Призраки несбывшегося
4 мая 2026 г., 15:47
Сон пришел не как избавление, а как приговор.
Рин видела себя тринадцатилетней. В том возрасте она уже носила мужские рубашки, туго накрахмаленные и лишенные малейшей складки, словно это была броня, защищающая её от мира и от самой себя. Напротив, в золотистом мареве заходящего солнца, стояла двенадцатилетняя Мизуки. Она была воплощением всего того, что Рин отрицала в себе: мягкости, открытости и пугающей, искренней нежности.
В этом сне Рин слышала свой собственный голос — холодный, отстраненный, бьющий наотмашь.
— Не обольщайся, Мизуки, — тринадцатилетняя Рин сделала шаг назад, пряча руки в карманы брюк, чтобы скрыть едва заметную дрожь. — Я не собираюсь «встречаться» с тобой в том смысле, в котором это делают обычные девчонки. Ты для меня — лишь тренировка. Эксперимент.
Мизуки замерла. Её синие глаза, обычно сиявшие доверием, на мгновение подернулись дымкой боли.
— Тренировка? — эхом отозвалась она.
— Именно, — Рин чеканила слова, возводя стену. — Я должна понять, каково это — обладать женщиной. Каково это — целовать, обнимать, вести за собой. Я должна отточить своё мужское начало, прежде чем выйду в мир. Ты просто поможешь мне закрыть эти вопросы. Не жди от меня большего. Не надейся на душу.
Рин лгала. Она видела это сейчас, со стороны, спустя годы. Она лгала, потому что титанически боялась той власти, которую маленькая Мизуки имела над её сердцем. Назвать любовь «тренировкой» было единственным способом легализовать свои чувства перед лицом строгого Бога и собственного внутреннего кодекса.
Во сне декорации сменились. Они были в пустом классе, залитом предвечерними тенями.
Рин подошла к Мизуки вплотную. Она вела себя как доминант, как охотник, пробующий свои силы. Её рука легла на талию девочки — властно, собственнически.
Она хотела проверить, вызовет ли этот контакт в ней физическое отвращение или же, наоборот, непозволительную слабость. Она наклонилась, едва касаясь губами виска Мизуки, вдыхая аромат её волос.
«Только поцелуи и объятия, — твердила себе юная Рин, словно мантру. — Никакой близости. Я не оскверню наш храм физическим актом. Я мужчина в духе, и мой путь — платоническое поклонение».
Она хотела использовать Мизуки как манекен для своих чувств, но столкнулась с чем-то непреодолимым. Мизуки не сопротивлялась. Она не спорила с жестокими словами Рин. Она просто... любила. Она принимала эту «игру» в тренировку с таким тихим достоинством, что броня Рин начала трещать.
В какой-то момент Рин посмотрела в эти синие глаза и увидела там не жертву эксперимента, а человека, который видит её насквозь. Мизуки знала, что за холодными словами о «практике» скрывается напуганный ребенок, отчаянно нуждающийся в том, чтобы его приняли.
«Нет, — пронеслось в голове Рин. — Я не могу так с ней поступить. Она слишком настоящая для моих экспериментов».
Жестокий план разбился о чистоту этой девочки. Рин поняла: она не «тренируется». Она уже давно проиграла эту битву. Она любила Мизуки так сильно, что любая попытка использовать её казалась святотатством.
Рин резко открыла глаза. В комнате было темно, только лунный свет серебрил спинку кровати. Тяжелое дыхание постепенно выравнивалось.
Мизуки умерла в четырнадцать. Спустя всего год после того разговора. Бог забрал её, словно подтверждая: чистота не может долго существовать в этом мире.
Рин села на кровати, потирая лицо ладонями. Те слова о «тренировке» остались её самым горьким грехом. Она хотела казаться сильной и циничной, а в итоге осталась одна, верная той, кого больше нельзя было обнять даже в рамках «эксперимента».
— Прости меня, — прошептала Рин в пустоту. — Ты никогда не была тренировкой. Ты была единственным смыслом, ради которого стоило учиться дышать.
Она встала, подошла к окну и выпрямила спину. Сон ушел, оставив лишь холодную решимость. Завтра она снова наденет свой безупречный костюм и выйдет к братьям Хайтани. Она будет их наставником, их «Белым Драконом». И никто никогда не узнает, что лидер, не знающий жалости, до сих пор ведёт тот самый танец в своей голове, прося прощения у двенадцатилетней девочки с синими глазами.
