Жги меня, пламя

Syven - How Fare the Gods?

Было время надежды и веры большой — Был я прост и доверчив, как ты. Шел я к людям с открытой и детской душой, Не пугаясь людской клеветы… А теперь — тех надежд не отыщешь следа, Всё к далеким звездам унеслось. И к кому шел с открытой душою тогда, От того отвернуться пришлось. И сама та душа, что, пылая, ждала, Треволненьям отдаться спеша, — И враждой, и любовью она изошла, И сгорела она, та душа.

[А. Блок, «Ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух…»]

К полудню, уже нарушив задуманный график, все, кроме Кирилла, который и так не спал, проснулись, и они начали думать, как быть дальше. Иллуги еще раз осмотрел раненых — у тех уже распухли конечности и наливались характерным пурпуром и синевой. Кирилл, не подходя ближе, благодаря элементальному зрению, сверился вслед за ним и нашел, что командир всех достаточно хорошо перевязал. По крайней мере, риска, что сломанная кость где-то выйдет и порвет сосуд или мышцу, не было. Стало быть, они могли уже поразмышлять насчет перевозки. Бледные от боли Анлейв и Влайку, к счастью, не заставили себя уговаривать, отсылке они особо не сопротивлялись. И оставалось только решить, Роллон или Валдис повезет их. А также как им запустить двигатель в Маяке на колесах. — Давайте погляжу, может, что удастся. Так-то у меня брат механик, — неожиданно вызвался Валдис. И Кирилл вместе с Роллоном отправились ему помогать, а Иллуги вновь взялся кашеварить. То, что у них командир занимается такими вещами, никого никогда не смущало: долгое время, еще ребенком, Иллуги заведовал на кухне, умудряясь кормить всю Пирамиду, и если уж он бывал не слишком устал, не ранен и не занят, предпочитали готовку поручать именно ему, ведь так и припасов меньше уйдет, и результатом все будут довольны. У него была легкая рука и удивительное умение даже перловку сделать вкусной, чтоб ее выгребали из котла до последнего зерна, хотя спроси у него, что он такого добавляет, как он так выкрутился, никогда не ответит, потому что просто не знает. Талант готовить кашу из топора шел рука об руку с талантом распоряжаться людьми, и все это было взращено в Иллуги в довольно темные времена, когда в Пирамиде привлекали к тяжелой работе совсем уж детей. Но куда бы Иллуги ни назначали, что бы ему ни поручали, он со всем на зависть справлялся. Потому что привык исполнять заданное на совесть. Спустя еще несколько часов с перерывом на обед они наконец-то Маяк на колесах завели, после чего в течение еще одного часа его почти полностью разгрузили, сложив припасы горкой у дороги. Разумеется, так их могли растаскать заблудшие мародеры или дикие животные, но поделать с этим ничего было нельзя. Разве что рассыпать полукругом пахучий химический порошок, действующий против зверья, в частности, против барсуков, но людей такое уж точно не остановит. Поэтому было решено сразу, как из Пирамиды пришлют подкрепление, завернуть за оставленными ящиками и сундуками. Или снарядить экспедицию из тех, кто вошел в оцепление. Погрузку Анлейва в фургон Кирилл оставил Роллану и Валдису, чтобы лишний раз не напоминать братьям, что от него веет могилой. Быть может, накануне ночью, страдая от дикой боли, тот ничего не заметил и другим о его необычайной холодности ничего не скажет. А если скажет, другие сочтут это за горячечный бред, вызванный воспалением от перелома и разбитым виском, теперь тщательно перемотанным. Однако Кирилл ошибся. И его довольно взволновало, когда, перед тем как дать себя погрузить, Анлейв подозвал к себе мастера Иллуги и что-то стал ему вполголоса говорить. Стоя в отдалении, Кирилл только разобрал, что тот горячо просит его вернуться с ними, поехать сейчас же, на что Иллуги медленно мотал головой, пока так же вполголоса не отказал: — Это приказ, Анлейв, я обязан быть на острие атаки. Если я цел и здоров, надо его исполнять. — А вдруг… этот! — не выдержав, выпалил его подчиненный и бросил красноречивый взгляд на Кирилла. Тот сразу все понял. Все-таки что-то Анлейв подсмотрел, что-то почувствовал и теперь закономерно боится, что он окажется какой-нибудь нечистью, призраком Дикой Охоты. Однако мастера Иллуги он ничуть не напугал. — Нет, Анлейв, беспокоиться не о чем. Он не то, что ты предположил. И старик специально отправил его со мной. А теперь отдыхай, расти кость. Потом за мной приедешь и со мной плечо к плечу встанешь. Анлейв неохотно отпустил командира, после его самого успешно погрузили вместе с некоторыми другими припасами Роллон и Валдис. Влайку сел сам, и тогда Роллон с Валдисом между собой решили, кто поведет, для чего разыграли монету. Везти выпало Роллону, и Валдис тоже ушел в фургон, чтобы присматривать за товарищами. Но прежде чем сесть в кабину, Роллон тоже подошел к Иллуги и стал что-то тихо ему говорить. И снова командир покачал головой — очевидно, отказал. Тот печально свел брови, но, глубоко вздохнув, согласно кивнул — смирился. И пошел к машине, чтобы завести ее и отправиться в Пирамиду как можно скорее. Кирилл все это время тихо стоял подле двух рюкзаков, которые он собрал для себя и мастера Иллуги. Конечно, свою поклажу командир, прежде чем отойти проститься с подчиненными, проверил отдельно, тщательно пересчитав спички, ощупав веревки, побулькав керосином во фляжке, огладив запасную лампу, переложив еще раз в отдельной сумке бинты и вату, уложенную в бумажную пачку. Каждую вещь он осматривал как будто небрежно, но Кирилл видел в этих чутких пальцах опыт многих походов. Мастер Иллуги умел на вес, плотность, гладкость и многие другие признаки определять, всего ли достаточно, добротна ли вещь, не подведет ли в самый ответственный момент. Такой мудрости сам Кирилл был лишен. И потому, что почти ни в чем не нуждался, и оттого, что лишь условно материален, следовательно, ему не познать подлинного веса, полноты, совершенства и пригодности предметов. Ему в сущности все равно, черствый ли перед ним или свежий хлеб, скисло ли вино, выдохлась ли спиртовая настойка. Он лишь по другим косвенным признакам, будь то привкус или горение собственного огня, понимал, что какая-то вещь, какой-то припас испорчен. Маяк на колесах завелся только с четвертого раза, покачнулся и грузно тронулся с места. Роллон, как они все знали, вел очень аккуратно, но с поврежденным фургоном, дребезжащим на каждой кочке, у него получалось хуже, чем обычно, и погасить тряску явно не удавалось, из-за чего Анлейв с Влайку наверняка мучились. Подъезжая к командиру у дороги, Роллон притормозил и робко сказал Иллуги: — Прошу, берегите себя… И если что-то случится, беритесь за оружие не думая. Вы у нас один… так что обязательно возвращайтесь… — Обязательно, Роллон. Обязательно, — сердечно отозвался тот, прижав ладонь к груди. И все бы ничего в этом прощании, если бы Роллон ни словом Кирилла не удостоил — только холодно кивнул. А когда говорил об оружии, бросил на него торопливый взгляд. Стало быть, намекал, что оно понадобится отнюдь не против Дикой Охоты.

***

Проводив фургон долгим взглядом, они с мастером Иллуги подобрали рюкзаки и стали углубляться в Мрачные болота. Вел их скорее командир, и Кирилл охотно позволял ему это, поскольку у мастера Иллуги все-таки больше опыта и свежие карты местности, свежие ориентировки. Последние четыре года он часто распоряжался здесь, ходил этими дорогами, и хотя Кирилл тоже тут нередко бывал, в частности, не так давно направлялся с депешей в лагерь Ордо Фавониус, но его то и дело смущала вековая память об этих местах. Иногда воспоминания наслаивались одно на другое, и он мог из-за этого неудачно повернуть на не ту тропу. Обзору в этих местах всегда мешал густой туман. В отличие от самого Кирилла, у мастера Иллуги запас сил был вовсе не бесконечен, чтобы иметь такую роскошь, как бродить не теми дорогами и тропами, возвращаться, а потом снова идти, пока до нужного места не доберешься. Несколько часов они шли молча. Туман на подходе к самому сердцу Болот еще не сгустился, тусклое солнце светило достаточно ярко, чтобы можно было просматривать все окаменевшие и живые стволы деревьев. Успокаивающе пели птицы, шуршали ветвями барсуки, таща что-то в норы, и влияние скверны здесь почти не чувствовалось. Благотворно сказывался и световой барьер, поставленный мастером Иллуги в прошлом году вместе с Путешественником. Лучи, расходящиеся от него, медленно напитывали землю, благодаря чему Бездна оставила здесь не так много следов, нанесла сравнительно мало ущерба. Также уже где-то с год на Болотах не видели Очей погибели, от которых одна защита — шпилецветы, чье сияние обращается в световые клинки. Никак иначе эти проклятые сущности не достать и не обезвредить. Они не горели даже в лазурном огне Кирилла, чем его несказанно смущали. Быть может, барьер тот и был концентратом сияния, собранного со шпилецветов? Но едва бледное сияние оказалось у них за спинами, как густой туман впереди потемнел вместе с землей под ногами. Видимо, по этой причине мастер Иллуги, весь напряженный, выглядывающий что-то по сторонам, наконец-то соизволил с ним заговорить. — Господин Флинс? — Да? — мягко отозвался Кирилл. — Вы же не-человек. Сказанное уже не было вопросом, как несколько месяцев тому назад, когда Кирилл признался мастеру Иллуги, что проклят. Но соглашаться с догадкой он все равно не спешил, а счел благоразумным просто промолчать. Однако его командир не сдавался: —Да, вы не-человек. Старик уж слишком часто называет вас «нечистью». Особенно в последнее время. Но все равно отправил вас со мной. И сегодня я убедился, что так оно и есть. Только «нечисть» — слово неподходящее… Он умолк, давая Кириллу возможность спросить, а что тогда подходящее, однако тот ничего у своего командира спрашивать не собирался. Как и соглашаться с его выводами и намеками. Мастер Иллуги ведший их, вдруг остановился и обернулся к Кириллу, чтобы, вскинув голову, посмотреть тому прямо в глаза, и Кирилл не отвел взгляда. — Вы не едите, не спите, ворочаете целые груженые фургоны, плавите железо… Простите, что смущаю вас, но я хочу знать. Давно хочу. С детских лет. И вы обязаны мне признаться, кто вы такой. Не чтобы я догадался, а чтобы вы сказали. Не старик. Не другие. Вы. Кирилл встретил его требование стойким молчанием. А когда все-таки разомкнул губы, сказал вовсе не то, что хотел бы услышать юный господин: — Мне кажется, вы утомились. Попейте воды. Хотя на болотах холодно, ее нехватка может сказаться на здоровье и силах. — Смеетесь надо мной? — чуть помолчав, вскинул брови Иллуги. Лицо его при этом сменило вопросительное выражение на отрешенное. — Вам так нравится разыгрывать одну и ту же шутку? Или вы, живя столько лет, просто ленитесь что-то для жалких смертных придумать? Надо же, а мне казалось, вам хочется быть с нами. Но даже признаться в том, кто вы… Нет, вы до нас не снизойдете. Умолкнув, он уж было повернулся спиной, как Кирилл позволил себе бессильный вопрос: — Отчего вы сочли мои слова высокомерием? Я не думал вас обидеть, и если все-таки обидел, нижайше прошу прощения... — Ну вот, снова из себя строите! — резко перебил его Иллуги, чем показался совсем мальчишкой. — За это-то вас не любят! Вы не можете ничего сказать прямо, все увиливаете, все путаете людей красивыми речами. Не все так грамотны, как вы, Кирилл Чудомирович! Не все столько прожили, чтобы иметь роскошь вообще выбирать слова! И зачем вы за нами, простыми людьми, увязались? Жили бы себе аристократом в Снежной, ходили бы в оперу там… или куда аристократы ходят? Зачем вы возитесь с нами в грязи? Или только рядом с такими, как мы, убогими умом, слабыми телом, нищими духом, вы чувствуете себя на высоте? Лучше бы умирать оставили, а не делали должниками, ведь быть у вас в должниках — мука! Его крик души заставил Кирилла отшатнуться. Еще никто так ясно не говорил, чем он неприятен, в чем плох, какие неудобства он доставляет другим. А ведь думалось, что он полезен… что его бессмертием и неуязвимостью можно воспользоваться, послужить тем, кто слаб, кто смертен, кто страшится того, что его никогда не коснется. В другой раз он бы стойко промолчал, но что-то такое же… какое-то похоже обвинение он услышал от госпожи Голоса Лунного Гимна, и оно уже успело пробить его оборону, запасть в душу, оставить мучительное желание оправдаться. — Боюсь, я никого из себя не строю… как вы изволили выразиться, — тихо начал он. — И мне жаль, что спустя столько времени я не могу подстроиться лучше, чтобы иные не видели за этим моего высокомерия… Клятвенно обещаю, мастер Иллуги, что буду стараться лучше, хотя, быть может, мне придется бороться со своей природой всю мою жизнь. А что до всего прочего… Я не веду счет оказанных услуг и не вижу в этом никаких долгов передо мной. Но если они все же есть… вы и так платите мне сторицей. Одна возможность побыть в вашем обществе стоит для меня больше жалованья, больше славы, больше признания. Я не смею ожидать, что братья по оружию ответят мне теплой дружбой, однако робко надеюсь, что хотя бы не прогонят, для чего готов на многое. И вы, Иллуги Никитич, представляете для меня особую ценность… Он еще не договорил, а Иллуги, чуть прищурившись, с сомнением хмыкнул: — Неужели? — Именно так. Я давно вас знаю. И, как мне думается, пытаюсь во всем быть вам полезен. И дело не столько в приказе, сколько в личной симпатии. Правда, памятуя текущие особые времена и условия, вынужден уточнить, что под ней я подразумеваю чистое почтение и преданность товарища, восхищение подчиненного, готового на многое пойти ради своего командира. — Вот как? — с еще большим сомнением переспросил Иллуги. — Или вы опять надуваете меня, как всякого вашего знакомца, комплиментами? Сколько ни старайтесь, я в воздух не поднимусь. На это Кирилл устало прикрыл глаза и ушел носом и губами в ворот. Что ж, мальчик вырос, ему уже заверений в дружбе и привязанности мало. Он хочет честности, ведь, умудренный боевым опытом, понимает, что никакие отношения без честности не строятся. И пока честность между ними невозможна, что ему ни говори, все будет тщетно. Его оскорбляет то, что его принимают за ребенка, за кого-то неразумного, слабого, кому не ко времени знать что-то об этом мире. А между тем Иллуги прошел через многие испытания, доказал, что мужчина, и чтобы совершенно вырасти, ему осталась сущая малость. Как коротка человеческая жизнь! Как быстро он растет! Еще вчера макушкой и до груди не доходил, а теперь выше плеча, и, похоже, таким и останется до своей смерти: низкорослым, субтильным, но крепко сбитым. А он, глупый альв, все по привычке видит в мастере Иллуги подростка… Убедившись, что от него больше ничего не дождется, Иллуги посуровел и, круто развернувшись, снова зашагал вперед. Больше не оборачиваясь к нему, командир сухо бросил: — Ратник Флинс, пойдемте. Мы потеряли пятнадцать минут на пустые разговоры, а совокупно уже половину дня. Требуется нагнать упущенное. Смотрите по сторонам тщательнее. Заметите Дикую Охоту — идите вперед и бейте. — Как прикажете, — бесцветно отозвался Кирилл. Удивлен ли он, что их отношения окончательно испортились? Нет, ничуть не удивлен.

***

Задержка разрослась на половину дня, отчего им пришлось идти в Лагерь у скалы даже глубокой ночью. При других обстоятельствах, с другим составом, о таком сумасбродстве нельзя даже помышлять, но их было двое, каждый — вполне силен, чтобы выдержать наплыв Бездны, и, что самое главное, с ними был Аэдон, который залетал довольно далеко вперед, оставляя за собой длинный световой хвост, позволяющий разглядеть округу на двадцать шагов влево-вправо, благодаря чему риска заплутать у них не было, все приметы сходились точно. На деле же они обозревали округу гораздо дальше — Кирилл из соображений безопасности бросил таиться и теперь сверкал своими яркими желтыми глазами, которые видели на куда большее расстояние, чем освещал Аэдон. Иллуги Никитич, взявший тактику с ним молчать и переговариваться только короткими жесткими приказами, заметив эти глаза, ничего не сказал, а вместо этого, похоже, решил любыми преимуществами пользоваться. Еще на закате стали попадаться упыри Дикой Охоты, и все были подозрительно свежими: у многих толком не обуглились лица и руки. Форма Светоносцев осталась тоже цела, и спустя некоторое время Кирилл позволил себе замечание: — Боюсь, это наши товарищи из оцепления. Но из передового или арьергардного кольца, решить трудно. — Увидим, — холодно отвечал ему Иллуги. — Пока загадывать нечего. То, что они погибли сравнительно недавно, и с Рериром у них никакой связи, было ясно еще и по тому, что именно они шипели, шептали, подвывали, бубнили и урчали. Кирилл, наделенный острым альвийским слухом, будучи проводником мертвых по своей природе, легко различал то, что они хотели сказать, и там были сплошные сожаления живых, только-только оторванных от Пирамиды, от своего хрупкого и вечно жаждущего чего-нибудь тела. «Жаркое-э-э-э… Мяса-а-а…мяса-а-а…мяса-а-а-а…» «Холодно-о-о-о, голодно-о-о-о, очага-а-а, очага-а-а!» «Бабу бы, бабу бы, бабу бы… бабу бы… бабу бы…» «У-у-у… у-у-уста-а-ал… у-у-у… у-у-уста-а-ал…» Сострадал он им искренне, и, сколько позволяла предусмотрительность и его забота о безопасности командира, он старался, услышав очередной вой, очередную жалобу, поскорее несчастного упыря найти, рвануть к нему и одним милосердным ударом с ним покончить. Подарить этой болящей плоти, в которой заточило разум и душу, долгожданный покой. И многие встречали его синий огонь со вздохом облегчения. Нет, он не согревал их, а лишь избавлял от мучительной необходимости куда-то ковылять, кого-то искать и бесконечно жаждать. Иллуги, когда он отлучался, не пытался его остановить ни взглядом, ни приказом. Но и не отсылал от себя, ограничившись лишь тем распоряжением, что бросил ему, как собаке кость, ранее. К тому же с ним был Аэдон, который тоже периодически отлетал подальше, преимущественно, если замечал группу гулей, которых мог в одиночку устранить легко и быстро. Тогда этот соловей, сотканный из света, разгонялся до световой скорости и, превратившись в живую стрелу, врезался в пылающие и гноящиеся черепа, пробивал их насквозь, оставляя дыру размером с два кулака, разворачивался, после чего, отскочив подальше и набрав снова скорость, затем пробивал противникам грудь поближе к сердцу, чтобы было уж наверняка. Всего пара секунд — и пробитые в двух местах мертвецы уже не могли держать свою форму: Бездна в них расходилась туманом, стекала густой слизью, падала ошметками искаженной плоти. Гули ревели, выли и распадались на куски, чтобы больше уже не подняться. В некотором роде такая расправа казалось намного суровее, чем просто сожжение в синем пламени. Сам командир Иллуги в бой не вступал, хотя держал свое копье наготове. Тратить гео-энергию было накладно, поскольку это сказывалось на физической выносливости, а до Лагеря еще оставался долгий путь, и все это время Иллуги следовало держаться на ногах, пребывать начеку. Он экономил силы где мог, обходясь пока Аэдоном, но знал, что в случае чего задействует и свое Лунное колесо. Поэтому куда чаще он просто стоял на тропе, подняв повыше свой большой фонарь, в котором оставалась частица Аэдона, и тот озарял его благословенным светом куувяки. После многих часов разведки боем, осторожного продвижения вперед, длительная передышка до самого рассвета виделась им двоим чем-то невероятным, едва ли возможным. Не благодатью, а еще одним испытанием, молчаливым наказанием, смущающим и вызывающим странную неудовлетворенность. Суровые леса кругом и Мрачное болото, хранившие в своей земле сотни мертвецов, целые курганы и насыпи, не давали ни взору, ни душе успокоиться. И даже когда на небе, прорвавшись сквозь тучи, показалась красавица-луна, светлее и радостнее мертвому и живому сердцу не стало. Они медленно шли, Аэдон бросал на них теплые блики, пока луна — холодные серебряные. Туман стелился у них под ногами, и тихая ночь, где ни скрипнет ни одно дерево, ни хрустнет ни одна ветка, чувствовалась поистине зловещей. Казалось, боги оставили Нод-Край, все легенды о Куутар — выдумки, и если бы Кирилл и Иллуги не были знакомы с ней лично, не пользовались куувяки и всеми прочими благословениями, они бы и впрямь решили, что безбожники. Что лишены любой милости. Световой барьер остался далеко позади, и оба, продвигаясь в самое логово Бездны, вдруг осиротели. Правду говорят: нет ничьей земли. Есть владения света, есть тьмы, и граница, где обе силы спорят. Подавленный тьмой и тишиной, серебром луны, долгой дорогой, Иллуги Никитич наконец-то сподобился снова заговорить с ним, своим скромным подчиненным, и речь его была холодна, отвлеченна, будто он не испытывает к вопросу никакого интереса: — Думаете, мы доберемся до лагеря? — Всенепременно, — коротко отвечал Кирилл. — Вам не кажется, что нас окружили? — Пока что нет, — помолчав, добавил он. — Но если так случится, мы пойдем на прорыв. — И прорвемся? — Обещаю вам. — Хорошо, — кивнул Иллуги. Сочтя эту скупую на слова беседу добрым знаком, Кирилл добавил свой отложенный ответ, который скрыто обдумывал все те часы, пока они бились и шли: — Вы вернетесь в Пирамиду. И увидите свою возлюбленную в Нашгороде. Для этого я к вам и приставлен. У вас большое будущее, Иллуги Никитич, а какими средствами вы его достигнете, вам беспокоиться не следует. И спрашивать, кто я такой, тоже. Полагаю, вас это удовлетворит? Иллуги послал ему быстрый удивленный взгляд. Впрочем, лицо его тут же снова посуровело. — Нет. Все-таки вы не-человек, если меня не понимаете. Я никогда не буду удовлетворен вашими глупыми отговорками. Как и попытками сыграть курицу-наседку, хотя вы совсем меня не уважаете, если позволяете себе молчать. Либо говорите все прямо и тогда заступайтесь, будьте моим товарищем и другом, либо оставьте меня и упивайтесь своим превосходством над людьми до падения ложного неба. Это был ультиматум. Но вместо того, чтобы ответить на него, Кирилл только спросил: — Кто рассказал вам о ложном небе? — И ложной луне? — усмехнувшись, уточнил Иллуги. — О ней тоже, впрочем, теперь она не слишком ложная. — У нас общие друзья и связи. И общее дело в Нод-Крае. Не удивляйтесь. — Ах да. — И теперь спросите, приятно ли мне, собирая со всех наших знакомцев однозначные сведения, сплетни, оказаться вдруг недостойным вашего доверия? Знать, что я один не знаю? И видеть в этом одно лишь презрение, свидетельство моего малолетства? Вы красиво говорите, господин Флинс, пускаете пыль в глаза каждому, кого только встретите, а на деле равнодушны и грубы. Вам предлагают дружбу, но вы до человека не снизойдете. И долго терпеть это — никаких сил. Кирилл сумрачно на него посмотрел. — Вам так нужна моя дружба? Иллуги дернул плечами. — Вы одиноки. Мне вас жаль. И прижиться вы нигде не можете. Вам тяжело примерно как Ягоде. Только она обучаема, а вы как будто… нет? В общем, как хотите. А я устал вам навязываться. Пожалуй, впервые за несколько сотен лет Кирилла уел вчерашний подросток, и он принял этот выговор, принесший боль, почти с благодарностью. Дальше до самого Лагеря они не говорили.