Ты мне тоже снился

Сумерцы не видят сны. Уже многие сотни лет. С тех пор, как Богиня снов Набу Маликата ушла на покой, некому ткать полотно грёз. Раньше сны были её дарами своим подданным, жестом любви и взаимной преданности. Тёплыми пустынными вечерами, сидя у ткацкого станка, она сплетала в чудесные истории человеческие мысли, чувства, воспоминания… Богиня ткала, не зная усталости, желая подарить своему народу самые счастливые сны. Покидая этот мир, Набу Маликата задалась вопросом: а как люди будут жить теперь? Возвращаясь домой к ночи, уставшие и утомлённые, они, ложась в жёсткую постель, вместо радости, спокойствия и умиротворения будут видеть только пустоту. Чёрную, глубокую, как пучины реки смерти, куда неизбежно попадут. И никакого отдыха, никаких новых сил на труд поутру. Тогда решила Богиня снов: раз не смогут более люди черпать счастье из снов, нужно найти ему другой источник. И остановилась она у берегов реки, куда держала путь свой на исходе жизни, обернулась к миру, коим правила века извечные, и объявила гордо подданным своим: — От сего момента нарекаю, что человек, на моих землях рождение справивший, единый раз в жизни своей, одним днём или одной ночью, сможет узреть очами своими сновидение, что приоткроет тайну ему о том, кто звёздами в небесах высоких был обещан ему. Да жить им вместе днями светлыми, ночами тёмными да годами долгими, в радости и только в радости. И слова эти стали последней её волей.

***

Аль-Хайтам всегда был сторонником науки и рациональности. Ну, насколько это было возможно в мире, где по одной земле с людьми ходят живые боги и древние чудовища, всё держится на силе элементов и артериях земли, а судьбу действительно можно узнать по созвездиям. В общем, в бабушкины рассказы о снах и "обещанных звёздами" аль-Хайтам верил, но без излишнего фанатизма, как некоторые. И с каждым годом всё больше уверялся в том, что ему самому всё это предначертанное какой-то там судьбой не очень-то и нужно. Как можно связывать всю жизнь с человеком, который был навязан тебе свыше? Что делать, если до этого самого сна вы и вовсе не были знакомы? Это ведь глупо, класть на плаху всё ради того, о ком ничего не знаешь. Разве так выглядит счастье, обещанное Богиней снов? Разве звёзды не могут ошибиться? Нет, аль-Хайтаму такое не нужно. Для него приоритетом всегда была стабильность, и рисковать он точно не собирается. Да и зачем? Ведь есть книги – его верные друзья с самого детства. По крайней мере, так он думал. Ровно до того момента, пока не встретил его – шумного, чрезмерно альтруистичного, яркого и невозможно красивого юношу с Кшахревара. Кавеха. Самый настоящий светоч его унылой жизни. Кавех особенный. От громкости его голоса не болит голова, его рассказы всегда хочется дослушивать до конца, а волосы – длинные, золотисто-пшеничные и невероятно мягкие – заплетать в сложные причёски; взгляд его глубоких тёмно-карминных глаз так и алчется ловить на себе, ощущать касания его тонких пальцев… Впервые в жизни аль-Хайтам захотел увидеть сон, да ещё и так отчаянно. Он был абсолютно уверен, что в судьбоносном сновидении увидит именно Кавеха. Иначе и быть не могло: друг для друга они самые близкие на свете люди, не это ли то самое "обещание звёзд"? Однако именно тогда аль-Хайтам прочувствовал на собственной шкуре, что эгоизм может причинять боль не только окружающим. Кавех не хотел видеть его во снах. Кавех не хотел видеть сны вообще. Он ежедневно бодрствовал столько, сколько мог, лишь бы не закрыть глаза, лишь бы не уснуть, лишь бы не увидеть… Особенно кого-нибудь, кого он знает лично. Только бы не повторить судьбу матери, не зачахнуть от горя после потери любимого. Уж лучше тогда не привязываться ни к кому вообще. Но Кавех оступился. Открылся другому человеку, привязался… и очень об этом пожалел. "Самый дорогой на свете человек? Какая это глупость, аль-Хайтам, сущая глупость! Я ошибся в тебе. Я думал, ты взрослый, а ты… а ты мечтаешь о таких наивных вещах!" Было больно. Обоим. И аль-Хайтам это знал. Но единственное, чего он хотел, это чтобы Кавех не чувствовал вину. Он ведь винит себя во всём. Не признаётся вслух, может, но винит, даже в том, к чему имеет отношение лишь косвенно. Виноват-то на самом деле аль-Хайтам. Повёл себя эгоистично, не принял во внимание чувства и мнение другого человека, сорвался на него, не совладав со своими собственными эмоциями… Он не заслуживает внимания такого светлого человека, как Кавех, это очевидно. И судьба решила напомнить аль-Хайтаму об этом, нанеся удар в самое слабое место: Кавех приснился ему на следующий же день после ссоры.

***

Аль-Хайтаму несколько претит таверна Ламбада. Здесь шумно, душно и несёт перегаром от законченых пьяниц. Но еда неплоха, как и выпивка, поэтому действующий секретарь иногда всё-таки захаживает. Мужчина собирается подойти к стойке, как всегда взять ящик любимого вина и удалиться восвояси, но вдруг замирает на полпути. Словно некая сила заставляет его поднять взгляд ко второму этажу помещения и увидеть там копну до боли знакомых пшеничных волос, разметавшихся по столику. Аль-Хайтам в два шага преодолевает жалобно скрипящую лестницу, стараясь успокоить бешено бьющееся сердце. А Кавех даже не поднимает головы, когда он садится. Словно уже заранее знает, кто пришёл по его душу. Кавех не злится, не отнекивается, просто вываливает всё, как есть, без утаек и недомолвок, хотя вопрос "Что случилось?" ещё даже не прозвучал. Как будто прочитал мысли. Кавех говорит много. Он пьян, язык не слушается, а мысли заплетаются, но архитектор всегда славился своей упёртостью. Он рассказывает о том, как жил здесь, в таверне, последние две недели, как отдал всего себя за своё самое лучшее творение – Алькасар-Сарай – и остался ни с чем, как хорошо шли его дела до этого… а потом, когда за окнами уже восходит луна, подбирается к самому важному. — Знаешь, я… – на секунду Кавех замолкает в нерешительности, – Ты… Ты мне снился, – он произносит это так тихо, будто признаваясь в чём-то порицаемом, что аль-Хайтам еле разбирает слова за общим шумом в помещении. – Тогда, сразу после нашей ссоры… Знаешь, я сначала так сильно испугался… А потом вдруг понял, что был неправ. Мне было так больно оттого, что я тебя потерял, и… И я хотел, хотел подойти, поговорить… Но не решился. Я думал, ты больше не захочешь иметь со мной ничего общего… Да и сейчас вряд ли что-то изменилось. Я пойму, если ты сейчас уйдёшь, если ничего мне не ответишь, но просто знай, что мне очень и очень жаль… Я… — Кавех, – аль-Хайтам поднимается из-за стола. На его лице, неожиданно для него самого, сверкает такая улыбка, что мышцы сводит: настолько давно он не улыбался, – такие вещи нельзя обсуждать на пьяную голову. — Да я и не помню, когда в последний раз трезвый был… – рассеяно отвечает архитектор, смотря на чашу от вина в своих руках так, будто впервые её видит. – Когда в таверне сутками сидишь, быть как-то, кроме как в стельку, не особо получается… — Я понимаю, – аль-Хайтам встряхивает кошелёк и достаёт несколько монет, после оставляя их на столе. Потом наклоняется к Кавеху и шепчет что-то вкрадчиво ему на ухо. – Поэтому пойдём домой, Кавех. Поговорим завтра. "Ты мне тоже снился".