Кофе, коты и конец спокойной жизни

Беллатрикс Блэк ненавидела всё живое. Нет, правда. Это не была поза, не эстетика злодейки из дешёвого сериала, не подростковый максимализм, который проходит к тридцати. Ей было тридцать восемь, и ненависть к людям стала такой же частью её, как привычка пить виски без льда и спать на правом боку. Люди бесили её своей слабостью. Своими слезами, которых можно было избежать. Своими оправданиями, почему они не сделали то или другое. Своей вопиющей, оскорбительной тупостью, которая заставляла Беллатрикс каждое утро читать новости и думать: «Как эта планета ещё не взорвалась от стыда?» Мужчины? Скучно. Предсказуемо. Они либо пытались ей что-то доказать, либо смотрели на неё как на мясо в витрине. Женщины? Тоже скучно. Сплетни, интрижки, вечные «ты не представляешь, что она сказала». Дети? О, дети были отдельным кругом ада. — Орущие монстры, — говорила она сестре Нарциссе, когда та приносила на семейный ужин маленького Драко. — Посмотри на него. Он только что размазал пюре по скатерти. Твоей любимой скатерти. И ты улыбаешься. — Он ребёнок, Белла. — Он разрушитель. У них одна программа: жрать, орать, ломать. Нарцисса тогда только закатила глаза, но Беллатрикс знала, что права. Каждый ребёнок, это маленький ядерный реактор, который не выключается года три, а потом переходит в режим вечного нытья и требований денег. — Никогда, — заявила она за бокалом виски в своём чёрно-белом кабинете с видом на город, который тоже её бесил. — Никогда у меня не будет детей. Избалованных или не избалованных неважно. Я их не хочу. Я вообще никого не хочу. Я люблю только свой бизнес, свой виски и тишину. Она построила империю «Блэк Индастриз» с нуля. Сама. Без наследства, без папиных денег (хотя папины деньги у неё были, но это не считается). Она перешагивала через тех, кто называл её «слишком жёсткой», «высокомерной сукой» и «ледяной королевой». Она увольняла за опоздания, за ошибки в отчётах, за попытки подлизаться. Она не прощала слабостей и не признавала компромиссов. Её квартира была продолжением неё самой: чёрная кожа, стекло, хром, бетон. Никаких пледов. Никаких глупых кружек. Никаких цветов, цветы вянут и напоминают о смерти, а Беллатрикс не нуждалась в напоминаниях. Только дизайнерский свет, строгие линии, пустота, в которой можно думать. «В которой можно не чувствовать», иногда поправляла она себя в те редкие ночи, когда бессонница приходила без приглашения. Но таких ночей становилось всё меньше. Она научилась отключать эмоции вместе с верхним светом. А потом в жизни Беллатрикс Блэк появилась Гермиона Грейнджер. И все предохранители полетели к чертям.

***

Обычный вторник, каких были тысячи. Беллатрикс шла на переговоры с партнёрами из Милана, но по пути заскочила в дешёвую кофейню, потому что её любимое место закрыли на санитарный день, а кофеин требовался внутривенно. Она стояла в очереди, ненавидя каждого, кто дышал рядом слишком громко. Система людьми не предусмотрена? Без иронии. Зачем дышать так, будто ты только что пробежал марафон? Зачем разговаривать по громкой связи? Зачем хлопать крышкой стакана десять раз? — Американо, двойной, без сахара, — бросила она бариста, даже не посмотрев на него. Бариста что-то сказал в ответ, но Беллатрикс уже не слушала. Она смотрела в окно и думала о чём-то своём: о сделке, о налогах, о том, что неплохо бы уволить кого-нибудь сегодня для поднятия морального духа остальных. Именно в этот момент какая-то девчонка с такой копной каштановых волос, будто её ударило током, резко развернулась с двумя чашками в руках. Пол-литра свежесваренного американо оказалось на белой шёлковой блузке Беллатрикс. Горячо. Мокро. Возмутительно. — О боже, — выдохнула девчонка. — О боже-боже-боже-боже-боже. Глаза у неё были огромные, карие, с длиннющими ресницами. Веснушки рассыпались по переносице, как конфетти после дурацкой вечеринки. На ней был свитер, слишком большой, явно не её, и джинсы с потёртостями на коленях. В ушах, маленькие жемчужные серёжки, единственное, что говорило о вкусе. — Мне так жаль, — продолжала девчонка. — Я такая неуклюжая, меня в школе дразнили «мисс катастрофа», и я думала, что это пройдёт, но нет, вот видите, не прошло, а блузка… это шёлк? Беллатрикс смотрела на неё. Обычно в такой ситуации она бы просто молча уничтожила обидчика взглядом, дождалась извинений и ушла, мысленно приговорив его к мучительной смерти в своём воображении. Но что-то пошло не так. Девчонка не лебезила. Не предлагала денег (у неё их явно не было, судя по потёртым джинсам). Не пыталась переложить вину на кого-то ещё. Она просто стояла, сжимая в руках две чашки, одну наполовину полную, другую непочатую и смотрела на Беллатрикс так, будто та могла в любой момент развернуться и уйти навсегда, и это было бы самым страшным, что случилось с девчонкой за день. — Это шёлк, — наконец сказала Беллатрикс. — Ты только что вылила кофе на семьсот фунтов. Лицо девчонки стало белым, потом розовым, потом красным, потом снова белым. — Семь… семьсот фунтов? — прошептала она. — За блузку? — За блузку, — подтвердила Беллатрикс, и впервые за утро уголок её рта дёрнулся вверх. Потому что выражение ужаса на этом веснушчатом лице было… забавным. — Но ты не волнуйся. Я не собираюсь требовать с тебя деньги. — Нет, я должна! — воскликнула девчонка. — Я обязана возместить ущерб! У меня есть сбережения, немного, но я могу… — Ты студентка? — Да, последний курс. Юридический. Беллатрикс почему-то не удивилась. У этой девчонки был взгляд человека, который умеет спорить. Цепкий. Умный. Немного вызывающий. — Вот что, — сказала Беллатрикс, беря салфетку и промокая рукав. Глупо, блузку уже не спасти, но рамки приличия. В конце концов, её растили не в пещере. — Ты оставишь свой номер. Будешь угощать меня кофе. До тех пор, пока сумма не сравняется со стоимостью блузки. — Но это же займёт… месяцы! — Ты права. Возможно, годы. С твоими-то студенческими финансами. — Беллатрикс достала телефон. — Диктуй. Девчонка смотрела на неё с подозрением, смешанным с чем-то ещё. С надеждой? С интересом? Беллатрикс не умела различать эти штуки. Она умела различать балансы, риски и коэффициенты прибыли. — Гермиона, — сказала девчонка, когда номер был сохранён. — Гермиона Грейнджер. — Беллатрикс Блэк, — ответила та, пряча телефон. — Блэк? — Гермиона моргнула. — Ага. — Беллатрикс отвернулась. — Завтра в пять. Я пришлю адрес. Она ушла, оставив Гермиону стоять посреди кофейни с двумя чашками и разинутым ртом. И почему-то, впервые за много лет, уходя, она улыбалась.

***

Они встретились на следующий день. Беллатрикс выбрала место намеренно дорогое, маленькую итальянскую кофейню, где чашка эспрессо стоила как обед в нормальном ресторане. Ей хотелось посмотреть, как Гермиона будет выкручиваться. Гермиона пришла в том же свитере, но с аккуратно заплетённой косой. В руках она держала книгу, толстый томик по конституционному праву, весь в закладках и стикерах. — Вы опоздали на три минуты, — сказала Беллатрикс, не поднимая головы от телефона. — Автобус задержался, — парировала Гермиона, садясь напротив. — И я не опоздала, я прибыла в пределах разумного времени. Три минуты это погрешность. — В моём мире погрешностей не существует. — В вашем мире, — мягко сказала Гермиона, подзывая официанта, — слишком много правил и слишком мало жизни. Беллатрикс подняла голову. Девчонка смотрела на неё с вызовом. Не испуганно, не подобострастно. С вызовом. Будто Беллатрикс была не магнатом с состоянием в несколько миллиардов, а просто… человеком. Равным. Это было настолько неожиданно, что Беллатрикс не нашлась с ответом. Они пили кофе. Гермиона заказала капучино с корицей (Беллатрикс мысленно закатила глаза, капучино после трёх часов дня? варварство). Говорила она много. О своих экзаменах. О профессоре, который не верит в прецедентное право. О том, как она написала курсовую по корпоративной этике и получила высший балл, хотя преподаватель был уверен, что она струсит. Беллатрикс слушала. Она не слушала никого обычно, она сканировала людей, оценивала их полезность, отсекала лишнее. Но Гермиону она слушала. Всё. Каждую деталь. Как она жестикулирует, когда говорит о чём-то важном. Как хмурится, когда не может подобрать слово. Как смеётся: громко, искренне, будто смех не нужно контролировать. В конце встречи Беллатрикс поймала себя на мысли: «Я хочу услышать всё это снова». — Завтра в пять, — сказала она, вставая. — Я пришлю адрес. — Но сегодняшний кофе был за ваш счёт, — возразила Гермиона. — Я же должна угощать вас, а не вы меня. — Ты угостишь меня, когда-нибудь. А здесь — моя территория. Я плачу. Гермиона открыла рот, чтобы спорить, но Беллатрикс уже выходила. На следующий день она снова была там. И через день. И через день. Через две недели Беллатрикс поняла, что ждёт пять часов вечера так, как не ждала ничего в своей жизни. Даже подписания многомиллионных контрактов.

***

Через месяц они уже гуляли. Сегодня сидели в парке, Беллатрикс впервые за десять лет согласилась сесть на общественную скамейку, и это было унизительно, но Гермиона смотрела на уток такими восторженными глазами, что отказать было невозможно. — Почему вы одна? — вдруг спросила Гермиона. Беллатрикс замерла. — В каком смысле? — В прямом. Вы красивая, умная, успешная. У вас должны быть… не знаю. Люди. Кто-то, кто ждёт вас дома. — Ждёт дома, — повторила Беллатрикс, и в её голосе появился холод. — Ты смотрела слишком много романтических комедий. Взрослые люди не ждут друг друга. Взрослые люди заключают контракты, соблюдают обязательства и не путают бизнес с личным. — А вы путаете, — тихо сказала Гермиона. — Вы очень сильно путаете. Потому что бизнес не смотрит на уток. Бизнес не покупает мне второй круассан, когда я говорю, что не голодна, но вы видите, что я хочу. Бизнес не слушает меня часами и не запоминает, какой я люблю кофе. — Корица, — машинально сказала Беллатрикс. — Ты любишь корицу. И мёд, но не слишком много, потому что сладкое портит вкус. И ты размешиваешь его против часовой стрелки, потому что так написала какая-то дурацкая книга по фэншуй, и ты решила проверить, работает ли это. Гермиона смотрела на неё широко открытыми глазами. — Вы меня слушаете, — прошептала она. — Вы правда меня слушаете? — Я всегда слушаю, Грейнджер. Я бизнесвумен. Моя работа замечать детали. — Это не детали. Это я. Это всё про меня. Они сидели на скамейке, солнце садилось за деревьями, и Беллатрикс вдруг поняла, что не помнит, когда в последний раз чувствовала себя так… тепло. Не от погоды. Изнутри. — У меня никого нет, — сказала она тихо, глядя на уток. — Никогда не было. Я думала, что не нужно. Думала, что эмоции, это баг, помеха, ошибка в системе. А теперь… — она замолчала, собираясь с мыслями, что было несвойственно. — Теперь я боюсь, что это ошибка, не иметь тебя рядом. Гермиона не ответила. Она просто взяла Беллатрикс за руку, холодную, в перстнях, не привыкшую к прикосновениям и сжала. — Никуда я не денусь, — сказала она. — Тем более я же должна семьсот фунтов, забыли? Беллатрикс засмеялась. Впервые за много лет, настоящим смехом. Утки крякнули и уплыли.

***

Гермиона переехала через три месяца. Официально: «на время, пока не найду квартиру поближе к выпускному». Неофициально: Беллатрикс просто перестала выпускать её из спальни, и Гермиона сдалась. Сначала чёрно-белая квартира обрела краски. Это случилось постепенно. Появился плед, мягкий, серый с розовым, на диване. Беллатрикс поморщилась, но не убрала. Потом на кухне завелась новая кружка с надписью «Лучший босс», Гермиона купила её в сувенирной лавке и каждое утро пила из неё чай. Потом на подоконнике появились орхидеи: белые, фиолетовые, розовые. — Они будут ухаживать за собой сами? — спросила Беллатрикс, глядя на горшки. — Нет, любимая, это ты будешь за ними ухаживать, — ответила Гермиона, чмокая её в щёку. — Два раза в неделю. Я написала инструкцию. Инструкция на трёх листах лежала рядом. Беллатрикс прочитала её и вздохнула. Орхидеи не умерли. Удивительно. Потом появились фотографии. Раньше в квартире Беллатрикс были только репродукции: безликие, абстрактные, безопасные. Теперь на холодильнике висели магниты с Эйфелевой башней (Беллатрикс свозила Гермиону в Париж, потому что та однажды сказала, что никогда там не была), на полках стояли рамки с их совместными снимками, а на прикроватной тумбочке, смешное фото Гермионы с тортом в день рождения, где она дует на свечи так сильно, что крем разлетелся по всей кухне. — Ты сохранила это? — удивилась Гермиона, когда увидела фото. — Ты была счастлива, — пожала плечами Беллатрикс. — Такие моменты нужно документировать. Гермиона тогда долго на неё смотрела, а потом сказала: — Знаешь, ты совсем не похожа на ту, кого показывают в новостях. — В новостях показывают ту, кого они придумали. Ледяную королеву, бездушную стерву. — Беллатрикс усмехнулась. — Они не видят меня дома. — А какая ты дома? — Я даже не знаю. Раньше я была никакой. Просто существовала. А теперь… «А теперь я та, кем делаешь меня ты», хотела сказать она, но не сказала. Слишком громко. Слишком честно. Но Гермиона всё поняла по глазам.

***

Самым серьёзным испытанием для Беллатрикс стал не Гермионин график (девушка училась, работала в благотворительном фонде и успевала всё), не её привычка зачитывать вслух юридические казусы за завтраком и не вечные книги на каждом свободном сантиметре поверхности. Самым серьёзным испытанием был кот. — Глотик, — повторила Беллатрикс, когда Гермиона впервые принесла в дом рыжий клубок с усами. — Это кличка кота? Ты назвала кота Глотиком? — Живоглот, — поправила Гермиона. — Он сиамский. Точнее, помесь сиамского с чем-то ещё, но в основном сиамский. У них характер. — У них характер, — эхом отозвалась Беллатрикс. — У котят есть характер. Что дальше? Они пишут диссертации? Глотик сидел в переноске и смотрел на Беллатрикс жёлтыми глазами. В этом взгляде читалось что-то неуютное. Оценивающее. Хищное. — Он тебя не укусит, — заверила Гермиона. Глотик укусил Беллатрикс через три минуты после того, как его выпустили из переноски. Царапнул палец, когда та попыталась его погладить, и с чувством выполненного долга, ускакал под диван. — Он привыкнет, — сказала Гермиона, заклеивая ранку пластырем. — Просто дай ему время. Беллатрикс дала ему время. Время показало, что Глотик — чудовище. Когда Гермиона была дома, кот вёл себя идеально. Тёрся о ноги, мурлыкал, позволял себя гладить, спал у неё на коленях, пока она читала. Но стоило Гермионе уехать: на учёбу, к родителям, даже просто отойти в душ, Глотик превращался в демона из преисподней. Он орал по ночам. Просто орал. Стоял в коридоре и издавал такие звуки, будто его резали, хотя Беллатрикс проверяла, он был сыт, здоров и нахален. Он царапал двери. Особенно спальни, когда Беллатрикс пыталась закрыться от него. Он сбрасывал вещи с полок. Книги, документы, однажды, ноутбук, который чудом не разбился. А потом он нашёл её туфли. Лабутены. Чёрные, лакированные, с шипами на каблуке. Её гордость. Её сокровище. Две тысячи фунтов, которые она тогда потратила с мыслью «это любовь на всю жизнь». Глотик прокусил левый мысок. Насквозь. Беллатрикс стояла посреди гардеробной, держа в одной руке испорченную туфлю, в другой кота, который даже не думал извиняться. Он висел на вытянутой руке, болтал лапами и смотрел на неё с выражением «сделай что-нибудь, слабачка». — Я тебя убью, — тихо, спокойно сказала Беллатрикс. — Я тебя убью, закопаю в саду и скажу Гермионе, что ты ушёл в лучшую кошачью жизнь. Глотик мяукнул. Нагло. Беллатрикс не убила. Она купила новые лабутены, заперла их в шкаф, куда кот не мог забраться даже теоретически, и на следующий же день тайком скормила Глотику кусок дорогого лосося, купленного в японском ресторане. — Мы заключаем перемирие, — сказала она коту, пока тот ел с её ладони. — Ты не трогаешь мою обувь, я не трогаю тебя. Идёт? Кот посмотрел на неё, доел лосось и ушёл спать на её подушку. На её личную подушку. Где спала она. — Я ненавижу тебя, — сказала Беллатрикс пустому коридору. Из спальни донеслось мурлыканье.

***

Беллатрикс была на переговорах, когда ей позвонили. Номер был незнакомый, но она взяла трубку, интуиция редко её подводила. — Мисс Блэк? — сказал голос на том конце. — Ваша девушка попала в аварию. Сердце остановилось. Потом забилось где-то в горле. Беллатрикс встала так резко, что стул упал, а партнёры из Милана переглянулись в недоумении. — Она жива? — спросила она сквозь зубы. — Говорите сразу. — Жива, цела, невредима, — поспешил ответить голос. — Но машина… машина не очень. Беллатрикс вылетела из переговорной, не попрощавшись. На месте аварии она увидела то, что осталось от её «Мазерати». Машина, которую она выбирала три месяца, заказывала из Италии, ласково называла «моя девочка», превратилась в груду металла. Капот был сложен гармошкой, бампер валялся в десяти метрах, подушки безопасности свисали тряпками. А посреди этого апокалипсиса стояла Гермиона. В мокрой от дождя футболке, с разбитой губой (царапина, не серьёзно), с дрожащими руками и глазами, полными слёз. — Бэлла, — прошептала она. — Бэлла, прости. Я не заметила столб. Я отвлеклась на телефон. Я так виновата. Беллатрикс подошла к ней. Обняла. Сжала так сильно, будто боялась, что Гермиона исчезнет. — Ты в порядке? — спросила она. — Голова не кружится? Шею не свернула? Дышишь нормально? — Бэлс, я разбила твою машину. Твою любимую машину. Твою «Мазерати», которую ты называла «моя девочка». — Это железо, — усмехнулась Беллатрикс. — Железо, которое можно заменить. А тебя нельзя. — она отстранилась и заглянула в заплаканное лицо. — Что ещё сделать? Купить новую? Куплю. Хочешь розовую? Куплю розовую. Хочешь с откидным верхом? Будет тебе откидной верх. — Ты ненормальная, — всхлипнула Гермиона. — Ты права. — Беллатрикс достала телефон. — Алло? У меня проблема. Нет, не юридическая. Машину разбили, купи новую. Да, сейчас. Да, розовую. Нет, я не пьяна. Розовый «Мазерати» пригнали через три дня. Гермиона плакала, когда увидела его. На этот раз от счастья.

***

Гермиона любила книги. Не так, как любят хобби или приятное времяпрепровождение. Гермиона любила книги так, как будто без них не могла дышать. Они были везде. На полках, на столе, на подоконнике, на полу у кровати. В ванной, на кухне, в машине. Гермиона читала за завтраком, в обед, перед сном. Она могла цитировать параграфы из законов, которые отменили пятьдесят лет назад. Она помнила названия всех книг в своей библиотеке и могла найти нужную страницу с закрытыми глазами. — Здесь так мало места для книг, — однажды вздохнула она, пытаясь втиснуть очередной томик в уже забитый стеллаж. Беллатрикс, сидевшая в кресле с бокалом виски подняла бровь. — У нас три спальни. — Там все заставлено. — Гостиная? — Там телевизор. — Кабинет? — Там твой ноутбук. — Подвал. Гермиона замерла. — Что подвал? — В подвале нет ничего, кроме старого тренажёра, которым я не пользуюсь. — Беллатрикс пожала плечами. — Можно сделать там библиотеку. Гермиона посмотрела на неё. Очень внимательно. — Ты серьёзно? — Я никогда не шучу про недвижимость. Через неделю в подвал зашла бригада строителей. Через месяц там были стеллажи от пола до потолка, мягкий ковёр, кожаные кресла и торшер с регулируемой яркостью. Ещё через две недели библиотека пополнилась первой тысячей книг. Беллатрикс заказывала их со всего мира. Первые издания Диккенса с аукциона в Лондоне. Редкую книгу по древним юридическим системам, нашедшуюся у одного букиниста в Эдинбурге. Полное собрание законов средневековой Европы, которое стоило как небольшой остров в Карибах. — Ты с ума сошла, — сказала Гермиона, когда увидела чек. — Это инвестиция. — В моё хобби? — В твоё счастье. — Беллатрикс обвела рукой комнату. — Теперь тебе есть где читать. Гермиона стояла посреди библиотеки, медленно поворачиваясь вокруг себя, и у неё навернулись слёзы. — Это лучший подарок в моей жизни, — тихо сказала она. — Это не подарок, — поправила Беллатрикс. — Это твой дом. А в доме должно быть место, где тебе хорошо. Гермиона подошла к ней и обняла так крепко, что хрустнули кости. Беллатрикс обняла в ответ. В углу мяукнул Глотик, которому немедленно потребовалось внимание, идиллия рухнула, но это было неважно.

***

Беллатрикс курила с пятнадцати лет. Это началось в школе-пансионе, где единственным способом сделать перерыв между занятиями — было выйти на крыло и затянуться. Продолжилось в университете, где сигареты помогали не спать ночами над учебниками. Закрепилось в бизнесе, где переговоры часто заканчивались в курилке. К тридцати восьми она выкуривала пачку в день. Дорогую, тонкую, с ментолом: она не была животным, в конце концов. У неё были любимые марки, любимые зажигалки, любимые бары, где можно было выпить виски и покурить в одиночестве. Гермиона никогда не говорила ей бросить. Она просто однажды сказала: — Ты пахнешь дымом. Мне не нравится. И Беллатрикс перестала курить. В тот же день. Без «последней сигареты на прощание», без пластырей и книжек по никотиновой зависимости. Просто собрала все пачки, выбросила и пошла пить чай. Ромашковый чай. Потому что Гермиона пила ромашковый чай по вечерам. — Ты чего? — спросила Гермиона, когда Беллатрикс протянула ей кружку вместо привычного бокала. — Экспериментирую. — С чем? — Со здоровым образом жизни. Гермиона посмотрела на неё с таким подозрением, будто Беллатрикс призналась в чём-то страшном. Но пить чай не перестала. Через неделю Беллатрикс обнаружила себя на беговой дорожке. В шесть утра. По доброй воле. — Ты серьёзно? — спросила Гермиона, выходя из спальни и заставая её уже в спортивной форме. — Ты сама сказала, что бегаешь по утрам. — Я бегаю по утрам, потому что мне нравится. Ты ненавидишь спорт. — Я ненавижу многое, — сухо ответила Беллатрикс. — Но я люблю тебя. Поэтому иду с тобой. Они бегали вместе каждый день. Сначала Беллатрикс задыхалась через пять минут, потом через десять, через месяц она спокойно выдерживала получасовую пробежку по парку у особняка. Гермиона держала её за руку на финише, и это стоило любого количества сигарет. Ещё через месяц Беллатрикс обнаружила, что холодильник забит не стейками и виски, а смузи, овощами и греческим йогуртом. — Я изменила доставку продуктов, — сказала Гермиона, когда Беллатрикс уставилась на содержимое. — Если мы бегаем по утрам, то и питание должно соответствовать. — Ты превращаешь меня в человека? — Ты и так человек, Бэлла. Просто раньше ты забывала об этом. Они сидели на кухне, пили зелёные смузи (Беллатрикс всё ещё не могла привыкнуть ко вкусу шпината в жидком виде), и Глотик тёрся об ноги, выпрашивая кусочек лосося. — Я никогда не думала, что доживу до этого, — сказала Беллатрикс, глядя в стакан. — До чего? — До того, что буду пить смузи в шесть утра и радоваться жизни. — И радуешься? Беллатрикс посмотрела на Гермиону. На её растрёпанные после бега волосы, на раскрасневшиеся щёки, на улыбку, которая делала весь мир светлее. — Радуюсь, — сказала она. — Это бесит. Гермиона засмеялась. Смех был громким, искренним, живым. Беллатрикс подумала: «Я бы выпила тысячу смузи, лишь бы слышать это каждый день».

***

Нарцисса приехала в гости через полгода. Она сидела на кухне, пила кофе из кружки с надписью «Моя вторая половинка» (Беллатрикс ненавидела эту кружку, но Гермиона купила ей такую же с надписью «Моя первая»), и не могла перестать улыбаться. — Ты изменилась, — сказала она. — Все говорят, — мрачно ответила Беллатрикс. — Нет, ты не понимаешь. Я помню тебя в двадцать лет. Ты была… — Нарцисса задумалась, подбирая слова. — Ты была похожа на нож. Острый, холодный, опасный. Ты никого не подпускала. А теперь… — А теперь я похожа на нож, который лежит в тёплой воде? — Теперь ты похожа на человека. Это странно. — Спасибо, Цисси. Ты всегда умела сделать комплимент. — Это и есть комплимент. — Нарцисса поставила кружку. — Я волновалась за тебя, знаешь? Все эти годы. Думала, что ты так и умрёшь одна в своей стеклянной квартире с видом на ненавистный город. — У меня есть Гермиона. — Я вижу. — Нарцисса посмотрела на фотографию на холодильнике, Беллатрикс и Гермиона на пляже, загорелые, смеющиеся, счастливые. — И кот. — Кот чудовище. — Кот тебя обожает. Я видела, как он трётся о твои ноги, когда ты не смотришь. Беллатрикс промолчала. Вошла Гермиона с подносом печенья, которое испекла сама (ещё одно безумие, которое пришло в жизнь Беллатрикс, домашняя выпечка). Глотик влетел следом, запрыгнул на стул и уставился на печенье голодными глазами. — Не смей, — сказала ему Гермиона. Кот не посмел. Он просто спрыгнул, подошёл к Беллатрикс и начал тереться о её лодыжки, мурлыча так громко, будто пытался заглушить двигатель самолёта. — Ах ты маленький предатель, — рассмеялась Гермиона. — Когда меня нет, ты её кусаешь. Как только я появляюсь, ты становишься паинькой. — Он знает, кто здесь главный, — усмехнулась Беллатрикс, но в её глазах было что-то тёплое. Нарцисса смотрела на эту картину: сестра, её девушка, рыжий кот, домашнее печенье, орхидеи на подоконнике и думала о том, как сильно могут меняться люди. Беллатрикс перехватила её взгляд. — Что? — спросила она. — Ничего. Просто… ты счастлива? — Да, — сказала Беллатрикс. И улыбнулась. — Это ужасно. Не говори никому. Нарцисса рассмеялась. Гермиона поставила печенье на стол, чмокнула Беллатрикс в щёку и сказала: — Ты сегодня добрее обычного. — Я всегда добрая. — Ты уволила трёх человек на прошлой неделе. — Они заслужили. — Ага. — Гермиона села рядом и взяла её за руку. — Я люблю тебя, Бэлла Беллатрикс сжала её пальцы. — Я тоже, — сказала она. — Терпеть не могу это признавать, но я тоже. За окном садилось солнце, Глотик наконец-то угомонился и свернулся клубком на коленях у Беллатрикс (она сделала вид, что не заметила), а в библиотеке в подвале ждали новые книги, которые привезут завтра. Беда. А название ей — любовь.

***

Маленькие заметки на полях Из дневника Беллатрикс Блэк, найденного через много лет в ящике письменного стола: «Сегодня Гермиона сказала, что хочет завести собаку. Я сделала вид, что не расслышала. Если она принесёт в дом собаку, я подам на развод.» «Глотик хочет убить меня во сне. Я знаю, что он это сделает. Он ждёт подходящего момента.» «Вчера Миона поцарапала мою новую машину. Я спросила, в порядке ли она. Она сказала, что да. Я купила новую. Это уже третья за год. Мой финансовый консультант плачет.» «Я бросила курить ради неё. Я бегаю по утрам ради неё. Я пью смузи ради неё. Я позволяю коту спать на моей подушке ради неё. Я построила библиотеку ради неё.» «Люди думают, что я изменилась. Что я стала мягче. Что я больше не та ледяная королева, которую все боялись. Они ошибаются. Я всё та же. Я просто нашла причину быть другой.» «Вчера ночью, когда Миона спала, я смотрела на неё и думала: "Я уничтожила бы весь мир ради твоей улыбки".» «Это страшно, наверное. Но мне не страшно. Мне вообще ничего не страшно, пока она рядом.» «Глотик снова укусил меня за палец. На этот раз прямо при Гермионе. Миона сказала "он тебя любит". Он не любит. Он планирует моё убийство. Но я не могу его выгнать, потому что Миона улыбнётся, и я растаю.» Проклятый кот. Проклятая любовь. Кто бы мог подумать. Никогда не говори никогда!