Жги меня, пламя

Aethyrien - Mara

Приходил по ночам В синеве ледника от Тамары. Парой крыл намечал, Где гудеть, где кончаться кошмару.

<...>

Но сверканье рвалось В волосах, и, как фосфор, трещали. И не слышал колосс, Как седеет <гора> за печалью.

[Б. Пастернак, «Памяти демона»]

Когда они добрались до Лагеря у скалы, было слегка за полдень. Только тусклое солнце Нод-Края здесь почти не светило. Всюду сгущались пурпурные сумерки, расползалась бесконечная тьма, и без фонаря нельзя было ступить ни шагу. Аэдон неутомимо светил им, и все же его света в объятиях бесконечного мрака отчаянно не хватало, чтобы совсем успокоиться. Что уж говорить о том, чтобы приободриться? К тому же еще на подходе Кирилл и его командир Иллуги заметили странное: маяк, установленный в Лагере у скалы, не разбрызгивал всюду, как должен был, свет. Сторожевых поясных фонарей, изготовленных особым способом, тоже не было видно, хотя их нередко оставляли у дороги. Совсем пропали фонари дорожные, на столбах, которые регулярно ремонтировала по всему Нод-Краю Айно. Впрочем, сюда ее не пускали, берегли, и тут приходилось справляться своими силами. Возможно, их поломала Дикая Охота, а отремонтировать не нашлось ни свободных рук, ни ресурсов. Только каждый светоносец знал: если на подступе к опорному пункту не видишь света, значит, случилось самое худшее. Значит, нападение Дикой Охоты толком не отбили. Когда они вошли в лагерь, им предстало прискорбное, а после и вовсе ужасающее зрелище. Всюду трупы. Кровь пятнает железо укреплений, складов и помостов. Множество оторванных рук и ног, изъеденные головы. Но хуже всего пришлось трупам женщин, и одна такая встретила их прямо у входа, прикрытого ржавыми массивными щитами. Из ее бока и груди вырвали крупные куски вместе с одеждой, будто у чудовища, способного на такое, пасть была укреплена такими мощными челюстями, что они могли укусами и хватами гнуть железо контейнеров Гильдии Войнича, прогрызать ограждения и щиты, жрать пузатых роботов Айно на обед и на ужин. Расскажи кому такое — посмеется над сравнениями. Увидь лично — и отобьет аппетит, сон и последние иллюзии, что Нод-Край пригоден для жизни, что на забытой всеми и проклятой земле, оставленной даже Снежной, можно сколько-нибудь обитать. Прав был Никита: если при жизни упыри Дикой Охоты грешат напропалую, творят они чистое мясо. И, судя по всему, такие укусы оставил Парфен Рудин, которого Кирилл на свою беду спас, приветил, а после невольно обрек на мучительную смерть и не менее мучительное посмертие. О том, что Парфен не просто мертв, а превращен в упыря Дикой Охоты, Никита им сказал, но не уточнил, что его до сих пор не убили. Растерзанная ратница всем своим видом намекала, что да, тот еще бродит вместе с другими у скалы Кипумаки, нападает на бывших сослуживцев и особенно неравнодушен к плоти женщин. Как любил их при жизни, так и мертвецом любит, но уже иначе. И если, как помнил Кирилл, он прежде девиц мял и в груди вгрызался, чтобы заполучить власть, то теперь ел их живьем, потому что их жизни завидовал. Брать иначе Парфен их уже не мог. Когда они с Иллуги подошли к трупу, Кирилл не стал молодого господина оттаскивать и уговаривать его не смотреть. Наоборот, он позволил этому впечатлительному юнцу впитать в себя весь ужас происходящего, чтобы тот ни спать, ни есть не мог, и в этом не было ни тени мстительности или недовольства. Многие годы Кириллу приходилось присматривать за Иллуги, и тому, чем тяжелее бывало впечатление, тем сохраннее жилось. Быть может, потому он и отличался непомерной живучестью, что пропустил через себя все ужасы, которые несет Дикая Охота. Иллуги не смел ее недооценивать, но страх перед ней его не шокировал, не оставлял беспомощным или парализованным. Наоборот, его охватывала горячечная жажда деятельности. И когда Иллуги увидел растерзанную ратницу, его опять же взяла эта жажда. Не сказав Кириллу ни слова, Иллуги бросился на укрепления, на второй ярус помостов, к командному пункту, установленному на возвышенности у маяка. На ходу он выглядывал Соловьев Ночного Кошмара — своих подчиненных, которым поручил Лагерь у скалы, пока он ходит в Пирамиду. Однако никого знакомого он не находил. Те редкие серые лица, что обращались к нему, были совершенно чужими, попадались на глаза в первый раз, но даже так Иллуги подбегал то к одному, то к другому, чтобы коротко переговорить. Кирилл не стал его догонять и расспросам мешать. Он и так, умудренный опытом, уже знал, что случилось. Вводить в курс дела его не надо было, но Иллуги, собрав сведения, все равно принудительно введет, а пока он, скромный ратник Флинс, может сам походить понаблюдать за другими частностями, которые на первый раз в глаза не бросятся, но будут чрезвычайно полезны. Он обошел укрепления и нашел царапины и следы от укусов, потеки металла и подпалины от пурпурного огня Дикой Охоты гораздо отчетливее и больше, а бреши — много обширнее и глубже, чем помнил во времена Профессора, и это было недобрым знаком. Да, Профессор наслал на север невообразимое число Очей погибели, которые одним коротким выстрелом косили по два-три светоносца разом, но убивали тех сравнительно милосердно. Здесь же ратников вместе с укреплением жрали, и это действовало на боевой дух гораздо сильнее, чем пуля, луч света или луч тьмы. В конце концов, если Дикая Охота будет так всех задирать, действовать неразумно, неумолимо, совершенно стихийно, ратники разбегутся кто куда, и север будет брошен. Такое уже случалось и случится впредь. Это и печалило, и утешало. Отчего печалило, вполне очевидно, ведь многие погибнут и сойдут с ума, Пирамида снова опустеет. Отчего утешало? Кирилл уже много подобного пережил, выучился на своих ошибках, и теперь ему было гораздо проще спасать людей, чем удавалось много веков назад. Кирилл тут же припомнил давнее прошлое, когда из-за Бедствия Каэнри'ах Нод-Край погрузился в бесконечную ночь, и в те горькие времена брошенные всеми земли стали охотничьими угодьями для тысячи чудовищ, которые только и знали, что драть и есть, выжигать, напитывать порчей. В ту смутную и страшную пору он сам ночь за ночью расходился лазурным пламенем по горам и долам, держал человеческий облик редко, и не было у него большей заботы, чем найти очередных несчастных выживших и вывести их к людям, к очередному осажденному городу, к очередному опорному пункту. Но куда чаще он ничего с ними поделать не мог. Они замерзали насмерть, ведь солнце не восходило согреть грешную землю, умирали от голода, ведь в Нод-Крае толком ничего не росло, а припасы Снежная почти не отправляла. Многие гибли от ран и гнилой крови, которую не умели лечить. Что ж, сколько веков прошло, а он не умел и до сих пор не умеет ни греть, ни кормить, ни исцелять. Кирилл просто вел всех найденных почти в никуда, как ведет болотный огонь охочего до сокровищ. Только спасенные желали лишь похлебки и очага и слишком часто умирали по пути, не добравшись до того и другого. Можно живописать ужасы тех времен бесконечно долго, и все же люди в ту пору нашли в себе свет, пожертвовали многим и сумели объединиться. И больше всех тогда вложились в спасение Нод-Края Дети Морозной Луны и жрицы тех страшных лет. Какая ирония, что впоследствии из первых они стали последними! Как несправедлива история к ним! И как ужасна и жалка их будущность при горьком настоящем! Они слабы, напуганы прогрессом, почти бесплодны, и уже ясно, что забвение для них неминуемо. Ну что ж… Не они первые, не они последние. Небытие ждет всех. И Светоносцы тоже однажды падут. Бедствие, вновь хлынувшее из скалы Кипумаки, довольно напоминало Катаклизм, но было гораздо скромнее в масштабах. Следовательно, против них, Светоносцев, действует не сколько-нибудь разумный противник, а стихийная сила Бездны. Все эти волны самозарождающиеся, лидера у них нет. Если, конечно, не считать Парфена Рудина, новообращенного охотника пустошей, за которым мертвецы ползут, опираясь на инстинкт, как прежде живые за ним шли. Отягощенные воспоминаниями и привычками прошлого, упыри действуют так же, как могли бы действовать при жизни, так что организация вокруг Парфена неудивительна и весьма ожидаема. Тем более всякая природа действует по одной и той же схеме: слабые собираются подле сильного, чтобы урвать хоть кусок его добычи и продлить тем самым свое жалкое существование. Одновременно Кирилл понял, что для минимизации жертв придется уйти в самоволку, на одиночную охоту, оставив Иллуги в Лагере, что было не слишком безопасно. Но и брать его с собой он не мог. Во-первых, юный господин узнает его тайну, пусть даже о многом догадывается, а это ему ни к чему, а во-вторых, врагов будет так много, упыри будут так рвать его, призрачный огонь, и метать, что за человека рядом станет невозможно поручиться. Подле себя Кирилл юного господина не защитит, как бы ни старался окружать его пламенем или танцевать с копьем поживее. Вот и получается, что оставить его в лагере — вариант лучший из возможных. Остается только озаботиться, как бы собрать всех упырей в округе, чтобы до опорного пункта никто не дошел. В таком случае безопасность Иллуги достигнет ста процентов, и Никита останется доволен придумкой. Взять на себя все было для Кирилла привычным. Он жил сам по себе, испокон веку одиночкой, скитальцем Нод-Края вот уже свыше пятьсот лет, и товарищи-светоносцы зачастую лишь мешали ему развернуться. Он защищал их на расстоянии, в основном за многие мили от укреплений, выискивая очаги и разливы Дикой Охоты еще до того, как упыри оттуда доберутся до людей. И тем бывал намного полезнее, чем в иных ролях. Впрочем, нести вахту, заниматься неумолимо и неутомимо патрулями он тоже умел, особенно в ночь и мороз. В том и было его предназначение как холодного лазурного огня. Также он носил лекарства, провизию, добывал оружие и патроны, если некому было это делать, а заодно шпилецветы для ружья, копья и меча, особенно когда буйствовал Профессор. Артефакты для Стрелы Терпикераунаса он тоже терпеливо собирал, обшаривая все окрестные руины, пока ему на помощь не пришел Путешественник. Очей Погибели Кирилл едва ли боялся, хотя те его нередко дырявили. Но и он в долгу не оставался, и очень многие «глаза» Профессора закрылись его стараниями. Осмотрев укрепления и покосившиеся, изодранные и обожженные строения, Кирилл пошел расспрашивать людей, чтобы подтвердить некоторые свои догадки, и те не слишком охотно с ним заговаривали. Некоторые потому, что тряслись всем телом, стали полубезумны или уже умирали. — Б-б-б-б-бугай го-го-го-горящий б-б-б-б-был, — безбожно заикался один, назвавшись Тармо. Его товарищ с изодранным и залитым кровью лицом все пытался перевязать ратнику культю вместо правой ноги плотнее, но руки у него тоже тряслись, ничего толком не получалось. Кирилл, глядя на его мучения, взялся за это дело сам. Тармо был уже пепельный от потери крови, и Кирилл не сомневался, что к вечеру тот умрет. Накладывая бессмысленную повязку поплотнее, Кирилл спокойно спрашивал: — Охотник пустошей? Есть ли отличительные признаки? — Д-д-д-д-да. Па-па-па-па-па… — затрясся он всем телом, но Кирилл уже все понял без объяснений. И тут вступил в разговор второй, который до этого с хмурым лицом бестолково Тармо перевязывал. Его звали Матти, и он Кирилла за что-то за глаза невзлюбил. — Да Парфен это! Знаешь его, не прикидывайся! Обернувшись к нему, Кирилл вопросительно выгнул бровь. И тот, весь скривившись, чуть ли не пролаял ему в лицо: — Если бы не ты, гад, этого Парфена бы здесь не было! Со свету хотел сжить, мразь?! А он наших столько сожрал! Весь пункт! Всю линию! Укрепления! А все ты! — и он грубо ткнул Кирилла в грудь. После чего, презрительно сплюнул в сторону и встал, потирая заскорузлые окровавленные руки. Его испачкало алым до самого плеча, но Матти ничего не замечал. Рассердившись пуще прежнего, он, скрежеща зубами, не вытирая лицо от сочащейся крови, двинулся куда-то. — Не-не-не-не слу-лу-лу-шай… — кое-как вывел обмякшими губами весь серый Тармо. — У Ма-ма-ма-матти де-де-де-девушку со-со-со… — Но договорить он не смог, потому что вдруг громко всхлипнул и разрыдался. Слабо, очень тихо, но слезы бежали по его щекам ручьем. Кирилл понял, что человек под его руками не хотел умирать. Но знал, что умрет. И теперь горько плачет об этом. Помочь ему ничем уже нельзя. Все сумерское оборудование для переливания крови в Пирамиде, а везти туда Тармо Кирилл не может. У него другие приоритеты, другие задачи. И хотя безумно жаль этого молодца, но бросить придется. Предварительно выжав все, что тот знает. И Кирилл, хотя тот заикался, запинался, едва выводил слова, охотно его слушал. А еще поил водой, нашел ему краюху хлеба и помог улечься на расстеленные одеяла, которые тут же у колена пропитались кровью. Но сделал это даже не из человеколюбия, а оттого, что Тармо был чуть ли не единственным, кто согласился с ним говорить. Остальные его люто ненавидели. Они уже решили, что Парфен и его упыри так посекли их, так пожрали как раз из-за него, ушлого Флинса, который его подсидел и помог отправиться на север. От Тармо он узнал, что, как Парфен умер в первом же бою, было уже три нападения. Что никак не меньше пятнадцати ратников чудовищно погибли в борьбе с ним, если не считать тех, на кого он просто напал, выпотрошил и сожрал. Женщин он выискал и перебил всех, хотя их было немного: всего-то человек семнадцать на два кольца оцепления. Большая часть осталась в Лагере у скалы, и Парфен никого не пожалел: ни повариху, ни командующую снабжением, ни новичка, которую только-только назначили, и она от Парфена пыталась прятаться на складах. Женщин он чуял, шел на них как на зверя, как волк на оленя, и те не могли ни за какими укреплениями от него укрыться. Одна пробовала было забраться на маяк, так он разбил там все и раскурочил, но ее достал и спрыгнул с ней в лапе на землю, после чего сдавил ей ребра, смял органы и отожрал кусок груди. Очень уж он был охоч до грудей. И отжирал там, где было самое сердце. Многие погибли не от лап Парфена, а от его упырихи Улады, которая почти всегда таскалась с ним. Эта уже ненавидела мужчин и охотилась за ними с неумолимостью самой Смерти. Если, конечно, не драла самого Парфена. Нередко они отрывались от своего страшного пира, чтобы где-то с полчаса месить друг друга и по земле кататься, и тогда Светоносцы, пользуясь этим, пытались перегруппироваться, подобрать раненых, добить умирающих, выдумать, как напасть на чету упырей. Но чуть только кто-то осмеливался атаковать, выпустить первые залпы из ружей, как те оставляли друг друга и вновь накидывались на людей. Отвлекать их нередко бывало еще опаснее, чем оставить так, упиваться «семейной» разборкой. Шпилецветам они почти не поддавались — Бездна восстанавливала их рассыпающиеся тела быстрее. Лунное колесо и все стихии, которые оно давало, встречалось среди ратников редко, и тех трех светоносцев, которые получили благословение, уже убили. Во всем лагере остались только Кирилл и Иллуги с Лунным колесом, а остальным приходилось довольствоваться лишь топорно изготовленными мечами и копьями, ружьями и винтовками со шпилецветом, да светом особых фонарей, чуть разгоняющих пурпурную тьму, а больше ничего и не было. О чете упырей Кириллу рассказал уже не Тармо, которого сморило после хлеба и перцовки, и он свои последние часы до смерти решил просто проспать в тепле у костра, который ему развел Кирилл. Поведал об этом диком случае совсем юный Всеволод, кажется, взятый недавно из Пирамиды, прямиком с кухни. Он был младше командира Иллуги где-то на два года, притом его выше, но телом так тощ, что смотрелся совсем мальчиком, которому бы играть в игрушки, а не ходить на Дикую Охоту. Всеволод был труслив, что простительно для его возраста, болтлив, что уже непростительно никому, обожал страшилки, а также все приукрашивать, и в его устах история о Парфене и Уладе напоминала уже сказку о Костяной Ноге и избушке, обнесенной колами с черепами. Но Кирилл терпеливо его слушал, потому что иного информатора себе не находил. Все плевались в его сторону, отводили глаза, проклинали, не сбавляя голоса. И ни за что не хотели у него перевязываться, хотя Иллуги, разведав обстановку, ясно приказал, чтобы всякий, кто стоит на ногах, сейчас же помог товарищам с перевязкой. Никто не хотел Кирилла к себе подпускать, все им брезговали, и только юный Всеволод нет. Отчасти он просто не понимал до конца, почему все так злобствуют, а отчасти потому, что искал хоть в ком-то заботы и отеческой нежности, но ни в ком не находил. Братия его шпыняла, отталкивала, жестоко высмеивала за каждую оплошность, не давала подойти к котлу и взять себе бинты из ящика, и он чуть ли не в слезах одиноко истекал кровью. Раны были у него неопасные, но частые, могли, если не заняться, загноиться, остаться бороздами и широкими шрамами, а то и довести до гнилой крови. Но Всеволод с таким же успехом мог быстро поправиться и выйти из битвы сравнительно целым и невредимым. Узнав, что Кириллу тоже приказано помогать, он робко сам к нему набился и с большой охотой стал болтать, что у них тут творилось. И через каждые четыре-пять слов громко шмыгал вечно сопливым носом. Боли он не выносил, и когда Кирилл жег и промывал ему раны огненной водой, заливался слезами как пятилетнее дитя, разбившее коленку о мостовую. Кирилл от этого его только больше жалел и принимался обращаться с ним как с ребенком, которому слишком страшно и плохо в мире взрослых. Промывая глубоко поцарапанную щеку и ободранное ухо, он ему на раны дул, помогая пережить то, что немилосердно щиплет и печет, и хотя Всеволод в его руках пищал, ойкал и дергался, но в конце концов оказался благодарен. Кирилл ни словом его не упрекнул, ничего обидного не сказал, а просто держал холодными руками так мягко, что можно было б его принять за какого-нибудь детского врача из Нашгорода. Хотя те, разумеется, на передовую никогда не полезут. — А она… она такая страшная! Простоволосая! — Всеволод всхлипнул. — Идет и ногу волочит. И груди все нараспашку! И снова — шмыг! — Я-то думал, у женщины там интересно, а оно… — Он опять всхлипнул, и по его щеке прямо в глубокую подсохшую царапину полились слезы. — Оно такое страшное! У нее там что-то вращается, клубится. Как туман! И снова шмыг-шмыг-шмыг. Наверное, в детской драке или еще где Всеволоду перегородку в носу свернули, отчего он теперь все время заливается слезами и соплями — сами текут, сколько ни вытирай. И, скорее всего, поэтому его из кухни в конце концов попросили, отправили на самый край умирать: он эти сопли и слезы грозил ронять в котлы и сковородки, портил уже своей слабостью припасы, а этого допустить не могли. И так его жалкая жизнь была употреблена с наибольшей пользой. Кирилл, закончив обрабатывать Всеволоду лицо и клеить на щеку сложенный в толстый квадрат бинт, закрепленный липкой лентой, по-отечески взял этого хрупкого мальчика за плечи и утешительно сжал. Да, столкновение с гниющей и при этом беспрестанно меняющейся, искажающейся плотью гулей Дикой Охоты бесповоротно меняет человека, лишает его интереса к самой жизни. Некоторые перестают пить и есть, другие же испытывают неуемное отторжение ко всему телесному. Некоторые доходят до сумасшествия и начинают рубить себе руки, пальцы, раздирать бедра до самой кости. Часть членовредителей тут же, в течение дня или двух, погибает, другая же еще мучится годами, пока кто-нибудь не приберет. Либо родственники, либо могила. И то, что юный Всеволод после упыря Улады не мог смотреть на женскую грудь — еще ничего, еще малая цена. — Это пройдет. Все у тебя забудется, — тихо пообещал ему Кирилл, хотя обещать был не вправе. И для этого выбирал слова посердечнее и попроще. — Вернешься в Пирамиду, отоспишься, отъешься и отойдешь. Мы здесь справимся, и тебя назад уже не пошлют. А у женщин груди вовсе не такие, как у этой упырицы. Придет время — увидишь. А эти не бери в голову. Всеволод на его мягкие речи задрожал губами и согласно кивнул. Глаза его в который раз наполнились слезами. Большие, серые, они смотрели на Кирилла по-детски доверчиво, вопрошающе. Мальчик хотел жить, хотел испытать радости жизни, и Кирилл сделал все, чтобы тот поверил, что для него это возможно. Тем более, пусть и сквозь слезы, Всеволод ему на все подробно отвечал и делился относительно свежими сплетнями. Даже тем, о чем стоило бы умолчать. — Так вот, они, которые рудинцы, до того как все легли от лап Парфена, ходили и всех подзуживали, подговаривали всем сразу уйти. И — на Пирамиду. А потом к вам на маяк, чтобы вас «тепленьким» взять. Чтобы наказать. Рассуждали, как вас казнить, на каком фонаре повесить. А потом, когда напали во второй раз, когда сам Парфен пришел, те подались в бега. Мы про них уже ничего не слышали. Но говорят, они по болотам Дикой Охотой ходят. Что до светового барьера не дошли. — Но отчего они хотели меня убить? Это же не по уставу, — удивился Кирилл, заканчивая Всеволода бинтовать. — Да никто устав этот-то не читает! И рудинцы всегда говорят так, что с ними не спорят, — и Всеволод беспомощно дернул плечами. — Я пробовал спрашивать, что так они обозлились, но те на меня накинулись. Оплеухи были, нос расквасили. Велели не трепать ничего почем зря. Но теперь-то вы здесь! — И он посмотрел на Кирилла своими ясными серыми глазами как будто с надеждой. — Говорят, вы тот самый Альв-Фонарщик! Проснулись и вернулись в Нод-Край! Это же вы, да? Кирилл, неловко ему улыбнувшись, все так же тихо возразил: — Не хотелось бы тебя разочаровывать, но, боюсь, я человек из плоти и крови. И быть альвом никак не могу. Взгляни, — и он отвел от ушей пряди. — Кончики совсем не острые. А как альв может быть без острых ушей? Будешь в Нашгороде, посети лекции искательницы приключений Линнеи. Уж она самый настоящий альв, и уши у нее острые. Надежда в глазах Всеволода тут же чуть померкла, и он неловко посмеялся, как будто устыдившись своей доверчивости. Но совсем упасть духом Кирилл ему не дал, опять утешительно сжал плечи и, поднимаясь, спросил: — Может, принести тебе поесть? Мастер Иллуги должен уже что-то приготовить. Всеволод тут же радостно закивал и попросил: — Что угодно пойдет! И хлеба побольше. — Значит, принесу его раньше прочего. Как Кирилл и предполагал, командир Иллуги не сидел сложа руки. Выяснив все необходимое и дав распоряжения по спасению и перевязке раненых, он, взяв с собой четверку уцелевших и менее усталых ратников, принялся собирать по всему лагерю припасы и готовить сытный ужин. Тут же выяснилось, что многое перепортили на складах и растаскали, перцовки почти не осталось, как и огненной воды, если не считать той, что использовалась сугубо для заправки фонарей и обработки ран. И все же Иллуги добыл самое необходимое, чтобы взяться кашеварить. И когда Кирилл подошел к котлам с готовой кашей и похлебкой, там уже была давка. Его пробовали было гнать и отпихивать, только он принял угрожающий вид, выпустил немного своего смертельного холода, и толпа перед ним стала редеть. Так Кирилл почти без трудностей добыл Всеволоду горячее, а также побольше хлеба. То, что он много ухаживает за одним, когда есть дела понасущнее, его не смущало. Кроме своих переживаний Всеволод успел рассказать, откуда зашла Дикая Охота, как много упырей было, скольких перебили за полторы недели, с какой скоростью разбегались люди, как часто умирали, и теперь перед Кириллом была полная картина происходящего. Следовательно, надо было Всеволода отблагодарить, особенно за пересказанные слухи и сплетни о рудинцах. А уж после браться за другие дела. Когда Кирилл вернулся к нему, мальчика уже задирали двое светоносцев, скорее всего, симпатизирующие рудинцам, ведь те, кто Парфена знал лично и был ему братьями, уже давно мертвы либо разбежались. Нависнув над ним, те грубо и зычно ему за всякое выговаривали, подпинывали для острастки в голенища сапогов с двух сторон, грозили кулаками и трепали за светлые вихры. Кирилл вырос за ними беззвучно, словно тень, а когда заговорил и обдал своим могильным холодом, те так перепугались, что чуть ли не прыжком отскочили от него и Всеволода. — Господа, у вас ко мне какое-то дело? Так отчего вы вздумали с мальчика спрашивать? Не кажется ли вам, что и я могу с вас спросить? — мертвенным голосом завел он, придавая лицу выражение пожестче и похолоднее. — Ты! — выдохнул один. — Я, — спокойно согласился Кирилл. — Так что вам угодно? Может, я оставлю мальчику все, за чем ходил, и мы с вами переговорим в стороне? К чему его впутывать? — Так он крыса! Своих сдает! — выпалил второй. — О, я бы посмотрел, как бы вы на его месте мне все необходимое не сказали, — бросил Кирилл с намеком. — Уверяю, если я захочу, вы до самой ничтожной подробности все мне выложите. Если я захочу. Так что, отойдемте? — А давай! — расхрабрившись, согласился за двоих первый. И Кирилл, отдав трясущемуся Всеволоду похлебку и кашу, последовал за двумя на границу укреплений, где пока никого не выставили, поскольку Иллуги решил дать людям отдых. Там они попытались на него накинуться, но были скоро уложены на землю, хотя почти не биты. Наступив одному из них на кисть и склонившись к его лицу низко-низко, Кирилл, не сводя своего наверняка жуткого взгляда, впивающегося прямо в глаза, поинтересовался у первого: — Как вы думаете, грех ли человека быть таким доверчивым? И мы говорим не о Всеволоде, ведь детская доверчивость простительна. Но простительно ли вам верить всему, что вы наслушались? Вместо ответа этот первый ратник вдруг смачно плюнул ему в лицо — Кирилл медленно, без какой-либо гадливости, утерся. Выпрямившись и убрав ногу с чужой кисти, он холодно заговорил: — Очень жаль, что вы дали такой ответ. Тогда предупрежу: если узнаю, что Всеволод по вашей или чьей-либо милости претерпевает какие-либо неудобства, я вас навещу. И милосерден не буду. Мальчик хочет служить, а вы его отвращаете. Его глупость простительна, а ваша — нет. Засим откланиваюсь. Умейте держаться от тех, кто вам не по зубам, подальше. Он заторопился назад, ведь надобно было коротко переговорить с командиром Иллуги, а двое ратников, приставших к Всеволоду, остались лежать на земле и материться ему в спину. Удивлен ли он такому исходу? Такой людской подлости? Ничуть. Ничто не ново под серым иль черным небом Нод-Края. Но от этого пламя его становилось все холоднее и бесчувственнее. И если он совсем охладеет к людям, это никому из них не понравится.

***

Пока другие ели и пили вдоволь, спали, пока имели роскошь спать, ругали его в глаза и за глаза, он занимался делом, на которое живые пока были не способны. А именно: стал собирать для них брошенное оружие с баррикад и укреплений, с поля боя на приступе. О нем измученные ратники уже не вспоминали, хотя по уставу светоносцу запрещено бросать свой меч, винтовку или ружье. Но в Лагере у скалы уже никто устав не помнил, Рудин, как и везде, где побывал, сперва уничтожил дисциплину отрядов, а там и самих ратников стал ломать и душить. Разброд и шатание разошлись инфекцией, и теперь здесь люди не то что не подчинялись командованию — держались сами по себе. И прежде чем всех строить и подгонять под правила, следовало их хотя бы накормить и обогреть, чтобы те вновь почувствовали, что воинская дисциплина и честь что-нибудь да стоят; что быть вместе — надежнее, чем трястись за свою шкуру. Когда солдат бежит с поля боя, отказывается идти на врага, не держит оборону, есть всего два способа вернуть его в строй. Один — рабочий совершенно. Другой — зиждется на личности и воле командира, поэтому прибегать к нему не везде и не особо любят. При первом способе требуется лишь страх. Нужно весь личный состав, все отряды держать в лютом ужасе, который превысит тот, что сумеет навязать враг. В таком случае нужны пытки, ледяные ямы, массовые казни, децимация. Любой, кто не исполнит приказ, тут же становится врагом. Любая оплошность, даже самая ничтожная, наказывается болью или увечьем. И обычно все армии и наемничьи образования Нод-Края прибегают к этому пути, ведь испокон веку он действенен, так к чему что-либо менять? Однако этот способ с Дикой Охотой очень быстро дает сбой. Встреча с мертвецами уничтожает в человеке всякий страх перед людьми, ведь гниение заживо, разложение на ходу, мучительная смерть в лапах упырей и в их челюстях бесконечно страшнее, чем любые пытки и казни, которые чувствуются уже как избавление от постылой жизни. И вот тогда-то вспоминают о втором, тяжелом способе, для которого нужна искренность, харизма, великая сила воли и горы ресурсов. Нужна душевная чистота безумного идеалиста, готового сердце вырвать из груди, лишь бы осветить другим путь. Нужна невероятная страсть к самопожертвованию, предельная человечность, пробуждающая человеческое даже в самом ничтожном и заблудшем, в самом огрубевшем. И на памяти Кирилла таких ратников за всю историю Светоносцев было немного. Первые — Соловей и его дружина, основавшие организацию, сколотившие армию безумцев-идеалистов. Соловей и его люди придумали не только священную миссию для них, но и гимны, учения, инструкции, устав. Они создали братство, полное святого огня, защитников людей, готовых отдать последнее, и потому каждый из них был тверже железа, горячее пламени, искреннее правды. Эта необоримая сила жертвенности подняла Кирилла из могилы, дала ему цель и причину существовать, научила жертвовать не меньше и всех за все прощать, и он прощал, жертвовал, шел вперед и горел, горел, горел… И все равно его холодного огня не хватало на великую жертву, на всепобеждающее вдохновение. Зато юному господину Иллуги всего хватало более чем, и вновь Кирилл стал свидетелем того, как этот обманчиво неопытный юноша поднимает из праха павших духом товарищей, ласкает всех и каждого светом своей души, своей великой чистотой и твердой уверенностью, что стоять против мертвецов надо. Что за жизнь стоит побороться, и он сам пойдет в первых рядах, а не погонит их одиноких умирать. И он не только говорил — он кормил, освещал и обогревал. Действовал как хозяин у очага, который щедрой рукой дает все и больше, но требует за это верности, безусловного подчинения. Околдованные его добром и неумолимым теплом, светом его яркой надежды, другие постепенно оттаивали. Ели и пили с ним, говорили, тянулись к нему прикоснуться, и он щедро раздавал им себя, согревая души так, как не может божественное благословение. Согревая тела так, как не может большой очаг. Одна возможность тронуть его за плечо пробуждала что-то в ратниках, огонь жизни занимался в них, и некоторым не нужно было даже перцовки, чтобы захмелеть от этого счастья. Они чувствовали, что Иллуги нужны, что он им всем брат, что он за каждого из них вступится, каждого накормит, никем не побрезгует, и это вдруг начинало составлять их высшее счастье. За нею шла надежда, а там и послушание. Обогретые его светом, они уже не могли его предать. Не желали подставить или ослушаться. Иллуги был лидером редкого типа, истинным Светоносцем, и Кирилл, глядя на то, как он работает, не смел ему мешать, рядом с ним стоять и требовать переговорить лишний раз. В приказах он не нуждался, а то, что планировал ослушаться, общему делу нисколько не вредило. Закончив подбирать оружие, Кирилл раздобыл на складах тачку и стал, подвесив на ее ручку не свой, а особый фонарь Светоносцев, собирать в нее тела, головы и конечности, разбросанные по всему лагерю. Шокированные нападением упырей, люди не то что не успевали погибших товарищей хоронить, но даже подбирать их не пытались. А все эти тела и останки, во-первых, мешали влиянию мастера Иллуги, только-только заронившему в своих подчиненных зерна храбрости и послушания, а во-вторых, если не очистить их лазурным пламенем, они могли через день-другой, а может, и через неделю, собраться в упыря Дикой Охоты и совершить тыловое нападение на лагерь, что никому не будет с руки. Снова погибнут люди, снова поднимутся гули, и конца и края этому не будет, пока все брошенные тела, все ошметки тщательно не очистят от скверны Бездны. Когда Кирилл взялся за эту неблагодарную работу, уже стемнело, и многие устроились отдыхать у костров, а чем он занят, никому и дела не было, да и сил с него спросить за это. Оставшуюся перцовку и огненную воду братья по оружию разлили по жестяным кружкам, и все с удовольствием в спирту и хмелю забылись. А он между тем все собирал и собирал, вез и вез, и вскоре вывез достаточно, чтобы, выкопав яму за ограждениями, собранную гору мертвецов и их требухи сжечь. Для этого Кирилл, не нуждаясь ни в каком фонаре, воровато оглядывал округу, убеждался, что за ним никто не следит, и короткой, но мощной вспышкой лазурного пламени обращал тела в пыль. Та заполняла яму до краев, и Кирилл тогда ее прикапывал, чтобы вырыть рядом новую и повторить все действо от начала и до конца. Он работал неутомимо, не прерываясь, ведь не нуждался ни в питье, ни в еде, ни в отдыхе. Другие же слишком в этом нуждались, поэтому за ним не гнались и не следили, а оставили его в покое, и так Кирилл к полуночи собрал почти все тела в лагере. Оставались лишь мертвецы на баррикадах, но в ту ночь до них он так и не добрался. Еще следовало прочесать местность на многие мили в округе, убить уже восставших упырей, сжечь их во всеочищающем пламени, но на это уже требовалось потратить недели. Примерно к четырем утра, которые чувствовались, даром что разгар северного лета, как глубокая зимняя ночь, пустая, черная и холодная, Кирилл ощутил колебания куувяки, свидетельствующие о присутствии Дикой Охоты. Воткнув лопату в землю и спалив горку мертвецов так, никого в яму не помещая, лишь бы они не поднялись, Кирилл призвал копье и направился к источнику разлива. Тот ощущался мощным, широким, как наводнение, и Кирилл уже на ходу стал разгораться, чтобы по прибытии ударить первым, а не ждать нападения. Фонарь с пояса он снял, и языки лазурного пламени, вырываясь из него, ползли по его плечам, лизали его ноги, стелились плащом по земле, выжигая редкую сухую траву. Прежде Парфена он услышал его рык, и, к его удивлению, тот звал его: — Кир-р-рилл… Кир-р-рилл… Кир-р-рилл… Тут же все прояснилось. Так вот отчего весь Лагерь у скалы ненавидит его! Так вот отчего винят его во всех бедах! В их головах сложилось, что мстительный мертвец приходит к ним оттого, что не может своего истинного врага достать. Ну что ж, наконец-то он к Парфену выйдет и ответит за все, что с него спрашивают. Выставив руку с копьем, опущенным наконечником вниз, Кирилл шел широким шагом, позволяя огню стелиться за собой длинной мантией. Волосы его взметнулись, заискрились, под землей зашевелились цепи, готовые змеями прыгнуть на армию трупов. Он собирался покончить со всем в одну ночь. Разбить врага наголову одним рывком, а после, если будет позволено, поскорее уйти от неблагодарных людей к себе на маяк. И пусть говорят что хотят, когда он все необходимое уже совершил. Впервые за долгое время, прямо перед боем, он подумал о Лауме. Если уж рудинцы всюду разносят о нем дурные сплетни, дошли ли они до нее? И что станется с ним, когда и она отвернется, ведь и так все это время от него отворачивалась? А как стали близки… Но стали ли? Или она просто его вытерпела? Он разгорался ярче, становился белее, но вместе с тем страшно холодел. Его брало холодное разочарование в людях, от которого лазурное пламя плясало медленнее, стремилось сжаться в плотный шар и сгинуть, превратившись в точку. Он обессилевал. Умирал. И мощь лунного света, источника первотворения, хотя и здесь была разлита, почти не поддерживала его существование. Жарче и теплее всего она лишь в теле госпожи Голоса Лунного Гимна. И, вкусив ее на маяке, он теперь держится лишь этим воспоминанием, остаточным теплом. А еще вековой волей, воспитанной в себе непонятно на что. Что ж, еще один повод справиться, а потом спросить у госпожи Лаумы еще тепла. И так, быть может, не замерзнуть, не околеть, не потухнуть. Благоразумие, скромность и верность — вот что греет его в людях. И он горько подумал, что хотел бы найти и обрести их в Лауме, когда вернется. И тогда, напитанный ее теплом, сможет вытерпеть еще многие века своего горького существования. Как и Дикая Охота, свита Рерира, дружки Парфена выли, шептались, бормотали и звали кого-то. Порой их скрипучие и визгливые голоса присоединялись к рыку Парфена, и тогда они выводили имя того, кого никогда не знали и в глаза не видели. Тогда на все лады звучало и повторялось, доходя до рыка и писка, до визга и хохота… Кир-р-рилл… Кир-р-рилл… Кир-р-рилл… В самом сердце пурпурного тумана Кирилл увидел их вожака, но не одного, а в сопровождении тонкой, изъеденной порчей фигуры с распущенными и спутанными светлыми волосами. Вместо грудей у нее зияли дыры крупных укусов, а за ними клубились вихри бездны, намекая, что гниющее тело — лишь оболочка, что внутри нет ни мяса ни костей. На это же намекали провалы глазниц, в которых полыхал пурпурный огонь. Парфена изуродовало гораздо хуже. Тело его разрослось раза в три, и теперь он возвышался над Кириллом горной громадой. Руки и ноги вспухли, при этом снаружи покрылись какими-то кристаллическими наростами. Грудная клетка была почти разверзнута, стояла ребрами наружу. Череп же как будто сжался, стал размером с табакерку, и Кирилл никак не мог взять в толк, как такая крошечная голова управляет всем телом. Черты Парфена стали почти неузнаваемы, но его голос, куувяки, шедшая от него, почему-то явно давали понять, что это Парфен. Не тень его, а преобразованный он, отдавшийся во власть Бездны. В лапище, покрытой на костяшках кристаллами, увитой толстыми пурпурными гниющими венами, у него была огромная секира, вся искореженная и пронизанная сияющими фиолетовыми жилами. Орудовал ею Парфен легко, как при жизни не мог. И так же легко швырялся другими упырями, а также камнями и небольшими деревцами, какие только под лапищу попадутся. Завидев Кирилла, он страшно взревел и стал швырять свою свиту по одному-два в него, считая их за метательные орудия. — Кир-р-рилл! Кир-р-ри-и-ил! — ревел и выл он на всю округу. — Мр-р-р-раа-а-а-зь! Ему вторила Улада, чей шепот восходил до визга, спускался ниже до томных вздохов и страстных зовов, какие позволяет себе лишь любовница в постели, выгибаясь в самый разгар действа. — Кирилл… Кирилл… Господин Фли-и-инс! Слышать Дикую Охоту — не всегда благословение.