — возразил Сокджин. — Если он тоже жертва? — Жертвы не пьют кровь невинных. — Он пьёт, потому что иначе умрёт. Первобытный Намджун создал его таким. А проклятие заставляет его каждую ночь искать Чонгука. Но Чонгук умирает и возрождается, и каждый раз граф остаётся один. Это пытка, Юнги. Двухсотлетняя пытка одиночеством. Чимин поднял с пола расколотый клык, завернул в тряпицу и сунул в карман. — Я ничего не буду решать без Чонгука, — сказал он. — Проснётся — покажем ему дневник. Пусть сам выбирает. — Он выберет смерть, — усмехнулся Юнги. — Он всегда выбирает смерть. — Может быть, в этот раз — нет, — ответил Чимин, взглянув на спящего охотника. Тот повернулся во сне, и его губы шевельнулись, складываясь в имя: «Техён…» Так тихо, что только Чимин услышал. Он не сказал никому. Чонгук проснулся через два часа, когда за окнами церкви начало сереть. Заколоченные доски пропускали тусклый свет, похожий на разбавленные чернила. Он сел, поморщился от боли в груди (рёбра ещё ныли), и увидел троих: Чимина, Юнги, Сокджина. Они сидели на скамьях напротив и смотрели на него с выражением, которое он видел только перед смертным приговором. — Что случилось? — спросил он, нащупывая револьвер. — Нападение? — Хуже, — сказал Чимин и протянул ему дневник. — Читай. Чонгук взял книгу. Жёлтые страницы хрустели, как сухие листья. Он читал медленно, иногда возвращаясь к строкам, перечитывая их по два-три раза. Когда дошёл до рисунка на последней странице, его лицо стало серым — не бледным, а именно серым, как пепел. — Это я, — сказал он, проводя пальцем по угольному профилю. — Это моё лицо. Как он мог нарисовать его двести лет назад? — Потому что он помнит, — ответил Сокджин. — Каждую твою жизнь. Каждое лицо. И он ждал, когда ты снова родишься, чтобы продолжить. — Продолжить что? Истязать? — Любить, — тихо сказал Чимин. Чонгук резко поднял голову. В его глазах сверкнула ярость — но не на них, а на то, что они сказали. — Вы хотите, чтобы я поверил, что я — перерождение какого-то древнего охотника, который сам попросил вампира обратить его? Что мы с Техёном — вечные любовники, которых разлучила церковь? Это бред. Это его магия, чтобы сбить меня с толку. — Клык первобытного подтвердил проклятие, — сказал Юнги. — Не магию. Не иллюзию. Проклятие «Две луны» висит на тебе. Если граф умрёт — умрёшь и ты. — Тогда я умру, — ответил Чонгук, вставая. — Но перед этим я убью его. Или он убьёт меня. Но я не позволю ему целовать меня ещё двести лет. Он застегнул плащ, проверил револьверы. Его движения были резкими, отрывистыми — как у зверя, который забился в клетку и грызёт прутья. — Куда ты? — спросил Чимин. — В замок. За кардиналом. И за ним. — Ты не сможешь его убить. — Смогу. У каждого вампира есть слабость. Если не серебро, не осиновый кол, не солнечный свет — значит, что-то другое. Я найду. — Его слабость — ты, — сказал Сокджин. — Ты — его единственная слабость. Только ты можешь причинить ему боль. Не физическую — душевную. Он боится, что ты отвергнешь его. Что ты не вспомнишь прошлые жизни и не захочешь его помнить. Чонгук замер. — Ты предлагаешь мне… полюбить его? Чтобы потом убить? — Я предлагаю тебе не врать себе, — ответил священник. — Ты чувствуешь его, даже когда он далеко. Ты носишь его шрам на щеке. Твоя кровь смешалась с его кровью. Вы связаны не только проклятием — вы связаны выбором. Ты выбрал его, когда попросил исцелить тебя. Он выбрал тебя, когда не убил. Чонгук посмотрел на свою ладонь, туда, где след от зубов — не вампира, а собственных, когда он кусал губу, чтобы не кричать — всё ещё алел. — Это не любовь, — сказал он. — Это зависимость. — Какая разница? — спросил Юнги. — Исход один. Ты либо умрёшь от его клыков, либо убьёшь его и умрёшь сам. Либо… найдешь способ снять проклятие. — Ты знаешь такой способ? — спросил Чонгук у Сокджина. Священник поколебался, потом кивнул. — В дневнике есть намёк. Чтобы снять проклятие «Две луны», нужно, чтобы первобытный, создавший его, отдал свою кровь добровольно. Или чтобы тот, на ком проклятие, добровольно умер от руки любимого, но не насильственно, а… с поцелуем. Вместо кола — поцелуй. Вместо серебра — принятие. — Это бред, — сказал Чонгук. — Это поэзия проклятия, — ответил Сокджин. — Его создал первобытный, который ненавидел любовь. Он хотел, чтобы влюблённые мучились вечно. А любой выход — самоубийство или убийство — превращал их в прах. Но если жертва примет смерть добровольно, с любовью… проклятие может распасться. — Ты предлагаешь мне умереть на его губах? — Чонгук усмехнулся. — Как те двенадцать? — Нет. Я предлагаю тебе предложить ему умереть на твоих. Вместе. Чтобы вы оба освободились. Чонгук долго молчал. Он подошёл к заколоченному окну, упёрся лбом в холодное дерево. За щелью виднелся замок — чёрный силуэт на фоне серого неба, с алыми окнами. — Я не верю в перерождение, — сказал он наконец. — Я не помню никаких прошлых жизней. Я — Чон Чонгук, охотник. У меня нет другой жизни, кроме этой. И в этой жизни я поклялся уничтожать монстров. — Даже если монстр — твоя судьба? — спросил Чимин. — Особенно если судьба, — ответил Чонгук. — Я не подчиняюсь судьбе. Я сам её делаю. Он повернулся к ним. Глаза его были сухими, но в них горел огонь — не безумный, не отчаянный, а тот, который зажигается, когда человек принимает решение идти до конца, даже если конец — пропасть. — Сегодня ночью я иду в замок. Вы остаётесь здесь. — Нет, — сказал Чимин. — Да, — отрезал Чонгук. — Я не возьму вас на смерть. Если проклятие правда, только я могу убить его. И только я могу умереть от его руки. Вам там делать нечего. — Ты дурак, — сказал Юнги, но в его голосе не было злости. Только усталость. — Ты всегда был дураком. — Знаю, — ответил Чонгук и улыбнулся — криво, одними уголками губ. — Поэтому вы меня и терпите. Он подошёл к алтарю, опустился на колени и перекрестился. Не перед распятием — перед старым, почерневшим образом Богородицы, который висел в углу. — Прости меня, — прошептал он. — Если я не вернусь. Если я вернусь не тем, кем был. Если я полюблю его… Прости. Никто не ответил. Только свеча у иконы мигнула, как будто кто-то невидимый выдохнул. Чонгук встал, накинул капюшон и вышел на паперть. Снег, чёрный от копоти, хрустел под ногами. Вторая луна уже поднялась, и в её свете его тень была двойной — одна обычная, вторая — с разорванными крыльями. — До рассвета, — сказал он, не оборачиваясь. И шагнул в лес, который ждал его.
