Жги меня, пламя

Aethyrien - Sunbringer

Старый, старый сон: из мрака

Фонари бегут — куда?

Там — лишь черная вода,

Там — забвенье навсегда.

[А. Блок, «Пляски смерти»]

Они двинулись к скале Кипумаки, иначе известной как скала Боли, и ту боль и разложение, заключенные в ней, как видно, уже никому не изгнать, никому не очистить. Гора была такой и пятьсот лет назад, будет такой и в следующие пятьсот, если Тейват не падет раньше. Здесь разверзлось необычайно широкое окно, проводящее скитальцев, сотворенных звездами, к самым лакомым местам, к самым лакомым кускам человеческого и божественного миров. И они, обуреваемые завистью и голодом, конечно, неустанно рвались через призрачные завесы, стремясь все пожрать, всем обладать, все сгноить и уподобить себе. И обыкновенно между этими жаждущими, жестокими и вечно голодными существами и всем миром стояли лишь два непрочных щита: природа Нод-Края, наполненная куувяки, всеочищающим лунным светом, и передовой отряд светоносцев-разведчиков, нередко именно Соловьи Ночного Кошмара. Состав последних постоянно менялся: многие гибли и многие же подавали в отставку или же прошения о переводе, и в том вины командира Иллуги не было. Ведь поставь кого угодно на его место — и результат в лучшем случае будет тот же, если не много хуже. Само место назначения не способствовало выживанию, и даже самый талантливый отец-командир, столкнувшись с мертвецами, призраками и сущностями Бездны, в конце концов, сдаст, сойдет с ума и подастся в бега. То, что при Иллуги удавалось создавать и поддерживать оцепление, сторожевые маяки и башни, уже иначе как чудом не назвать. И еще большим чудом было то, что его подчиненные умудрялись все созданное поддерживать, а не разбегались кто куда, чуть только Иллуги перешагнет порог очередной крепости, частокол очередного опорного пункта. Неудивительно, что вскоре на Иллуги возник небывалый спрос: он как никто поддерживал дисциплину отрядов Светоносцев, и со временем его стали посылать с некоторыми доверенными людьми для проверок на юга, где ратники совсем от вольной жизни распустились. Многих провинившихся пробовали было отсылать на север, поближе к Кипумаки, но тогда они принимались из организации бежать, и вскоре такой метод наказания признали неэффективным. Обычно с Иллуги ходили Анлейв и Роллон, которые были при нем во время последней операции по восстановлению Стрелы Терпикераунаса и устранению Профессора. Казалось бы, когда с Бессмертным змеем покончено, скала Кипумаки должна очиститься, успокоиться, но Дикая Охота и сущности Бездны хлынули оттуда с новой силой. Похоже, Профессор и Бич бесконечного разложения лишь уступили другим место. Позже выяснилось, что дела обстоят еще хуже: Бич бесконечного разложения как сущность непобедима, и ее в Бездне есть многие отражения и копии, которые совсем в Нод-Крае освоились и теперь регулярно являют себя, чтобы отравлять земли и море при скале Кипумаки. Отправляя Иллуги вновь на север, Никита явно предчувствовал крупнейший разлив, который рискует утопить Пирамиду в скверне. Доверить его предотвращение было некому: ряды Светоносцев из-за Парфена Рудина заметно прохудились, с дисциплиной стало еще хуже, чем три года назад. И хотя старик рисковал утратить свою единственную надежду, единственный светоч Пирамиды, он на это пошел, чтобы, во-первых, укрепить авторитет еще слишком юного Иллуги, а во-вторых, не беспокоиться, что три линии оцепления, которые он выставил у Кипумаки, падут. Летом были назначены первые собрания Лиги, вместо Иллуги Никита пошел туда сам, и ему нужно было с помощью Гильдии Войнича раздобыть ресурсы и людей. Даже понимая, как это безнадежно, он, доведенный до крайней нужды, собирался зубами вырывать свое, кланяться в пояс и пол, лишь бы получить денег на жалованье, припасы на грядущую зимовку, добровольцев, а точнее, голодных и отчаянных бедолаг, которые продадут свои жизни не слишком дорого, но в то же время будут слушаться, а не расшатывать и без того некрепкую дисциплину отрядов. И все же кидать в самую бурю, в самую гущу еще юного и неопытного Иллуги Никита не собирался. Для этого был «господин Флинс», «нечисть проклятая», и Кирилл прекрасно понимал, какая у него тут роль. Возражал ли он? Другого назначения он никогда не знал, и все эти века ему приходилось исполнять одно и то же — быть копьем и щитом людскому роду в Нод-Крае. Взамен же ему отдали целый маяк, мало его беспокоят по пустякам, позволяют пить вволю огненную воду и периодически иметь приятные беседы с кем-нибудь из живых, а не с очередным призраком. Уклонись он от своих обязанностей, и кто знает, что случится. Не исключено, что ему с одними тенями прошлого и суждено будет общаться, ведь всех в Нод-Крае пожрет Дикая Охота, и тогда ни спонтанных живых разговоров, ни летниковой перцовки ни от кого уже не дождешься. Нет, в таком случае можно было б уйти еще южнее, в Натлан или Сумеру, но как он там, такой странный, приживется? Нет, уж лучше держать свой пост в Нод-Крае и до крайностей не доводить. Но если уж кто-нибудь умудрялся Кирилла чрезмерно расстроить или совершенно допечь, он имел привычку говорить себе как бы со стороны: «Господин Флинс, давайте проявим терпение к многогранной и сложной природе человечества. Беспричинная жестокость отдельных людей не стоит нашего гнева». Если же не убеждало, он обещал себе лишнюю фляжку перцовки и уйти в горы на несколько дней, чтобы расправиться как следует и пожечь скалы. Обычно вполне помогало, и после он был спокоен, невозмутим и снисходителен ко всему, что в Нод-Крае творится. Получив от Никиты новое назначение, они с Иллуги, Анлейвом, Роллоном, Валдисом и Влайку погрузились вместе с припасами на Маяк на колесах и двинулись к первому кольцу оцепления. За рулем был Анлейв, и всю дорогу он для бодрости горланил расхожие среди Светоносцев песни, среди которых были как ратные боевые, так и совсем пошлые, какие заводят, только сильно напившись. Господин Иллуги, как только Анлейв до них доходил, начинал страшно краснеть, а остальные — над ним посмеиваться, но, сколько бы тот ни требовал и ни приказывал, Анлейв, осекшись и переходя на другую песню, рано или поздно снова на них сворачивал. Кириллу, наблюдавшему за ним, было ясно, что даже здоровяку Анлейву страшновато. Другие, слушая очередной скабрезный куплет, таким незамысловатым образом тоже храбрились или хотя бы пытались отвлечься. Что до Кирилла, то он отметил про себя, что некоторые из них слышит впервые, значит, они в ходу последние несколько лет. Стало быть, он сам недостаточно эти годы бывал в обществе братьев. Что ж, некоторые упущения он дорогой уже наверстал. Ехать им нужно было почти сутки, и для того, чтобы прибыть к Лагерю у скалы в полдень, они двинулись в сумерках, чтобы ночь выпала на сравнительно безопасный отрезок пути. Отчасти поэтому Анлейв и горланил песни — не хотел заснуть сам и другим не давал прикорнуть, чтобы в случае чего все быстро из машины вышли. Впрочем, в этом не было особой необходимости, поскольку Кирилл, не обремененный физическими потребностями, собирался всю дорогу быть начеку, для чего даже сел в кабину к Анлейву, чтобы помочь тому выкрутить руль на случай чего-нибудь непредвиденного. Прямо за ним, через решетку-разделитель кабины, устроился на изрядно треснутом и выщипанном сиденье мастер Иллуги, с которым они то и дело переговаривались. За ним Кирилл при желании мог разглядеть еще Роллона и Валдиса, поэтому вполне видел, как мучат скабрезные куплеты его командира и как над ним посмеиваются. Похоже, бедняга все в красках себе представлял. К тому же порой какая-нибудь особенно едкая строчка вмешивалась в их беседу, и получалось совсем безумно и смешно. — Как думаете, господин Флинс, мы имеем дело чисто с Кипумаки? Вы докладывали, что странный разлив наблюдали и на Хийси… — «А мы ту девчонку… отводим в сторонку! И ей говорят: снимай все до пят»! — Трудно сказать, мастер Иллуги, нередко мы приходим уже после открытия разрыва, и тот, не выдержав давления нашего мира, тут же смыкается, из-за чего сущности Бездны остаются, а разрыв мы уже не наблюдаем… — «А мы что глазеть? На колах ее — верть»! — Но глаз вы никаких не видели? Они еще бьют лучами. Пурпурные такие. Нет? — Отчего же. Некоторые виды сущностей буквально представляют собой глаз, наделенный ногами и едва вообразимыми конечностями. Но, конечно, гигантского глаза, как на Кипумаки, слава всем богам и архонтам, на юге еще не образовалось… — «Двенадцать уже, и с десяток — на стороже»! — Анлейв, отставить! Не мешай господину Флинсу излагать детали! — Ладно, ладно, но вы так чадите со своей Бездной, что спасу нет! — Анлейв! Прошу, продолжайте, господин Флинс. — Боюсь, докладывать особо не о чем… — А я говорил! Может, ну его, чадить? — Анлейв! — Да ладно вам! Давайте плясовую. «Вставай, вставай же в круг, наш брат, ты мне дороже во сто крат, о нас, героях, говорят, и все мы вместе в бой»! Иллуги, хлопнув себя по лбу, что-то протяжно, но очень тихо простонал, и лишь Кирилл с его чутким нечеловеческим слухом разобрал «Ну сколько можно…» Он искренне уважал своего командира за то, что тот при своей юности умудрялся, обращаясь к личному составу, не опускаться до ругательств и мата, а вел себя как настоящий джентльмен. За что и получил от него «юного господина» и «мастера». Так они и ехали, сквозь лязг и дребезг Маяка на колесах, скрашивая путь пустыми предположениями, песнями и беззлобными препирательствами. Почти все давили из себя вымученные смех и возмущение, и то, что в них ни капли настоящего, ощущал даже Кирилл, довольно далекий от того, чтобы вполне понимать человеческие души. Но запах страха был так силен, что даже его проняло. Чем дальше они продвигались, тем яснее он видел свою миссию: сделать так, чтобы все эти добрые люди вернулись в Пирамиду живыми и здоровыми.

***

В засаду они попали глубокой ночью, на том участке, где этого совсем не ждали. До ближайшего маяка-стоянки было всего-то час езды, и уже думалось, что с ними ничего не произойдет, до пункта назначения они доберутся благополучно, но все вмиг переменилось. Вдруг что-то в машину как будто с разбегу ударило, и так грохнуло, так толкнуло, что она на ходу сильно покачнулась, накренилась, и Анлейв, выкрутив с силой руль, с трудом заставил фургон выровняться и тем самым на инерции не врезаться в ближайшее дерево. А между тем они уже подъезжали к отдаленным границам Мрачных болот, отчего почва под колесами то и дело оказывалась размякшей до жидкой кашицы. Неудивительно, что при каждом резком повороте и неудачном маневре они рисковали либо заскользить и получить занос, либо где-нибудь неудачно увязнуть, что и не вытолкаешь. Шипованная резина с этой бедой справлялась плохо. И особенно худо стало, когда в них что-то или кто-то врезался. После первого удара фонарь, установленный вместо маяка, отчаянно замигал, но не погас. Впрочем, радость светоносцев была недолгой: он сдал сразу же после второго удара, от которого машина, пропахав влажную землю, наконец-то замерла, увязнув в грязи по треть колес. Лязг и скрежет железа тут же оборвался. Стало тихо как на кладбище — пассажиры, раскиданные по всему кузову, даже боялись дышать. Наконец, потирая ушибленные места, они кое-как поднялись и огляделись. Было все видно, поскольку Кирилл, отброшенный было на лобовое стекло, самым первым пришел в себя, и, вскинув зажегшийся фонарь, осмотрел товарищей, кого мог, через решетку-преграду. Прежде других он, конечно, поднес фонарь к Анлейву. Того, к счастью, крепко удерживал ремень, благодаря чему при резком торможении он, крутя руль, не сломал об него грудную клетку, не вышиб головой стекло и особо не пострадал. Только прикусил себе язык, из-за чего теперь морщился. — Вы целы? — окликнул сразу всех Кирилл. — Да целы… целы… уй, Бездна тебя побери! — выругался Анлейв. — Целы! — вразнобой раздалось из кузова. — Мастер Иллуги! — беспокойно позвал Кирилл. — Здесь! Шишкой отделался. Кто нас ударил? Доложите! Но едва Иллуги приказал, как к ним в кабину и кузов, просачиваясь сквозь щели, стал заползать пурпурный туман. Минутой позже послышались первые скрипучие стоны и подвывания, первые шарканья, как будто кто-то идет к ним толпой, подволакивая ноги. Еще мгновение — и тишину заполнил сухой ровный треск горящей кожи, лопающихся костей и ледяного пурпурного огня. — Дикая Охота, — шепнул Иллуги. Все они мигом насторожились. Анлейв, кое-как добравшись рукой до ближайшего к рулю рычага, расположенного на верхней приборной панели, с силой его дернул — на лобовое и боковые стекла кабины с грохотом опустились железные решетки. Надолго они упырей не задержат, но так лучше, чем ничего. Наконец урчание, вой и жуткий шепот окончательно приблизились, и по бокам Маяка на колесах забили тяжелые руки. Впрочем, чувствовались эти удары вовсе не как что-то направленное, не как битье кулаком или ладонью, а как шлепанье большими кусками мяса по железу брони. На первый взгляд, ничего страшного, какое мясо пробьет железо? Но те, кому не посчастливилось лично понаблюдать, как под этими неустанными ударами складывается и без того не слишком крепкий Маяк, собранный и сваренный из чего попало, больше этими звуками никогда не обманывались. Если все оставить как есть, рано или поздно упыри пробьют в Маяке дыру, если раньше его не опрокинут, и тогда уже никому из пассажиров не выжить. В том числе потому, что разлитые фонарное масло и солярка легко занимаются от пурпурного пламени, и тогда живые горят и в огне Бездны, и в самом обычном горючем огне. Все они знали об этом, но медлили, не представляя толком, что можно предпринять. До сих пор судьба была к ним милостива, и в такой ловушке оказываться не приходилось. Многие же, угодив в подобную, просто не выживали, чтобы поделиться опытом, как следует из такой своеобразной тюрьмы выбираться. Лишь несколько счастливчиков, давая потом показания, неустанно твердили, что им помог случай. Что какой-нибудь охотник пустошей раздирал плохо сваренный бок кузова, но не успевал на них накинуться, благодаря чему удавалось как-то прошмыгнуть и сделать ноги. Кирилл, читая такие показания и рапорты, всегда подозревал неладное. Например, что те ушлые светоносцы, бросившие своих на произвол судьбы, явно что-то недоговаривают. Хотя бы то, что кинули охотнику пустошей какого-нибудь незадачливого ратника в лапы и морду, чем отвлекли его от себя. И только благодаря такой подлости смогли сбежать. Сам Кирилл, хотя не был охвачен страхом, медлил, поскольку ничего удачного ему в голову не приходило. Он был стеснен своей тайной, к тому же из соображений пожарной безопасности он просто не смел превратиться в живой факел. Поджечь несколько пальцев —тоже, хотя с ними бы он скоро поплавил защитные решетки кабины и ее петли, вышиб бы ее пинком, а там бы накинулся на Дикую Охоту цепями и жадным пламенем. Но выдавать себя было нельзя, и он стал думать, как можно справиться с задачей иначе. Пока они приходили в себя в полумраке, разгоняемом светом Аэдона, выпущенного мастером Иллуги из огромного фонаря, а также парочкой уцелевших фонарей на поясах, кажется, Роллона и Влайку, упыри дожидаться их решения не стали. А, судя по звукам, обступили фургон со всех сторон, вцепились в худо сваренное железо костлявыми и когтистыми пальцами и давай шатать во все стороны. Случайно или намеренно, они скоро поймали необходимый ритм, благодаря чему колебания пошли мощной волной, и фургон стало так трясти и раскачивать, что он легко, будто ничего не весит, накренился. Светоносцы, снова не зная, за что уцепиться, повалились вбок, вслед за силой, которая тянула фургон к земле, и спустя минуту с душераздирающим лязгом и грохотом кузов обрушился прямо в грязь, а светоносцы, сбившись в кучу — друг на друга. Тут же кого-то придавило посыпавшимися коробами, сундуками и ящикам. Послышались вопли и яростный мат. Анлейв поначалу повис на ремне, но тот, не выдержав его грузного тела, лопнул, и ратник угодил прямо виском на выступающую железку-контейнер, приваренную между двумя сиденьями, — Анлейв взревел матом. Одновременно он свихнул переключатель скоростей, и рычаг надломился в месте верхушки. Притом Анлейв застрял ногой в педалях, и когда фургон все-таки рухнул, что-то спереди или сбоку выломалось, надавило тяжестью на и без того повернутую конечность, и раздался характерный хруст — Анлейв снова взревел, но на этот раз слов у него никаких не нашлось. Кирилл же ничуть не пострадал, поскольку в принципе не то чтобы имел материальное тело. Он легко разошелся по кабине, пропуская через себя железки, но при этом видимость своей формы не потерял. Фонарь его тоже остался цел, и он первым делом выставил его, чтобы пламя от него просочилось наружу, а после, как он и собирался, поплавило бы решетку и петли двери кабины. У него одна была забота: сделать все хотя бы не на глазах Анлейва, и ему это неожиданно удалось. Он приложил лишь чуть усилий, чтобы вытолкать дверь плечом, и та, хотя кузов почти лежал на ней, смялась и под действием синего пламени оплавилась достаточно, чтобы он в образовавшуюся дыру просочился. Дальше уже все пошло легко. Пользуясь тем, что его никто толком не видит, Кирилл разошелся синим пожаром, набросился на мертвецов Дикой Охоты и мигом выжег их всех, очищая от пурпурной скверны. Охватывая одного врага за другим, он их считал, и в конце концов обнаружил, что им устроили засаду никак не меньше шестнадцати упырей. Обернувшись, вдалеке он нашел еще нескольких и, призвав копье, пошел за ними. Тогда на поверку стало двадцать один, и каждого он разил наспех, особо не красуясь, лишь бы побыстрее отделаться. Покончив с ними, он поспешил обратно, и, вскинув повыше фонарь, запустив его над собою, осветил опрокинутый фургон. На вид он пострадал не слишком, хотя кузов везде был подпален и поцарапан. Подумав всего с минуту, Кирилл не нашел ничего лучше, чем, пока его братья-светоносцы внутри барахтаются, поднять его, поставить на колеса и подтолкнуть так, чтобы он хотя бы выбрался из грязи. Очевидно, внутри как минимум Анлейву нужна помощь, и лишние минуты размышлений спровоцируют какой-нибудь внутренний обвал, воспламенение масла или еще что-то не менее неприятное, и тогда жертв будет больше. Пожалуй, стоит рискнуть быть узнанным, заподозренным, чем просто рискнуть жизнями и здоровьем людей. Поставив других превыше себя, он, отозвав копье, выбрал часть фургона понадежнее. Ухватившись за дверцу и раму, Кирилл рывком, но также достаточно осторожно и плавно, поднял его на два колеса, чтобы после медленно опустить на все четыре. Накануне он в один заход перетаскал содержимое двух барж, так что железный Маяк показался ему не слишком тяжелым. Его больше пугало, что он мог перестараться, и люди от его рывков и переворотов превратятся в кровавое месиво. Однако обошлось, и когда он, отодрав решетку от широкой дверцы кузова, чтобы сдвинуть ее саму, добрался до товарищей, те оказались вполне живы. Правда, освещенные лишь Аэдоном, они сгрудились друг на дружке, и поверх всех лежал распластанный и довольно ушибленный мастер Иллуги. Не обращая внимания на других, Кирилл, войдя в фургон, схватил того за руку и рывком вытащил наружу, не давая толком перебирать ногами по земле. Для него юный мастер представлял первейшую ценность. Тот был в шоке, но быстро оправился. Он даже первым делом кинулся назад, чтобы поднять и вытащить остальных, но Кирилл настойчиво придержал его за плечо, бросил веское «Стойте» и отправился за другими ратниками сам. И только он обернулся, как Аэдон, стрелой вылетевший из фургона, бросился к Иллуги, чтобы окружить его широким кольцом своего светового хвоста. Лишь заключив хозяина в объятия, птица переставала нервничать, и Кирилл вполне понимал его. Он тоже, когда на его глазах мастер Иллуги попадал в беду, начинал беспокоиться. Все-таки он знал этого юношу с самого детства, присматривал за ним по поручению Никиты еще со времен жизни мальчика снабженцем, и привычка всегда учитывать его интересы, следить за его сохранностью, у него, Кирилла, не избудется еще много лет. Быть может, до самой смерти Иллуги Никитича. Оставив того заботам Аэдона, Кирилл снова вошел в фургон, где уже кое-как уселись и стали щупать в темноте разбитые фонари Роллон, Валдис и Влайку. Из них троих целым оказался только счастливчик Роллон, который и стал помогать Кириллу с Валдисом и Влайку. Выведя их наружу, подальше от фургона, они стали на пару их осматривать. Кирилл, переключившись на элементальное зрение, сразу увидел, что у одного вывихнуто плечо, а у другого — сломана со смещением рука, но, к счастью, кость не вышла за пределы плоти, и к перелому не добавилась рана. Он сказал об этом Роллону, и тот, будучи тоже в шоке, только и сделал, что стал вправлять Валдису плечо, пока Кирилл, оставив их, пошел за Анлейвом, а там и за вещами в кузове. С собой они взяли не просто аптечку, а целый железный сундук с перевязочным материалом и медикаментами, так что их хватило бы с избытком. Осталось только его добыть. И осмотреть фонарь и бак для солярки, чтобы исключить опасные утечки топлива. Доставать Анлейва оказалось не в пример труднее. Он бился и выдирался из смявшего его железа, тревожил переломанную в трех местах — как это видел своим зрением Кирилл, — ногу, и прежде чем Кирилл его от всего освободил и вытащил, прошло никак не меньше четверти часа. Ему очень повезло, что другие все не могли прийти в себя, отчего совершенно о нем и Анлейве забыли. Тот же мастер Иллуги нашел в себе силы лишь заняться Влайку, которому он рассек рукав складным ножом и теперь осторожно щупал руку, не трогая место перелома. Их освещал, не жалея сил, Аэдон, и пока в фонарях они не нуждались, хотя их со всех сторон обступал густой мрак. Анлейв же мучился от острой боли, все время скрежетал зубами и жмурился. Ему было явно не до того, чтобы рассматривать, что и как с ним делают. Кирилл же, стараясь не плавить педали, выдирал горящими пальцами погнутое железо, чтобы уже перчаткой другой руки пробовать ноги Анлейва сдвинуть к себе, и тот, что закономерно, отвечал ему матами и воем — ему было нестерпимо больно. Задачу усложняло то, что нельзя было выдрать проклятые педали — они еще пригодятся, потому что кто-то Анлейва и Влайку явно повезет в Пирамиду. В течение этих мучительных пятнадцати минут Кирилл был чрезвычайно терпелив, железо его пламени — податливо, и к тому же испарялось раньше, чем пролилось бы каплями на ноги пленника. Мало-помалу он добился своего, выпутал Анлейва из обрывков ремня и, подхватив на плечо, вытащил. Тот не сразу понял, что его совсем оторвали от земли, и запоздало уперся здоровой ногой, чтобы получить видимость, что он хоть как-то держит свое тело. Так Кириллу снова удалось обмануть его: Анлейв повис на нем мешком, но от боли не понимал, что виснет, что его тащат, а сам он уже ни к чему не способен. И задаваться вопросами, как его, такого высокого и грузного, держит лишь обманчиво хрупкий Кирилл, ему было не ко времени и не с руки. Остальные, хотя встретили их круглыми глазами, не потрудились даже спросить, как они сумели освободиться так скоро; как Анлейв вообще из смятой кабины выбрался, каким чудом Кирилл его тащит, а тот, уловив их изумленные взгляды, только и сказал: — Сам удивляюсь своей силе. Вероятно, пребываю в шоке. Позже все тело будет болеть… Первым на его признание с облегчением засмеялся Роллон, за ним — Валдис и, сквозь слезы, Анлейв. Влайку же так корчился от прощупываний Иллуги, что ему было не до этой беседы.

***

К рассвету они покончили с главными бедами, обрушившимися на них. Анлейва они крепко перевязали, растянув ногу на выструганной заготовке, которую они сделали из молодого деревца потоньше и попрямее. Такую же заготовку, но покороче, они сообразили для руки Влайку, и так эти двое могли хотя бы до Пирамиды доехать. Оставив Иллуги им кашеварить над сложенным подальше от фургона костром и достав для этого котел и кое-что из припасов, Кирилл увел с собой Роллона. Тот, рожденный под счастливой звездой, явно мог заняться вещами, сундуками и ящиками, оставленными в кузове, а также выискать целые фонари — вряд ли что-то на него обрушится и придавит. При этом ему помогал Аэдон, которого Иллуги кое-как от себя оторвал. Кирилл за Роллона особо не беспокоился, ведь уже понял, что тот осторожен, и если почувствует запах дыма или жженой солярки, тут же уберется куда подальше. Сам Кирилл взял на себя самое сложное: он должен был привести кабину и кузов в порядок, перегнуть кое-где ее железные бока, убедиться, что все педали исправны, приварить верхушку к переключателю скоростей… В общем, работы было много, и вся — недоступна человеку без инструментов. При других обстоятельствах он бы ни за что не стал так рисковать быть обнаруженным, уличенным на месте, тем более мастеру Иллуги всего-то и надо, что бросить котел и подойти к нему, и тогда уже будет не отговориться, но, к счастью, чем он занят, мало кого волновало. Вокруг было темно, страшно, люди ужасно устали и проголодались, ведь они думали поужинать только через час, а до этого ехали без позднего обеда около шести часов. А теперь до того маяка и не добраться. Так и вынуждены они стоять и ждать рассвета. Получается ли у него, Кирилл даже гадать не осмеливался. Все-таки в механике он был откровенно слаб, и даже починка фонарей на дорогах давалась ему с трудом, но уроки Айно все-таки не прошли даром, и он еще помнил кое-что из ее мастер-классов, посвященных ремонту и запуску двигателя Маяка на колесах. И убедился, что та не зря их кошмарит, заставляя на пару с Инеффой сдавать все необходимые нормативы и заниматься сборкой-разборкой. Решив про себя, что по возвращении на юг он тут же навестит мастерскую девочки и купит ей целый торт, а то и два торта в благодарность, Кирилл стал тщательнее припоминать, чему его великая Айно учила. И где мог, все, что всплыло в голове, применять к делу. Но двигатель не запустился. Зато кабина от лишнего железа была очищена, покореженная дверца кое-как приварена, как и верхушка рычага переключения скоростей. Сообразив, что больше ничего тут не сделает, Кирилл тщательно осмотрел бак на пробоины, слил масло из поврежденного фонаря и на всякий случай тут же втихушку его сжег, поскольку хранить его было негде, а создать пожароопасную ситуацию оно могло. Когда тусклое солнце встало из-за горизонта, Роллон достал им одеяла, плащи, фонари и походные пустые рюкзаки, которые ратники нередко используют вместо подушки. Иллуги приготовил кашу с консервированной ветчиной, и все они, кроме Кирилла, поели. Боль Анлейв и Влайку заливали перцовкой, и та их быстро сморила. Едва поев, оба захрапели, завернувшись в добытые им одеяла. Иллуги, хотя все вокруг них ходил, трясся и не осмеливался приняться за свою порцию, в конце концов успокоился и поел. А после некоторых уговоров шепотом Роллона и Кирилла, все-таки сдался и тоже лег. Фургон у них не взорвется. Дикая Охота пока не нападет. Они сыты и спят, а раненые чуть позже будут вывезены.