Selfish

Сцена едва возвышалась над полом, Ноа стоял в третьем ряду, сжимая в кармане мятую пачку сигарет, и смотрел на Элайджу. Тот был в своей стихии. Чёрная футболка была мокрой на груди, волосы прилипли ко лбу, пальцы сжимали микрофон так, будто это было единственное, что удерживало его на земле. Голос пробирал до костей — хриплый, надрывный, живой. Ноа знал каждую песню, каждую паузу, каждый жест. Знал его наизусть. Он смотрел на него не отрываясь и сегодня это было пыткой. Элайджа улыбнулся в зал — туда, где толпа визжала и поднимала руки. В груди Ноа кольнуло. «Глупо, — подумал он. — Глупо и мерзко. Глупые, мерзкие чувства». Он отвёл глаза, уставился на гитариста, затем на барабанщика, старался смотреть куда угодно, только не на Элайджу. Концерт закончился быстро. Или Ноа потерял счёт времени. Элайджа крикнул в микрофон «Спасибо, вы лучшие!», и свет погас, толпа зааплодировала. Кто-то направился к бару, кто-то — к выходу, несколько фанатов остались ждать у запасной двери. Элайджа вышел через пять минут, держа в руках маркер. Он стоял у края сцены, прижимая к груди бутылку воды, и раздавал автографы. Улыбался, обнимался, что-то говорил. Был вежливым, открытым, щедрым. Таким, каким Ноа привык его видеть. У нему подбежала девушка. Маленькая, с длинными русыми волосами, в чёрной рубашке и коротких шортиках. Она что-то крикнула, и Элайджа радушно распахнул объятия, в которые та тут же прыгнула, обхватив его ногами за талию, и он закружил её, смеясь. Ноа очень чётко вдруг осознал, что смотрит на неё с ненавистью. За то, что она может. За то, что ей позволено. Или за то, что Элайджа держит её так же, как держал его ни раз. Он не понимал точной причины. Он знал только одно — внутри него поднималась горячая, липкая волна, и он не мог её контролировать. «Да что со мной?! — подумал он со злостью. — Господи, она же просто фанатка. Они просто общаются. Он всегда так делает. Со всеми». С ним Элайджа был другим. Ближе и дальше одновременно. Ноа развернулся и пошёл к выходу. На улице было холодно, Ноа затягивался глубоко, чувствуя, как никотин растекается по венам, успокаивая, притупляя эмоции. Он смотрел на дверь клуба, из которой то и дело выходили люди, и ждал. Ждал, что Элайджа выйдет, заметит его, спросит, почему он пришёл вот так. Но Элайджа не выходил. За стеклом было видно, что он всё ещё там, в центре маленькой толпы фанатов, всё ещё смеётся, обнимается, раздаёт автографы. Та самая девушка всё ещё стояла рядом. Ноа докурил, раздавил бычок о стену и закурил следующую. Он знал, что не должен. Знал, что Ник будет орать из-за того, что их шкаф опять пропах табаком. Но сейчас было не до того. Он смотрел на свою руку, сжимающую сигарету, на длинные пальцы, которые помнили, как сжимали Элайджу, и чувствовал отвращение. К себе. К этой руке. К этой ревности, что кипела в груди и не давала дышать. «Почему я не могу быть нормальным? — подумал он. — Почему я не могу просто радоваться тому, что он счастлив? Почему я должен ревновать его к фанатке, к которой он через пять минут потеряет интерес?» Потому что Элайджа никогда не терял интерес к тем, кто дарил ему внимание. Он впитывал его, как губка, и светился, и Ноа завидовал этому свету. Хотел быть его источником. Хотел, чтобы Элайджа смотрел только на него. «Больной ублюдок, — сказал он себе. — Он тебе ничего не должен. Вы просто друзья. Друзья, которые один раз...» Мысль оборвалась. Потому что они просто... помогли друг другу. Так Элайджа это назвал. Это ничего не значило. Он выкурил третью сигарету, когда дверь клуба наконец открылась. Элайджа вышел не один — с той самой фанаткой. Они смеялись, держались за руки, и Ноа почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Ноа! — Элайджа заметил его, махнул рукой. — Какого чёрта?! Ты где пропадал? Мы тут с Эмили обсуждаем, где продолжить вечер. Идём с нами! «Эмили», — прозвучало в голове словно выстрел. Она улыбнулась Ноа, помахала, и в её улыбке не было ничего, кроме дружелюбия. Ноа затушил сигарету, подошёл к ним. Внутри всё кипело, но лицо его было спокойным — он научился этому за последние недели в попытке врать окружающим о том, что с ним всё нормально. — Привет. Нет, я пас, — сказал он. — Просто пришёл послушать. Устал. Поеду домой. Эмили посмотрела на него, и в её глазах вспыхнуло узнавание. — Погоди, — сказала она, щурясь. — Ты же... ты Ноа Себастьян? Из «Bad Omens»? Я видела ваше видео в интернете! Вы невероятные! Твой голос... Она говорила быстро, взахлёб, и Ноа почувствовал, как его щёки начинают гореть. Он не привык к такому вниманию — они играли в таких же маленьких клубах, как этот, и фанатами были в основном друзья и знакомые. — Спасибо, — выдавил он, пытаясь улыбнуться. — Приятно слышать. Элайджа стоял рядом, наблюдал, и на его лице играла странная усмешка. Он переводил взгляд с Ноа на Эмили, а в глазах был тёмный, торжествующий огонь. — Правда? — спросил он, обращаясь к Эмили. — Думаешь, у них есть будущее? — Ещё бы! — Эмили восторженно кивнула. — Однажды я услышу их живьем на разогреве у «Cane Hill», это будет... вау. Вы же позовёте их? — Однажды это мы будем играть у них на разогреве. Так и знай. — Элайджа улыбнулся и перевёл взгляд на Ноа. Эмили тоже снова посмотрела на Ноа, и в её взгляде появилось что-то ещё — не только фанатское восхищение, но и личный интерес. Ноа это заметил, но сделал вид, что не понял. — Ладно, — сказал он, чтобы сменить тему. — Бар так бар. Пойдём. Эмили оказалась болтливой и лёгкой, она задавала вопросы, смеялась, и Элайджа поддерживал разговор, но как-то странно — он постоянно смещал её внимание на Ноа. — Ты знаешь, Эмили, — сказал он, когда они заворачивали за угол, — Ноа ещё и пишет тексты. Сам. Все песни — его. — Правда? — Эмили посмотрела на Ноа с новым интересом. — Это невероятно. Ты, наверное, такой глубокий человек. — Не особо, скорее, зануда. Со мной почти всем скучно, — Ноа пожал плечами, чувствуя, как неловкость нарастает. Он не понимал, зачем Элайджа это делает. Зачем выставляет его напоказ, зачем смотрит на него этим странным, испытующим взглядом. В баре было шумно, накурено и душно. Друг Элайджи — лысый здоровяк, куда старше их всех — пожал им руки и провёл за столик в углу. Эмили села между Ноа и Элайджей, и Ноа тут же ощутил, как ее колено касается его ноги под столом. Она заказала пиво, Ноа взял воду со льдом и лимоном — не хотел напиваться. Элайджа заказал виски, откинулся на стуле, наблюдая. — А вы давно знакомы с Эли? — спросила Эмили, поворачиваясь к Ноа. — Несколько лет, — ответил Ноа. — Мы... друзья. — Лучшие друзья, — поправил Элайджа, и в его голосе прозвучало что-то, от чего у Ноа засосало под ложечкой. — Ноа — мой самый близкий человек. Эми улыбнулась, посмотрела на Элайджу, потом снова на Ноа. И Ноа вдруг понял, что она не знает, на ком остановить свой выбор. Ей нравились оба. И Элайджа, кажется, поощрял эту неопределённость. — Ты так талантлив, — снова обратилась она к Ноа, касаясь его пальцев. — И такой красивый. У тебя есть девушка? Ноа не собирался это обсуждать с незнакомкой. — Нет, — сказал он, аккуратно убирая руку. — Сосредоточен на музыке. — Вот это правильный подход, — Элайджа поднял стакан, усмехнулся. — Ноа у нас трудоголик. И большой романтик. Правда, малыш? «Малыш» — это слово обожгло воспоминаниями. Ноа посмотрел на Элайджу, и тот ответил ему долгим, насмешливым взглядом. — Правда, — выдавил Ноа, чувствуя, как внутри закипает злость. Не на Эмили, нет. На Элайджу. За эту игру. За то, что он делает. Эмили, кажется, не замечала напряжения. Она продолжала щебетать, задавать вопросы, и Ноа отвечал односложно, стараясь не смотреть на нее слишком долго, не давать ложной надежды. Элайджа вдруг встал. — Я сейчас вернусь, — сказал он. — Вы побудьте вдвоём. Ноа, развлеки Эми, она, всё-таки, гостья. И ушёл, оставив их наедине. Тишина повисла над столом. Эмили смотрела на Ноа, и в ее глазах читался вопрос. — Он странный, — сказала она тихо. — Но милый. — Да, — кивнул Ноа. — В этом весь он. — А вы точно просто друзья? — спросила она, и в её голосе прозвучала ревность смешанная с любопытством. — Точно, — Ноа заставил себя улыбнуться. — Просто друзья. Эмили расслабилась, снова заговорила о музыке, о группах, о фестивалях. Ноа кивал, поддакивал, но мысли его были далеко. Он думал об Элайдже. О том, зачем он это делает. Зачем подталкивает к нему эту девушку. Может, проверяет? Может, наслаждается? Или ему просто всё равно, кто будет рядом с ним, лишь бы это не создавало проблем? Элайджа вернулся через десять минут. — Ну что, поладили? — спросил он, садясь. — Да, — ответила Эмили. — Ноа замечательный. — Я знаю, — Элайджа посмотрел на Ноа, и в его глазах снова мелькнуло что-то тёмное, удовлетворённое. — Он у меня особенный. Ноа сжал пальцы в кулак под столом. Он не понимал этой игры. Не понимал, зачем Элайджа мучает его, зачем ставит в неловкое положение. Ему хотелось встать и уйти, но ноги не слушались. Элайджа поставил на столик поднос, на котором теснились десять стопок с мутноватой жидкостью, и в воздухе сразу запахло анисом и дешёвой горечью. Он выглядел довольным — разгорячённый после концерта, расслабленный, с той особенной ленивой грацией, которая появлялась у него во время затяжных вечеринок. — Наше подкрепление, — объявил он, водружая поднос на стол. — Давайте напьёмся! Эмили захлопала в ладоши, глядя на шоты с предвкушением. Ноа же инстинктивно отодвинулся на стуле, обхватив ладонями свой стакан с водой. Он не хотел больше этих мутных границ, этих смазанных вечеров, после которых разрывается голова и становится тошно на душе. — Я пас, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне завтра рано вставать. Вода — мой выбор. — Вода? — Элайджа поднял бровь, и в его глазах вспыхнул знакомый, насмешливый огонёк. — Серьёзно? Ты? Вода? — Ага, — Ноа кивнул, делая глоток из стакана в подтверждение своих слов. — Вода. Эмили переводила взгляд с одного на другого, всё ещё улыбаясь, но уже с лёгким недоумением. Она чувствовала напряжение, хотя и не могла его объяснить. Ноа же надеялся, что Элайджа оставит его в покое. Он не хотел сегодня терять контроль. Не хотел снова плыть в этом липком, сладком тумане, который всегда заканчивался одинаково — болью и стыдом. Элайджа взял одну стопку, другую, раздал их — себе, Эмили. Третью поставил перед Ноа. — Не-а, — сказал он и, не дожидаясь ответа, перегнулся через стол. — Так не пойдёт. Движение было быстрым, отточенным, будто он делал это сотни раз. Его пальцы сжали затылок Ноа — жестом, который был одновременно и ласковым, и властным, — и Ноа, не успев опомниться, почувствовал край стопки у своих губ. Жидкость потекла внутрь — едкая, обжигающая, пахнущая анисом и почему-то солодкой. Ноа дёрнулся, попытался отстраниться, но рука Элайджи держала крепко. — Глотай, — приказал он. — Не вздумай выплюнуть. Обжигающая дорожка прочертила горло, опустилась в желудок, и он закашлялся, вырываясь из захвата. Настойка закапала на стол. — Ты охренел? — прохрипел он, вытирая губы рукавом худи. — Я сказал, что не хочу! Эмили засмеялась — звонко, заразительно, закрывая лицо ладонями. Она, кажется, восприняла это как часть их странной, тесной дружбы, как братскую подколку. Ей было весело, и её смех звучал легко и беззаботно. — Ой, прости, — сквозь смех выдохнула она, глянув на Ноа. — Это было так неожиданно! Ты прям как... Она растерянно замолчала, потому что тот смотрел на Элайджу с такой злостью, что воздух между ними задрожал. — Зачем ты это сделал? — спросил он тихо, почти шёпотом. Элайджа усмехнулся, пожал плечами. В его глазах не было ни капли раскаяния — только тот самый тёмный, насмешливый блеск, который Ноа ненавидел и обожал одновременно. — Чтобы ты расслабился, — ответил он просто. — Ты слишком напряжён сегодня. А надо просто пить и веселиться. Он подвинул к Ноа оставшуюся стопку. — Давай, не ломайся. Ещё разок. Ноа смотрел на прозрачную жидкость, на плавающие в ней пузырьки, на тусклый свет лампы, отражающийся в гранях шота. Злость всё ещё кипела в груди, но рядом с ней просыпалось что-то другое — то самое желание доказать, что он не слабак. Что он может. Что ему плевать. — Идёт, — сказал он, беря стопку. Он выпил одним глотком, не морщась. Анис обжёг горло, продрав дурной ассоцией с таблеткой экстази, желудок сжался, но Ноа удержал лицо. Он поставил стопку на стол с глухим стуком. — Ещё. Эмили перестала смеяться, наблюдая за ним с новым, восхищённым интересом. — Ого, — сказала она. — А ты крутой. — Крутой, — повторил Элайджа. — Я же говорил. Вторая стопка пошла легче — или показалось. Мысли начали расплываться, теряя острые углы. Ноа чувствовал, как алкоголь разливается по венам теплом, как расслабляются мышцы лица, как куда-то уходит колючая, напряжённая чуткость, с которой он следил за каждым движением Элайджи. Третью стопку он выпил уже без вызова, просто потому, что захотелось. Она была сладковатой на вкус, почти приятной. Эмили спросила что-то о песнях, и Ноа ответил — и сам удивился тому, как легко пошли слова. Он рассказывал о первых репетициях, о Нике, о том, как они ночевали в машине после концертов, и Эмили слушала, раскрыв рот. А Элайджа упёрся подбородком в скрещенные руки, лежащие на столе и просто смотрел. Через стол, через тарелки с закусками, сквозь пламя свечи, дрожащей в маленькой банке. Смотрел на Ноа и улыбался — тепло, довольно. — Ты хороший рассказчик, — заметила Эмили, кладя руку на его предплечье. — И такой открытый. — Это алкоголь, — Ноа усмехнулся, хотя знал, что дело не только в нём. Дело в том, что рядом Элайджа. В том, что он перестал чувствовать себя словно под микроскопом. В том, что границы снова начали размываться, и это уже не пугало. Элайджа поднял свою стопку. — За Ноа, — сказал он. — За самого талантливого, самого упрямого и самого... — он сделал паузу, глядя в глаза Ноа, — самого важного человека в этой комнате. Ноа почувствовал, как его щёки заливает жар — то ли от комплимента, то ли от абсента. Он выпил четвёртую — или пятую? — уже не считая, чувствуя, как алкоголь смешивается с чем-то другим. С облегчением. С принятием. Со странной, пьяной верой в то, что сейчас — вот в этот самый момент — всё правильно. Атмосфера за столом смягчилась, как масло на раскаленной сковороде. Эмили рассказывала о своих планах переехать в большой город, Элайджа сыпал историями из тура, Ноа смеялся — открыто, громко, не чувствуя привычной неловкости. Он поймал себя на том, что смотрит на Элайджу и не злится. Больше не ревнует к Эмили, которая сидит слишком близко. Не ждёт подвоха. Просто смотрит — и внутри, где-то за пеленой алкоголя, пульсирует то самое, знакомое: «Я хочу быть рядом. Всегда. Даже когда ты делаешь мне больно. Даже когда не понимаю, зачем ты всё это затеял». Элайджа поймал его взгляд и улыбнулся. Не насмешливо, не собственнически — а просто и тепло, будто тоже слышал этот странный, невысказанный монолог. — Ну что, — спросил он, поднимая стопку в очередной раз. — Хорошо сидим? — Хорошо, — ответил Ноа. И впервые за долгое время это было правдой. Ноа вернулся из туалета, вытирая мокрые руки о джинсы. На футболке расплылось влажное пятно, там, куда он случайно пролил абсент. Он уже чувствовал себя пьяным — не настолько, чтобы совсем потерять контроль, но достаточно для того, чтобы мысли текли медленно, а границы казались чуть более проницаемыми. Он ожидал увидеть их за столиком — Элайджу, развалившегося на стуле, Эмили, которая болтает, придвинувшись слишком близко. Но столик был пуст. Недопитые шоты, остывшая закуска, ее сумочка на сиденье — вещи были на месте. Ноа огляделся. Вокруг было шумно и дымно, кто-то смеялся у стойки, кто-то играл в бильярд в соседней комнате. Но их нигде не было. Хозяин бара — лысый здоровяк с татуировкой дракона на шее — протирал стаканы за стойкой, и Ноа направился к нему. — Элайджа и Эмили, — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Они где? Хозяин поднял глаза, узнал его, кивнул в сторону коридора за стойкой. — В моем кабинете, — сказал он, и в его голосе не было ничего, кроме усталой вежливости. — Сказали, нужно тихое место. Я впустил. Ноа поблагодарил, прошёл за стойку, в узкий коридор, где пахло картоном и пылью. Здесь действительно было тише, музыка доносилась приглушённо, и только одна дверь в конце была приоткрыта, пропуская полоску тусклого света. Он подошёл, занес руку, чтобы постучать — и замер. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы видеть почти всю комнату. Маленький кабинет с заваленным бумагами большим столом, занимавшим почти всё пространство, допотопный компьютер, постер с обнажённой девушкой на стене. В рабочем кресле, откинувшись на спинку, сидел Элайджа. Его голова была запрокинута, губы приоткрыты. А у него ног, на полу, устроилась Эмили. Её голова ритмично двигалась вверх-вниз, русый хвост прыгал в такт её движениям. Ноа увидел всё — напряженные бёдра Элайджи, его руку, лежащую на затылке Эмили, то как его его пальцы перебирают её волосы. Увидел, как Эмили отстранилась на секунду, облизала губы, помогла себе рукой и снова взяла в рот. Увидел член — темный, влажный, напряжённый, и внутри Ноа что-то оборвалось. Он хотел отступить. Отвести взгляд. Уйти, сделать вид, что ничего не видел. Но ноги не слушались. Он стоял, словно примёрзший к порогу, и смотрел. Элайджа открыл глаза. Его взгляд скользнул к двери, к Ноа, и остановился. Он смотрел на Ноа спокойно, почти равнодушно, будто они просто встретились в коридоре и ничего особенного не происходило. Его пальцы на затылке Эмили продолжали перебирать её волосы, его бёдра были расслаблены, и только глаза — чёрные, глубокие, непроницаемые — смотрели на Ноа в упор. Ни паники. Ни стыда. Ни желания что-либо объяснить. Эмили ничего не заметила. Она продолжала свое дело — усердно, старательно, с тихими, влажными звуками, которые в тишине коридора казались оглушительными. Ноа слышал каждый вздох. Сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировала кровь, и Ноа чувствовал, как к лицу приливает жар, смешиваясь с холодом, разливающимся по груди. Элайджа чуть приподнял подбородок, и на его губах появилась лёгкая, едва заметная усмешка. Ноа сделал шаг назад. Потом ещё один. Его рука нащупала косяк, оттолкнулась. Тот издал пронзительный скрип. Эмили подняла голову. Её губы были припухшими, блестели в свете лампы, а подбородок был мокрым. Она моргнула, увидела Ноа, и её лицо в миг исказилось — сначала растерянностью, а затем паникой. Она дёрнулась, попыталась встать, опираясь руками о колени Элайджи, но тот лениво положил ладонь ей на плечо. — Расслабься, — сказал он. — Тормози. Эмили замерла. Она смотрела на Ноа широко раскрытыми глазами, и в её взгляде смешались стыд, злость и ещё что-то — может быть, надежда на то, что Ноа сейчас закроет дверь и всё это останется страшным сном. — Хочешь с нами? — спросил Элайджа как ни в чём не бывало. Будто приглашал выпить кофе. Ноа молчал. Язык прилип к нёбу, мысли превратились в белую пустоту. — Ноа, — позвала Эмили, и её голос дрогнул. Он не ответил. Он смотрел на Элайджу, на его полуприкрытые глаза, на его руку, теперь лежащую на члене, влажном, стоящем, готовом. И внутри него что-то щёлкало, словно затвор. — Вы оба придурки, — вдруг взвизгнула Эмили, нарушая эту странную тишину. Она нервно вытерла рот тыльной стороной ладони, встала, одёргивая рубашку. Её лицо раскраснелось, глаза блестели от злости и унижения. — Придурки! — Проваливай, — вдруг сказал Ноа. Голос прозвучал глухо, чуждо. — Что? — она посмотрела на него, словно не расслышала. — Проваливай, — повторил Ноа. А потом сорвался на хриплый, рвущий горло рык: — Проваливай, я сказал! Эмили вздрогнула. В её глазах вспыхнуло что-то похожее на смесь обиды и облегчения. Она оттолкнула Ноа плечом, проходя в дверь, и бросила на пороге: — Просто конченные. Уроды! Дверь хлопнула. В коридоре затихли шаги. В комнате стало тихо — слышалось только сбитое дыхание Ноа и тихие выдохи Элайджи. Ноа повернулся к нему. Элайджа сидел в кресле, не двигаясь. Его член всё ещё был твёрд, блестел в свете лампы. Он провёл по нему пальцем, лениво, почти безразлично, и усмехнулся. — Ты её прямо с моего хуя снял, герой, — сказал он. И в его голосе не было ни злости, ни упрёка — только странное, почти удивлённое одобрение. Ноа шагнул к нему, обошёл стол. Не рассчитал силы — или рассчитал слишком хорошо. Кресло отъехало назад, ударилось о стену, и он навис над Элайджей, упираясь ладонями в подлокотники. — Теперь будешь со мной? — прошипел он, глядя ему в лицо. — Так? Так ты сказал?! Элайджа смотрел на него снизу вверх. Его глаза блестели в полумраке, и в них не было ни тени испуга — только тот самый тёмный, голодный интерес, от которого у Ноа подкашивались колени. — Сексуально смотришься, — весело произнёс он в ответ. — Особенно когда бесишься. — Не виляй! — Ноа встряхнул его за плечи. — Что это за хрень? Зачем ты сунул её мне? К чему была эта ёбаная игра? Элайджа откинул голову на спинку кресла, усмехнулся, провёл языком по губам. — Она сама предложила. Кто я, чтобы отказывать красивой девушке? — Он пожал плечами. — Может, это будет её единственным поводом похвастаться перед подружками сегодня вечером. — О, филантроп! — Ноа засмеялся — горько, зло. — Сегодня она ещё расскажет всему городу, что после неё тебе сосал я! Элайджа не отвёл взгляда. Только усмехнулся чуть шире. — Пусть рассказывает. Ей всё равно никто не поверит. Или ты сейчас так предлагаешь? Ноа вцепился в подлокотники так, что побелели костяшки. — Что об этом думает Ариэль?! — спросил он, выплюнув её имя как оскорбление. Лицо Элайджи дрогнуло. Не от боли — скорее, от раздражения. Он дёрнул плечом, сбрасывая руки Ноа, выпрямился в кресле. — Ариэль, Ариэль, Ариэль, — протянул он, и в его голосе послышалось разочарование. — Иногда мне кажется, что она интересует тебя больше, чем я. Ноа замер. — Не могу сказать, что ей это не понравится, — продолжил Элайджа. — Но Ариэль интересует процесс. Не результат. И не личность. — Он помолчал. — Я с тобой потому, что этого хочу я. В комнате повисла тишина. Где-то за стеной играла музыка, доносился смех, звон стаканов — но здесь, в этом маленьком кабинете, время остановилось. — Ты говоришь мне это сейчас? — Ноа смотрел на него, и в его глазах смешались ярость, недоверие и что-то ещё, чему он не хотел давать определения. — Серьёзно? Сейчас? После того как я застукал тебя с ней?! Элайджа вздохнул, провёл рукой по лицу, по волосам. — Хотел понять, что за херня с тобой творится, — сказал он устало. — Ты не берёшь трубку. Тебя нигде не найти. От твоей обороны с ума сойти можно. Я просто... — он замолчал, подбирая слова, — хотел увидеть, что будет. — И что? — Ноа сжал челюсть. — Понял? — Понял, — Элайджа кивнул. — Что тебе не всё равно. И что ты, — он сделал паузу, глядя Ноа прямо в глаза, — всё ещё мой. Ноа отпрянул словно ошпаренный, отвернулся, уставился в стену. В груди клокотало — злость, облегчение, страх того, что сейчас он явно сделает что-то непоправимое. — Подойди, — тихо сказал Элайджа. Ноа не шелохнулся. — Подойди ко мне, — повторил тот. Ноа обернулся и, не веря себе, сделал шаг. Потом ещё один. Кресло было почти рядом. Элайджа не двигался, просто смотрел. В его взгляде Ноа видел только ожидание. Только приглашение. Только открытую дверь, в которую тот всегда боялся войти. — Что теперь? — спросил он, и голос подвёл его. Элайджа улыбнулся — устало, почти нежно. — Теперь сам решай. И протянул руку. Ноа не помнил, как пересёк разделявшие их полметра. Он просто рванул вперёд, сжал пальцами ткань футболки на груди Элайджи — грубо, до хруста, до треска ниток — и потянул вверх, выдёргивая его из кресла. Элайджа не сопротивлялся. Он даже усмехнулся, позволив себя поднять и откинуть назад, пока лопатки не ударились о край стола, а Ноа уже возился с его джинсами — дёргал, расстёгивал, сдирал их вместе с трусами, не глядя, не чувствуя ничего, кроме пульсирующей, убийственной потребности в действии. Ткань затрещала, пуговица отлетела, ударилась о стену. Ноа не обратил внимания. Он видел только член Элайджи — всё ещё твёрдый, влажный, темнеющий в полумраке. И внутри него, в животе, в паху, в каждой клетке горело нетерпение, замешанное на злости. Свои джинсы он расстёгивал дрожащими пальцами, и пуговица поддалась не сразу. Он дёрнул, выдохнул сквозь зубы, почувствовал, как его собственный член выскользнул из тесного плена — уже мокрый и твёрдый до боли. Элайджа лежал на столешнице, опираясь на локти, не двигался, не помогал. Просто смотрел — и улыбался краем губ, утомлённо, согласно. — Стол не сломай, — произнёс он с иронией. Ноа встал между его ног. Опираясь одной рукой об этот самый стол за спиной Элайджи, чтобы нависнуть, чтобы уравнять рост, чтобы заглянуть в эти чёртовы смеющиеся глаза. Другой рукой он сжал их обоих — член Элайджи и свой, прижал друг к другу, ощутил жар, пульсацию, влагу, пачкающую пальцы. — Смотри на меня, — с ледяной интонацией выдохнул он, возвращая Элайдже когда-то брошенную им же самим фразу. Элайджа не отвёл взгляда. И Ноа поцеловал его. Зло. Глубоко. Порывисто. Вгрызся в его лицо. Вкус табака, меди, абсента смешался на языке. Он кусал его губы, вжимался бёдрами, сжимал их члены в кулаке — ритмично, жёстко, не позволяя себе думать. Пальцы сомкнулись плотнее, и Ноа прочувствовал всю их общую длину. Он задвигал кулаком быстрее, стараясь не срываться на всхлипы, чувствуя каждую вену, каждый миллиметр горячей, отзывчивой плоти. Ритм задавало сердце — бешеное, заполошно частящее. Каждое движение отдавалось в паху, в затылке, в пальцах, впивающихся в поверхность стола. Он чувствовал, как член Элайджи пульсирует в его ладони, как становится всё более мокрым, ощущал его жар. Слышал его дыхание — рваное, хриплое, чувствовал, как его грудь вздымается под ним. Ритм руки Ноа сбивался, становился всё более рваным и отчаянным. Члены скользили в кулаке, издавая влажные, хлюпающие звуки, смазка капала на живот Элайдже, на край стола, на рубашку, которую он даже не снял. Элайджа засмеялся, запустил руку ему в волосы, сжал, потянул вниз, открывая свою шею для поцелуев, и Ноа впился зубами в его кадык — до синяка, который останется на завтра. Тот застонал — тихо, сдавленно, и этот стон пронзил Ноа насквозь. Ноа чувствовал, как напряжение растёт в паху, как поджимаются яйца, как темнеет в глазах. Член Элайджи дёрнулся в его руке, и он понял — тот тоже на грани. Много времени им не потребовалось. Оргазм накрыл почти синхронно — Ноа кончил первым, судорожно вжимаясь в Элайджу и ощущая, как пачкает их обоих. Элайджа последовал за ним несколькими секундами позже, сжимая волосы Ноа так сильно, что тому стало больно, и выдохнув что-то неразборчиво-матерное и горячее ему в плечо. Спазмы отпускали долго. Ноа стоял, опираясь на дрожащие руки, и чувствовал, как реальность возвращается — медленно, тяжело, неумолимо. Его окутал запах бумаги, пыли, спермы. Свет лампы, режущий глаза. Дыхание Элайджи, выравнивающееся у его щеки. А потом его ноги подкосились. Он не упал — сполз, присел на корточки, прислонясь спиной к столу, и закрыл лицо руками. Колотило. Мелко, отвратительно, как в первые минуты панической атаки, когда ещё можно зажать ладонями уши и ждать, что пройдёт. Ноа закусил губу, сдерживая дрожь и пытаясь контролировать дыхание. — Идиот, — скарастично усмехнулся Элайджа. Ноа услышал шорох одежды, Элайджа спрыгнул со стола. Ноги в потрёпанных кроссовках остановились рядом. А потом он почувствовал руку на своих волосах — тяжёлую, медленно поглаживающую его, словно кота. — Идиот, — повторил он, и теперь в его голосе не было ни недовольства, ни насмешки. Только усталое, неожиданно тёплое удивление. Ноа не поднял головы. Он сидел, сжавшись в комок, и дышал, пытаясь выровнять ритм. — В следующий раз, если захочешь кончить, — Элайджа помолчал, его пальцы перебирали волосы Ноа, успокаивая, — просто скажи. Ноа выдохнул. Рвано, почти всхлипнув. — Никакого следующего раза, — прошептал он. — Себе не ври, — позабавленно хмыкнув, ответил Элайджа. Ноа поднял голову. В лицо ударил свет, и он сощурился, глядя на него — растрёпанного, с расстегнутыми джинсами, с красными следами от его зубов на шее, с глазами, в которых не было ни капли жалости. — Вставай. Пол холодный. Задницу отморозишь. Он протянул руку Элайдже, поднялся, чувствуя, как ноют колени, как липнет к бокам сперма, как кружится голова. Элайджа поправил его джинсы — молча, быстро, без неловкости. Застегнул пуговицу, одёрнул футболку. Привёл в порядок, как ребенка. — Пойдём, псих. Джинсы мне испортил, — сказал он с умилением. — Умоемся и шмотки вытрем. Ноа кивнул. И позволил увести себя в темноту коридора, к маленькой раковине, где они стояли рядом, соприкасаясь, смывая с пальцев чужую сперму и не глядя друг на друга. — Я тебя провожу. — Не надо. — Не спрашиваю. Ноа не спорил. Они вышли на улицу, в холодную ночь, и Элайджа закурил, протянул сигарету Ноа. Тот взял, затянулся глубоко, чувствуя, как никотин успокаивает дрожь. — Сегодня ты вообще не тот, что обычно, но мне нравится, — Элайджа выпустил дым, глядя в небо. — В каком смысле? — Раньше ты отводил взгляд. Стеснялся просто рядом стоять. А сегодня... — он усмехнулся, — сегодня ты почти трахнул меня на столе, как в каком-то третьесортном порно. Ноа поморщился. — Не начинай. — Эмили бы точно не удержала планку, — хохотнул Элайджа и раздавил бычок. Они шли по пустым, сонным улицам, и Ноа чувствовал, как Элайджа иногда касается его локтя — направляет, обходит лужи, обнимает за плечи. Всё в миг вернулось на круги своя. Колесо сделало оборот.