If only I could stay

      Ночь после гонки всегда ощущается ещё одним испытанием. Не таким неприятным, как перегрузки на поворотах, но к ним, по крайней мере, привыкаешь. Иногда даже получаешь какой-то мазохистический кайф и выбрасываешь из головы все отвлекающие от трассы мысли. Но привыкнуть к адреналину, который продолжает колючими искорками расходиться под кожей даже после финиша, празднования и интервью, получается не у всех.       Сон после гонки – это почти привилегия. Невозможно спать, когда сердце заходится грохотом, а внутри словно расцветает буря. Смесь торжества, сомнений и грусти из-за ожидания следующего заезда. Оскар не умеет справляться с этим в одиночку. У него зудит под кожей, а мир ощущается симуляцией или частью чьей-то скучной фантазии, лишённой реальности и чёткости. Оскар пробует игнорировать и отвлекает себя бесцельными прогулками вокруг отеля, пока не узнаёт о методе Ландо. В голове он воспринимается слоганом с пропагандистского плаката: «Измотай организм окончательно».       Ландо обожает этот метод, потому что изматывает себя в малознакомых клубах. Он обожает его настолько, что каждый раз тащит за собой Оскара, оплачивая ему коктейли и выпивая их через несколько минут самостоятельно, ведь Пиастри не притрагивается к алкоголю даже в межсезонье. Тот не танцует и в целом не чувствует себя вписывающимся в дикую жизнь ночных городов, – не важно, Лас-Вегас это, Шанхай или родной Мельбурн, – но про себя отмечает, что шум и вспышки света отвлекают. Постоянная стимуляция даёт адреналину мелкими выбросами покидать тело, оставляя в итоге Оскара опустошённым, измотанным, но готовым проспать целое утро.       И это лучше, чем сидеть в номере долгую бессонную ночь.       Это лучше, но Оскар врёт, что у него болит голова, и остаётся в отеле наедине с бешено бьющимся сердцем. В тишине погружённой в полумрак спальни, не пряча свои мысли, а позволяя им застревать в извилинах мозга и расти. Адреналин смешивается с осознанием, с которым Оскар уже сталкивался. Не раз.       И это немного страшно – уже пройденный урок даётся с трудом снова, а подиум после двух пропущенных гонок нисколько не утешает. Скорее наоборот: стоило лишиться нестабильности, и мозг снова пытается её найти там, где находит всегда – в его личной неопределённости.       Оскару не нравятся омеги. Не так, как должны. Это невозможно объяснить, даже если опираться на глупые стереотипы, как делали некоторые знакомые Пиастри в попытке его понять. Нет, дело в нём самом, а не в «хрупкости, нежности и слабости». Это ведь даже не имеет отношения к реальности, потому что тот же любимый фанатами альфа, четырёхкратный чемпион мира, вырывающий победу как дикий зверь, профессионально скрывает от всех свой настоящий вторичный пол. Оскар тоже ничего не должен был знать, но два года назад случайно оказался рядом с Максом, когда что-то спровоцировало у того течку, увёл его от толпы и всучил блокаторы для омег.       Они у Пиастри с собой всегда, распиханы по карманам брюк, шорт и спортивных сумок. Пусть это рождает слухи и влечёт за собой неловкие вопросы на интервью, но для него, что на трассе, что в жизни – безопасность превыше всего. И по какой-то странной иронии Оскар окружён омегами – может, как раз это заставляет его влюбляться в альф. Просто потому что сёстры и мать, друзья и бывшая девушка, Логан и Макс – омеги. Часть команды McLaren – тоже. И Ландо Норрис. Нелюбимый чемпион мира, в чьей победе хотят сомневаться и сомневаются не только жёлтые СМИ. Говорят, что он слишком «хрупкий, нежный и слабый для гонок». «Истеричный». «Эмоциональный». «Слишком омега».       А омегам «не место в гонках». Особенно в статусе чемпиона.       И Оскару странно – он испытывает на этот счёт слишком много эмоций, в то время как Ландо кажется таким же Ландо, который игнорирует заголовки газет, веселится и сбрасывает усталость где-то в клубе малознакомого города. Он восхищает. Восхищал с того момента, как Оскар на него подписался ещё очень давно и смотрел по-фанатски влюблённо, не до конца разобравшись в себе.       Впрочем, теперь, когда мозг в абсолютной тишине и покое нашёл новую нестабильность, Пиастри не уверен, что разобрался окончательно. В школе он восхищался Лили, и только через несколько лет отношений понял, что по-дружески. Так, будто что-то выше оказалось заблокированным. Не только с ней. На интуитивном уровне, почти рефлекторно, даже не зная вторичного пола, он понимал, к кому мог бы испытать влечение, а к кому нет. И всегда результат один – альфы. Его просто тянуло что-то неосязаемое. Оскар почти уверен, что тянет и сейчас, но, очевидно, в любой программе случается сбой, ведь Ландо – омега. Тот, который не стесняется быть «стандартным» омегой, не прячется и говорит откровенно о себе. Поэтому дело не в стереотипах и полюбившихся образах.       Дело непонятно в чём. Может, сломанный болид – это не так страшно, ведь сейчас Оскар чувствует, как в нём самом что-то ломается и перекручивается в нечто неестественное. Хотя насколько неестественными могут быть чувства, которым учат со школы?       О, чёрт...       Где-то в этом уравнении ошибка.       Но что если это всё ещё восхищение? Просто сильное-сильное, которое тоже однажды столкнётся с невидимым ограничением.       Может, это что-то вроде первой увиденной вживую гонки в самом детстве?       Так думать проще, пусть это и приписанный наугад ответ. А такие обычно неверные.       Оскар снимает телефон с зарядки и кривится от бьющего в глаза света. На экране – половина третьего ночи, а чуть ниже поток уведомлений: новости, сообщения в общем чате и отметки под постами команды. Поздравления со вторым местом. И шутливое от Логана – с тем, что он поехал вообще.       Приходится потратить несколько минут, чтобы разочароваться в собственном остроумии и написать сухое «спасибо». Мозг устал. А под кожей – беспокойные искорки, которые стали нестерпимо буйными. Оскар ёрзает на кровати и пролистывает ленту, особо не вчитываясь в содержание постов. Они все об одном, а выбивается из гоночной рутины лишь десяток приватных сториз из клуба. Несколько смазанных фотографий и громких видео, на которых взрываются яркие пятна в ритм музыки. Обрывки чужого веселья, слишком шумные и пёстрые, но он пересматривает их несколько раз, вылавливая короткие моменты на по-особенному красивых фотографиях. Это какая-то отдельная, эстетичная форма небрежности и спешки, отзывающаяся знакомыми чувствами.       Он зацикливается на широкой, заразительной улыбке Ландо на одной из фотографий и невольно улыбается будто в ответ ему, игнорируя пульсирующую боль в голове.       Оскар почти физически ощущает, где его убеждения дали трещину и как они продолжают ломаться. А сил на то, чтобы что-то новое и понятное построить на будущих обломках или скрыть их под скотчем, нет. Есть только улыбка, на которую хочется смотреть, чувствуя себя нездоровым маньяком.       Кажется, он скоро отключится.       Громкий стук в дверь его номера прогоняет призрачную надежду на сон. Резко. Без шанса. Пиастри вскакивает, кривясь от прострелившей висок боли. Стук не прекращается, а становится только громче и настойчивее, всё сильнее напоминая серию выстрелов. Кто-то в паре десятков секунд от того, чтобы просто вломиться в его номер.       Звучит почти панически, будто где-то случился пожар и сейчас отель эвакуируют.       Только почему-то сигнализация молчит, а вместо запаха гари Оскар ощущает приторную раздражающую клубнику, от которой сильнее болит голова. Адреналин, вспыхнув с новой силой, неприятно покалывает кончики пальцев. Пиастри оправдывает свои ощущения усталостью. Может, обострившимся обонянием или подобием галлюцинаций из-за сонливости.       Оскар убирает телефон в карман шорт и плетётся к входной двери. За ней спокойная тишина без намёка на пожар и яркий, самый реальный запах клубники, от которого по спине бежит холодок. Это не просто запах, а феромоны, заполнившие весь коридор и сконцентрировавшиеся вокруг дрожащего Ландо. Он выглядит так, будто только пришёл из клуба и даже не заходил в свой номер чуть дальше по коридору. Ландо в той же рубашке и светлых джинсах с фотографий, опирается на стену и чуть не падает на Оскара, когда тот открывает дверь.       Нет.       Просто нет.       Просто быть не может!       Это ведь глупо и банально. Так просто не бывает.       – Оска, я... – он смотрит мутно, потерянно, словно не осознавая, куда пришёл и к кому. Он переступает порог номера и, пошатнувшись, хватается за плечо Оскара, пряча лицо в сгибе его шеи. – Можешь... Пожалуйста...       Горячее дыхание. Под кожей искорки взрываются, напоминая электрический ток. Оскару становится жутко настолько, что сонливость полностью оставляет его.       Лучше бы случился пожар.       – Ландо, блокаторы у тебя? – судорожно шепчет он, подхватывая напарника под локоть и пытаясь сохранить дистанцию, но вместе с тем помочь удержаться на ногах.       – Я принял их. Больше, чем надо. Всё равно не помогает. Совсем-совсем, – он быстро качает головой, щекоча кудрями щёку. – Я... Наверное, я перепил... И они...       – Раньше они работали с алкоголем? – Оскар задерживает дыхание, стараясь игнорировать физические отклики собственного тела.       Ландо громко выдыхает, обжигая кожу, и молчит чуть дольше, словно слова имеют физический вес. В несколько килограммов.       – Не знаю...       – Хорошо, – быстро кивает Оскар и, не отпуская Ландо, закрывает дверь. – Не волнуйся. У меня есть хорошие таблетки.       Он ощущает жар его ладоней, поднимающихся несмело вверх. Они ложатся на плечи и заставляют сильнее прижиматься к телу, дрожащему и пахнущему приторно. Клубникой, от которой кружится голова. Ландо обнимает за шею, вдавливается в грудь, а Оскар невольно утыкается носом в его волосы и зажмуривается, снова переставая дышать.       Плохо. Просто ужасно.       – Они не помогут...       Оскар знает, к чему это идёт и всем сердцем надеется, что ему лишь снится. Вдруг это может оказаться кошмаром, навеянным собственными мыслями и помогающим вспомнить, почему именно однажды он решил, что отношения с омегами – не для него. Да, его тело хочет отозваться на феромоны, но сам Оскар не чувствует ничего, кроме страха потерять контроль и уничтожить. Себя и свои убеждения, Ландо и их дружбу, сильное-сильное восхищение им. Сейчас Пиастри с полной осознанностью не любит и не хочет потакать своим инстинктам.       – Тише, я рядом, – шепчет Оскар, аккуратно ведя Ландо за собой к кровати.       Тот мнёт в ладонях оранжевую футболку и тихо шепчет что-то невнятное. На уровне лихорадочного бреда, из которого Оскар узнаёт лишь своё имя. Вздрагивает, когда Норрис не пропускает «р», а наоборот растягивает, прижимается сильнее и обволакивает феромонами, пробирающимися вглубь уставшего мозга. Спасает только страх. Неправильный, но не позволяющий творить глупости.       Оскар аккуратно отрывает руки Ландо от своей футболки и помогает ему сесть на край кровати.       Тот почти хнычет, пытаясь ухватиться за напарника снова и притянуть к себе.       – Ты же сказал, что рядом. Ты уходишь?       – Нет. Конечно, не ухожу, – Оскар нервно улыбается в попытке поддержать и снова заглядывает в пьяные глаза, прежде чем встать. – Совсем немного подожди, скоро всё пройдёт.       Только сам он уже не уверен и в его обещании слишком много сомнений. Если блокаторы Ландо, подобранные индивидуально, не смогли дать результата, помогут ли универсальные? Пусть хорошие и дорогие, но не учитывающие всех особенностей. Оскар аккуратно хлопает Ландо по плечу, ощущая под пальцами напряжение в его мышцах, и открывает ближайшее окно настежь в надежде, что это хотя бы немного избавит от кружащих голову феромонов. От свежего, морозного воздуха становится легче. Совсем немного, но Оскар надеется, что это не просто плацебо.       – Скажи, если будет холодно, – бросает он через плечо, пока дрожащими пальцами достаёт из рюкзака, оставленного на диване, блистер с подавителями.       – Мне и так холодно.       Оскар удивлённо смаргивает и переводит взгляд на сжавшегося на краю его кровати Ландо. Он обнимает себя за плечи и склоняется всё ниже к своим коленям.       – Странно, – выдыхает Оскар, стараясь не показать своей паники. – Обычно же жарко.       – Тебе, конечно, лучше знать, что чувствуют во время течки, – фыркает Ландо, беспокойно ёрзая на простыни.       Его дыхание громкое и судорожное. Оскар ощущает, как тело снова пытается отозваться, но он запрещает себе и концентрируется на тревоге за Ландо. Ему жаль. И ему правда стыдно, что он стал свидетелем чего-то настолько интимного, способного изменить их отношения и разрушить и без того накренившуюся стабильность.       – Прости, – достав бутылку воды и выдавив сразу две таблетки на ладонь, Оскар опускается на пол перед Ландо, старается заглянуть в затуманенные алкоголем глаза с расширенным зрачком. – Я закрою окно. Выпей сначала.       – Оск, – Ландо зарывается пальцами в свои кудри и зажмуривается. – Не поможет...       – Если не поможет, я позову нашего врача.       – Оскар...       Но Пиастри останавливает, аккуратно касаясь дном бутылки руки. Ландо вздрагивает от холода и смотрит. Смотрит странно, слишком осознанно, но лишь долю секунды, которая могла привидеться из-за сонливости, феромонов и паники. Оскар действительно паникует, но старается ради Ландо оставаться спокойным. Всё же Норрис взрослее и опытнее, чемпион мира, который почему-то пришёл к нему за помощью.       Оскар должен уметь держать лицо. Даже с Ландо, который не улыбается, как на фотографиях, а снова смотрит с желанием и жалостливой надеждой, когда тянется к таблеткам и проглатывает их, вливая в себя сразу полбутылки воды.       – Молодец, – успокаивающим шёпотом, который совершенно не действует на Норриса. Тот вздрагивает, роняя закрытую бутылку на колени Оскара, будто его голос был физическим, слишком ощутимым прикосновением.       – Ага, ты тоже, – произносит Ландо с самым очевидным, ничем не скрытым упрёком. – Хороший, добрый мальчик.       Оскар вскидывает брови и старается сконцентрироваться на глазах Ландо – лучший показатель его состояния. Он старается их скрыть, но Пиастри видит блеск, пьяную муть и обиду. Не понимает совсем, становится лучше или хуже. Во взгляде Ландо словно больше осознанности, а слова складываются в предложения слишком стройно. Но феромонов вокруг него чересчур много – и открытое окно больше не помогает.       – Как ты себя чувствуешь?       Оскар не очень. Он прикрывает ладонями пах и старается не двигаться, потому что ткань футболки ощущается иначе. Слишком ярко. Слишком ярко ощущаются пальцы Ландо, которыми он вдруг стремится поправить растрепавшиеся волосы Пиастри.       Плохо.       Но Оскар не может оставить его таким уязвимым. Хотя сам чувствует себя всё уязвимее со своими ломающимися и собирающимися во что-то новое убеждениями. Наверное, ему правда нравится Ландо. Достаточно сильно, чтобы не втягивать его в собственный внутренний конфликт и не использовать его состояния в свою пользу.       – Хочу, чтобы меня трахнули.       Пальцы путаются в отросших волосах и слегка тянут, заставляя запрокинуть голову назад. Оскар вдыхает слишком громко и впускает в лёгкие опасно много феромонов. Боль ощущается ярче, но кажется на удивление приятной. Это плохо. Ещё хуже то, что Пиастри ведёт от слегка грубой решительности и прикованного к себе взгляда. Тот ощущается намного осознаннее всего Оскара в это мгновение. Щёки горят. И попутно сгорают все мысли.       – Ты, – голос Оскара меняется. Прокашлившись, он пытается подняться, сбежать, – просил закрыть окно.       – Оск, забей, – шёпотом приказывает Ландо и сползает с кровати на пол.       Его холодные ладони нежно опускаются на горящие щёки Оскара, а тот только задерживает дыхание. Он боится снова выдохнуть, в то время как Ландо окружает приторной клубникой и забирается на его колени, спихивая бутылку на пол.       – Ландо... – Пиастри упирается ладонями в его плечи, но оттолкнуть не может. И в итоге, сдавшись, прячет лицо в сгибе чужой шеи. – Пожалуйста, подожди. Подавители скоро подействуют.       – Оск, они не сработают, – шепчет Ландо на самое ухо и опять впутывает пальцы в его волосы, прижимая к себе сильнее. – Я тебе доверяю. И пришёл поэтому. Если ты... трахнешь меня, я не перестану тебе доверять, – Оскар вздрагивает, ощущая холодное прикосновение к шее. – И мы оба этого хотим.       – Я не хочу... Не так.       – Уверен?       Ландо ёрзает в попытке прижаться плотнее, ощутить чужое возбуждение отчётливее и случайно задирает край шорт Оскара, раздражая слишком чувствительную кожу грубой тканью джинсов. Пиастри судорожно вдыхает феромоны. Снова и снова. Без шанса сбежать. И в сознании его держит лишь страх и стыд. Он концентрируется на них, хватается за остатки своей трезвости, пока Ландо старается его опьянить своими касаниями, горячим дыханием и редкими, беспорядочными поцелуями на пылающих щеках.       – Так нельзя. Это из-за течки, – бормочет Оскар, пытаясь убедить самого себя. Повторяет то, что привык говорить обычно. То, что логично.       Но то, что логично для Оскара, у Ландо вызывает лишь ехидный смешок. Он отстраняется, чтобы заглянуть в поплывшие глаза напротив, и улыбается. Тепло.       Заразительно.       Оскар поджимает пересохшие губы и смотрит послушно в ответ, слыша грохот собственного сердца. Это странно, ведь теперь Ландо правда в разы осознаннее его – это не иллюзия.       Только Пиастри не мог так сильно надышаться феромонами...       – Я знаю, что ты хочешь, – соблазнительно шепчет Ландо, спускаясь ладонью по груди к кромке оранжевой футболки Оскара. Он только беспомощно зажмуривается, осознавая, что скоро Норрис доберётся до главного «доказательства» своих слов. – Ты сильнее... Хотел бы – мог бы оттолкнуть меня, да? Но твоё тело на меня реагирует, – Ландо забирается пальцами под ткань, ведя вверх по напряжённым мышцам. – Нравится, когда тебя уговаривают?       – Нет! Конечно, нет.       Ладонь под футболкой замирает. Ландо хмурится и смотрит с сомнением, почти напуганно.       – Я не нравлюсь?       – Я... не знаю... Я, кажется...       Норрис аккуратно давит на его затылок и заставляет снова прижаться носом к сладко пахнущей коже. Нежными касаниями он приглаживает волосы, которые ещё минуту назад спутывал, и успокаивающе целует мочку уха.       – Просто... Просто дыши, ладно? Чтобы узнать.       Оскар слушается, позволяя себе раствориться в ласковой власти Ландо. Он прикрывает глаза и медленно перемещает ладони на чужую спину, сжимая в кулаках лёгкую ткань рубашки.       Наверное, так работает влюблённость. Пиастри не может не думать о том, что будь на месте Ландо Лили или кто-либо ещё, он бы не поддался. Но сейчас он глубоко вдыхает запах клубники. Нет, что-то в ней не так – Оскар чувствует это, когда полностью сосредотачивается на феромонах.       Они неестественные.       И скрывают под собой настоящий запах терпкого цитруса, свежего и бодрящего. С кислинкой, от которой во рту скапливается слюна.       – Зачем ты, – хрипит Оскар, – врёшь?       Пиастри – идиот, который в панике даже не вспомнил, чем на самом деле пахнет Ландо.       Он находит в себе силы отстраниться и сквозь пелену возбуждения старается понять, что происходит. Взгляд никак не получается сфокусировать, но Оскар чувствует, насколько меняется Ландо, власть которого рушится, превращаясь в страх. Его пальцы сжимают волосы с такой силой, что Пиастри рискует остаться без них. Только это перестаёт иметь значение, ведь Оскар больше переживает о том, что не может найти оправдание для всего случившегося. Ландо молчит, и чем дольше, тем ярче цветёт обида, ведь даже если объяснение найдётся, факт никуда не исчезнет. Оскаром, его заботой и инстинктами хотел воспользоваться человек, на которого он смотрел с восхищением.       И, наверное, хочет смотреть дальше, ведь не отталкивает, терпеливо ждёт, когда ему дадут возможность поверить в другую ложь.       Это неправильно. Тоже болезненно.       – У тебя другой запах.       И теперь клубника внезапно перестаёт действовать. Оскар фокусируется не на ней и даже может спокойно дышать, пока шок помогает ему трезветь с каждой секундой. Оказывается, феромонов в воздухе стало меньше. Они были только на шее Ландо, и теперь их недостаточно, чтобы брать под контроль.       Клубника совсем не возбуждает и даже не раздражает. Она становится страшным напоминанием о том, что чуть не случилось между ними.       Напоминанием о собственной глупости, ведь Оскар знал и настоящий запах, и цикл Ландо. Сам выпросил у командного врача, наплевав на нормальность такой просьбы.       – И течка в другие даты.       Он просто хотел быть достаточно безопасным.       – Я... Чёрт, прости, – Ландо слезает с колен Оскара и пятится назад, пока ему в спину не упирается стенка кровати. – Это... так тупо. Прости, пожалуйста.       – Ты хотел, чтобы я буквально изнасиловал тебя?       Ландо кривится от слишком резкого тона и притягивает колени к своей груди. У Оскара наконец-то получается сфокусироваться, рассмотреть потерянность и страх в чужих глазах, всё ещё блестящих, но абсолютно лишённых привычной радости, которой обычно искрился его напарник.       – Ну, я же этого хотел. Это не изнасилование, – Норрис горько усмехается, понимая, что его попытка отшутиться провалилась ещё в зародыше.       – Я мог навредить тебе. Ты же не знаешь, как я могу себя вести из-за феромонов. Ландо, это не смешно, – Оскар хмурится, сдерживая в себе желание встряхнуть напарника и заставить на себя посмотреть, чтобы хотя бы в глазах найти правдивый ответ, а не уклончивую шутку.       Пиастри впервые готов был отпустить контроль, довериться своим инстинктам, и теперь был в ужасе от самого себя. От того, что просто допустил эту мысль. Он мог не услышать Ландо и, даже если бы тот молчал, не понять по дыханию и движениям, что делает ему больно. И хуже всего то, что он бы продолжал терять над собой контроль и, может, даже не вспомнил бы о случившемся на следующий день.       А Ландо понимал бы всё – в том числе и то, что не может остановить Оскара.       – Оск, – выдыхает Норрис, виновато заламывая брови, – ты сам знаешь, как ведёшь себя под феромонами?       Вопрос выбивается из сценария, который Оскар невольно продумал в своей голове. Он был готов слушать объяснения, кивать, помогать разобраться с тараканами в чужой голове, когда в своей и без того шумно, но совсем не ожидал, что Ландо попытается перевести внимание на него. На ту его сторону, которую он никогда не проявлял.       – Я не хочу знать. И не хочу им поддаваться, если есть шанс навредить кому-то.       Особенно тебе, – проносится в мыслях.       – Я имею в виду... – Ландо поднимает взгляд, но, столкнувшись с глазами напротив, тут же его отводит. – Прости... Я... Чёрт, я, кажется, совсем протрезвел.       – Тебе это на пьяную голову пришло? – выдыхает Оскар, придвинувшись ближе к Ландо.       Становится немного легче. Всё обошлось, тело начинает остывать, а туман перед глазами окончательно рассеивается. Сладкий запах постепенно выветривается и по полу растекается бодрящий холод.       – Отчасти.       – Часто такое проворачиваешь? – Оскар спиной опирается на стенку кровати, чуть поодаль от Ландо.       Тот быстро-быстро качает головой и поджимает губы. И это так странно: ещё несколько минут назад Норрис уверенно уничтожал самообладание Оскара своим голосом, а теперь боится на него посмотреть и даже ответить ему.       – И... какая была цель?       – А не понятно? – хмыкает Ландо.       – После секса. Что ты хотел?       В комнате повисает напряжённая тишина. Оскар, затаив дыхание, ждёт. Минуту. Пять. Может, все десять или больше. Чем дольше, тем больше в этом молчании тревоги и страха. Пиастри, словно поймав хрупкую, невесомую связь с Ландо, чувствует, как тот теряется в своих мыслях, но не может найти в них объяснения. Словно оно не цельное, а собранное по кусочкам – из эмоций, чувств, ситуаций и боли.       – Ничего, – Ландо ведёт плечами и опирается лбом на сложенные на коленях руки. Закрывается от комнаты, остатков феромонов и Оскара. – Я думал, ты об этом не вспомнишь из-за того, что сорвёшься. И я опять ничего не испорчу. А вышло всё так. Ещё хуже, чем должно было. Просто ужасно.       Оскар смаргивает и придвигается ещё немного ближе. Ландо этого не замечает. А может, просто не хочет замечать, в иллюзорной надежде, что сейчас его смогут вытянуть из пучины собственных мыслей. Как быстро можно перейти от уверенности в собственной желанности до «опять ничего не испорчу»?       – Ты хотел просто переспать?       Ландо кивает. Медленно. Оскар невольно хочет найти в этой медлительности сомнение, но отдёргивает себя.       – Почему не предложил? – Пиастри сомневается, что должен об этом спрашивать, а не сразу говорить правду. Про себя он оправдывает это тем, что хочет быть мягче с изменившимся прямо на глазах Ландо, но в глубине души понимает, что даёт ему пустую надежду.       И себе, может, тоже. Оскар снова неосознанно хватается за попытку быть нормальным альфой, влюбившимся в омегу. И снова заранее знает, что потерпит неудачу, пусть его и тянет к Ландо слишком сильно.       – Ты бы отказался, – хмыкает Норрис. – Ты слишком мягкий и правильный со всеми этими своими подавителями в каждой сумке. Мне не трудно представить, как ты бы от стыда сгорел, если бы я в какой-то момент подошёл к тебе и предложил дружеский секс, – Ландо косится на Оскара и криво улыбается, словно видит его и все причины так себя вести насквозь. – У тебя даже сейчас глаза забегали.       – Это обидно, – выдыхает Пиастри. – Неприятно, когда врут.       – Ты тоже врёшь, – Ландо пожимает плечами, а Оскар вдруг напрягается. Вдруг он давно уже выдал себя и свои предпочтения? Только засматриваясь, даже не пробуя с каким-то симпатичным альфой провести ночь. – Я не хочу сказать, что ты пытаешься скрыть что-то за своей добротой, но... я чувствую твой взгляд на себе. И, поверь, я понимаю его. Я всё же опытнее и знаю, когда нравлюсь человеку в «том самом» плане. И ты, очевидно, мне тоже нравишься. Мне казалось, тебя надо подтолкнуть, но... я перестарался, – он нервно смеётся, отстраняясь от Оскара, и тот позволяет держать дистанцию, хотя заведомо знает, что её придётся нарушить. – Это было слишком похоже на попытку тебя изнасиловать...       – Можно было меня потерпеть парочку свиданий перед этим, – теперь шутить пытается Пиастри, но Ландо смотрит на него так серьёзно, что всё холодеет внутри.       И сам Оскар вдруг осознаёт, какую глупость сказал. Никаких свиданий. Не с Ландо. Как бы сильно к нему не тянуло, как бы сильно не казалось, что он нравится. Пиастри понимает, что плохо различает влюблённость и восхищение, и не хочет снова втягивать кого-то – особенно Ландо – в свою «проверку на нормальность».       – Свидания? – Норрис закатывает глаза. – Это мило, но бессмысленно.       – Не хочешь тратить на меня время? – хмыкает Оскар понимающе.       – Не хочу испытывать к кому-то что-то большее простого желания потрахаться. И не хочу на что-то надеяться или давать надежду. Потому что никогда ничего не получается. Я вру, порчу отношения на эмоциях, несу бред. Просто... я не должен надеяться на что-то серьёзное. Даже если дохожу до чего-то на грани законного, – Ландо неожиданно смотрит смело, почти с вызовом и полной уверенностью, будто читает спутанные мысли в голове Оскара. – А ты наоборот. Тебе бы подошло стать отцом где-то в тридцать и жениться на девушке вроде... Лили.       Оскар пытается его перебить:       – Ландо, мы...       – Прости, мне жаль, – он вжимает голову в плечи. – Я имею в виду на ком-то таком же добром, заботливом и спокойном. По крайней мере, ком-то, кто не будет покупать в секс-шопе сомнительные духи и пытаться вызвать у тебя гон, по совету какой-то собутыльницы из клуба, – он нервно усмехается. – Но ты всё ещё пялишься на меня, даже несмотря на то, что я сделал. Так что... Я бы хотел просто с тобой переспать. Без свиданий и продолжения. Просто одна ночь.       – Ландо, – Оскар снова пытается его остановить.       – Можно сходить в магазин, купить алкоголь, чтобы завтра не помнить об этом. Но, если честно, одна ночь ни на что не повлияет, – Норрис не замечает, как начинает проглатывать слова, словно на его монолог кто-то поставил таймер. – Может, сейчас это кажется чем-то важным, но ты скоро забудешь и найдёшь хорошего человека. Карлос или Дэн, например, даже не вспоминают, мы дружим, дальше общаемся. У них девушки, стабильные отношения... Всё-всё хорошо. И в команде ничего никогда не менялось после. Так что это просто одна ночь. Без последствий.       Ландо впивается глазами в Оскара, но в них совсем не остаётся привычной решительности, которая была даже в момент, когда он отыгрывал течку. В них только нечто похожее на отчаяние, эмоциональную измотанность и самоуничижение. А ещё остатки опьянения с откровенной честностью, без иронии и попыток приукрасить.       По спине бегут мурашки. От возбуждения ничего не остаётся. От собственных убеждений, кажется, тоже, но Оскар не будет проверять. Даже если сам Ландо позволяет и уверяет, что ничего не случится. Потому что это не взаимное согласие. Это попытка подтвердить свою ценность, которую когда-то занизили. Изнасилование самого себя с помощью другого человека.       Может, Оскару и нравятся омеги. Или нравится единственный Ландо среди всех тысяч омег, которых он встречал. Но он не будет проверять. Не на Ландо.       – Мне нравятся альфы, – выдыхает Оскар, поворачиваясь к Норрису и опуская щёку на холодную простыню. Ландо нерешительно повторяет за ним и смотрит прямо в глаза. Странно. – Мы расстались с Лили из-за этого.       Знали только она и мама с сёстрами. А теперь знает и Ландо, у которого взгляд постепенно меняется. В нём нет неприязни, только постепенно заменяющий все остальные эмоции шок. Он бегает глазами по лицу Оскара, надеясь в его спокойствии отыскать ложь. Открывает рот, словно хочет что-то сказать, но не издаёт ни звука.       – Я путаю влюблённость с восхищением. Поэтому, наверное, смотрел на тебя странно.       – Подожди... – Ландо просит почти беззвучно, выпрямляясь и пристальнее всматриваясь в лицо Оскара. – Если ты считаешь меня омегой... А член у тебя тоже от восхищения встал?       – Боже, Ландо! – с губ Пиастри срывается смешок, который он пытается заглушить тканью простыни. – Это физиология, феромоны на меня всё ещё действуют. Но это же не значит, что мне нужно спать со всеми, у кого они есть.       – А с Лили вы, получается...       – Спали. Пока я не понял, что со мной что-то не так, – Ландо вопросительно поднимает бровь. – С чувствами у меня бывают сложности, но я просто стал замечать в какой-то момент, что испытываю не совсем то, что испытывают другие люди к своим партнёрам. Для меня отношения с Лили были слишком близкой дружбой, а оказалось, что должно быть ещё сильнее. Она это чувствовала. Я – нет. Но она помогла мне разобраться и сохранила всё в секрете.       Ландо слегка приподнимает уголки губ, а эмоции в его глазах снова сменяются. Так же быстро, как картинки в калейдоскопе. От шока к любопытству, затем к веселью и теперь наконец к сомнению.       – Тебе нравится с альфами, потому что они могут быть сверху или...       – Не надо, – тихо перебивает Оскар. – Это не важно.       – Просто... Если бы я оказался альфой...       – Ты не альфа, – отрезает резко, но голос предательски дрожит.       – Просто скажи, ты бы согласился тогда?       Оскар тяжело вздыхает и смотрит на Ландо слишком долго, в попытке представить. И получается хорошо. Возможно, потому что Ландо он всё ещё сильно восхищается. Или потому что хочет таким его видеть.       – Нет, – жёстко произносит Оскар. – Сначала я бы убедил тебя, что ты невероятно талантливый, красивый и добрый. С тобой весело проводить время и наверняка здорово водить тебя на свидания, тратя на них часы, – Оскар прикрывает глаза и ведёт щекой по простыни. – Я бы согласился, если бы понял, что ты хотел бы остаться со мной после.       Ландо громко сглатывает и нерешительно придвигается чуть ближе. Его дыхание тяжёлое, словно после каждого вдоха он хочет сказать что-то, но сомневается и продолжает молчать. Оскар боится открыть глаза. Всё слишком безнадёжно. Незачем это продолжать. Кажется, Норрис скоро сам это понимает, потому что становится тише. Оскар чувствует его взгляд, но не придаёт значения, потому что начинает слабеть после эмоциональной встряски и неожиданной честности, свалившейся на него и выплеснутой в ответ. Он уснёт, сидя прямо на полу напротив своего напарника.       Пиастри глубоко дышит, ощущая слегка уловимый запах Ландо, окончательно заменивший приторную клубнику. Цедра, терпкая и немного горькая. Обычно не сильно выраженная, но сейчас Оскар с пустыми мыслями и закрытыми глазами полностью концентрируется на ней, в какой-то момент ловя себя на мысли, что в этом запахе нет и доли сладости, мягкости и уюта. То, что банально обычно приписывают омегам.       Запах становится сильнее, и Оскар понимает, что Ландо специально выпускает феромоны. Это не новая попытка возбудить. Это ещё одна правда, которая скрывалась за слишком умелой, невероятной актёрской игрой.       Ландо Норрис – альфа.       Уравнение решается. Недостающие значения встают на свои места.       Осознание больно ударяет по голове. Оскар невольно кривится, прежде чем заставить себя открыть глаза, прогнав сон, и посмотреть на сосредоточенного Ландо, у которого в глазах снова предельная честность и страх. Он ждёт. Уничтожения или спасения. Либо Оскар, не выдержав очередной лжи, пошлёт его, либо снова попытается понять. В последний раз. В самую невероятную правду.       – Мне тоже нравятся альфы, – выдыхает Ландо, поднимая взгляд к потолку. – И мне всегда говорили, что я похож на омегу, веду себя как омега, телосложение у меня хрупкое и... В целом. Но, если честно, обидно не было. Скорее наоборот – если люди не узнавали, что я альфа, я им больше нравился. Так было проще и, если честно, мне нравилось. Меня хвалили, потому что я казался сильным омегой. Тем, который преодолевает. Хороший образ. И альфам тоже нравился, – Ландо расслабляется в плечах, словно у него наконец-то получается найти покой. Лишние минуты. Может, какие-то секунды, но очень важные. – Иногда я слишком в это верил. Но чаще мне казалось, что я просто неправильный.       Оскар внимательно слушает, стараясь вместе с тем удержать сон рядом с собой, потому что иначе он точно больше не уснёт этой ночью. Она слишком безумная, превосходящая недавнюю гонку в разы. Это всё рискует закончиться уничтоженным режимом сна и возможной бессонницей.       Собрав последние силы, Пиастри выпрямляется и придвигается ближе. Колени к коленям. Игнорируя личное пространство Ландо и своё собственное. Норрис вздрагивает, рефлекторно пытается отстраниться, но Оскар резко притягивает его к себе, сжимая в крепких, почти болезненных объятиях. Чужое сердце бьётся слишком быстро. Бешено. Ударяет о грудь почти болезненно, но Пиастри не отпускает.       И скоро чувствует, как Ландо несмело стискивает его футболку в своих ладонях. Чувствует, как тот дрожит и старается прижаться сильнее, пряча лицо в сгибе чужой шеи. Оскар позволяет прятаться за собой, хвататься, держаться так крепко и так долго, пока ему не станет понятно, что он в безопасности. А правда не такая уж страшная, как бы хорошо ни получалось врать.       – Ты... – Ландо хрипло выдыхает. – Ты правда сводил бы меня на свидание? – он безуспешно сдерживает мучительную надежду в голосе, но он весь ей пропитан.       И Оскару больно. Он крепче прижимает Ландо к себе и коротко кивает, слегка раскачиваясь вместе с ним в попытке успокоить. Как привык успокаивать младших сестёр в детстве.       – Завтра. Только нам бы выспаться, – Оскар улыбается, зарываясь пальцами в кудри Ландо.