Кровь на белом нефрите

Облачные Глубины встретили их звенящей, холодной тишиной. Здесь пахло хвоей, горным снегом и старыми свитками — запахами, которые всю жизнь приносили Лань Сичэню покой. Но сейчас они казались ему запахом склепа. Он сидел в ханьши, неподвижный, словно высеченный из того самого нефрита, с которым его так любили сравнивать. Кажется, и мёртвым он был как этот камень. На столе перед ним лежал Шоюэ. Меч был безупречно чист. Адепты ордена вымыли его с особым тщанием, не оставив ни единого пятнышка. Но стоило Сичэню закрыть глаза, как он снова слышал этот омерзительный звук — скрежет стали, врезающейся в живую плоть и сминающей кость. Его кровь, кровь Цзян Ваньиня даже не коснулась тонких, безупречных пальцев, но он всё равно чувствовал её на коже, как бы долго не мыл. — Брат. Сичэнь медленно открыл глаза. Лань Ванцзи стоял на пороге. Как всегда идеален, бесстрастен, словно не он только что наблюдал за крушением всего, во что Сичэнь верил. — Дядя ждет отчета, — тихо произнес Второй Нефрит. — И мы должны обсудить вопрос компенсации. Сичэнь моргнул. Слово царапнуло слух своей неуместностью. — Компенсации? — Глава Ордена Цзян получил тяжелую травму руки, защищая... — Ванцзи сделал едва заметную паузу, подбирая слова, — останавливая твой клинок. Правила требуют, чтобы Гусу Лань возместил ущерб. Дядя считает, что мы должны отправить в Пристань Лотоса дары, медикаменты и официальное письмо с благодарностью. Чтобы избежать политических осложнений. «Политических осложнений». Сичэнь смотрел на брата и чувствовал, как внутри разрастается глухая, черная пустота. Гуанъяо мертв. Минцзюэ превратился в монстра. Хуайсан оказался интриганом. А они... они сидят здесь и обсуждают, сколько сундуков с травами нужно отправить в Юньмэн, чтобы закрыть счет за кровь, пролитую голыми руками. Как будто это могло иметь цену. Как будто его честь могла быть оплачена артефактами. Но это было всё, что у него осталось. Правила. Протоколы. Традиции. — Подготовь лучшие травы из наших хранилищ, Ванцзи, — голос Сичэня прозвучал сухо и безжизненно. — Снежный лотос для восстановления меридианов, мази от шрамов и духовные камни. Я сам составлю письмо. Так должно быть легче. Быть перед Саньду Шэншоу в долгу себе дороже. Это все знают. * * * Башня Кои утопала в золоте и пионах, но Цзян Чэн скорее предпочёл бы оказаться в яме с ядовитыми гадами. В Главном Зале стоял мерный, раздражающий гул голосов. Старейшины клана Цзинь, еще вчера лебезившие перед Цзинь Гуанъяо, сегодня стервятниками кружили над пятнадцатилетним мальчишкой. Цзинь Лин сидел на массивном троне Главы — неестественно бледный, с абсолютно прямой спиной, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники так, что костяшки хрустели. — Юный Глава еще слишком неопытен, — елейным голосом вещал один из старейшин, поглаживая жидкую бородку и обводя зал многозначительным взглядом. — В такие темные времена Ордену нужен твердый совет. Мы предлагаем создать регентский комитет из шести уважаемых.. — Еще одно слово, и совет понадобится вашим вдовам, — голос Цзян Чэна разрезал зал, как удар кнута, которым он с радостью бы воспользовался на каждом из них. Он шагнул вперед, закрывая собой племянника. Ни осунувшееся лицо, ни залегшие под глазами глубокие, болезненные тени, не смогли потушить горящий неугасимым гневом взгляд, а даже сделали его ещё более жутким, жутким настолько, что говоривший старейшина поперхнулся собственным воздухом. Правая рука Цзян Чэна была туго замотана бинтами. Сквозь белоснежную ткань на ладони уже проступило свежее, зловещее алое пятно — следствие того, что он не давал себе ни минуты покоя. Разорванные сухожилия горели адским огнем, разрезанные меридианы ослабили Цзыдянь, но Ваньинь намеренно сжал кулак. Фиолетовые молнии Цзыдяня с яростным треском сорвались с кольца, обвивая искалеченную руку. В воздухе запахло озоном и паленой плотью — его собственной плотью, потому что искры духовного оружия безжалостно жалили открытые раны сквозь бинты. Но Цзян Чэн даже не поморщился. — Цзинь Жусюнь — законный Глава Ордена, — тихо, но тем более угрожающе произнес он, делая еще один медленный шаг к попятившимся старейшинам. — Тот, кто попытается указывать ему, дышать в его сторону без разрешения или плести интриги у него за спиной, будет иметь дело с Юньмэн Цзян. Кто-то хочет оспорить его права прямо сейчас? Выходи. В золотом зале повисла мертвая тишина. Слышно было лишь, как хищно потрескивает Цзыдянь. Желающих спорить с Саньду Шэншоу, который явно находился на грани безумия и плевать хотел на видную всем в зале кровь на собственной руке, не нашлось. Спустя несколько часов, когда все формальности были жестко вбиты в головы старейшин, а Цзинь Лин отправился на собрание адептов, Цзян Чэн позволил себе покинуть Ланьлин. Полет до Юньмэна дался ему невыносимо тяжело. Управлять мечом пришлось левой рукой, а правую дергало так, что к горлу подкатывала тошнота. Три дня без сна. Три дня на голом адреналине, ненависти и дисциплине. «Домой, — билась в голове единственная пульсирующая мысль. — Добраться до Пристани. Выгнать всех. Выпить отвар. Упасть». Но когда его сапоги наконец коснулись родных деревянных настилов, а раскаленный юньмэнский воздух обнял за плечи, долгожданного покоя не случилось. — Глава Ордена! — навстречу ему, спотыкаясь, уже бежал запыхавшийся юный адепт. — Прибыли посланники... из Гусу. Цзян Чэн медленно поднял взгляд. Его глаза нехорошо сузились. — Из Гусу? Какого демона им здесь нужно? — Они... они привезли дары, Глава Ордена. Говорят, лично от Цзэу-цзюня. Брови Ваньиня поползли вверх. Он резким, рваным движением поднялся с кресла и зашагал к пристани, игнорируя то, как дернуло раненую руку от резкого движения. На залитом солнцем причале царил сюрреалистичный контраст. Среди шумной, пестрой суеты Юньмэна выстроились, как по струнке, несколько адептов в траурно-белых одеждах с плывущими облаками. У их ног громоздились пять массивных сундуков из сандалового дерева, инкрустированных серебром. Старший адепт Лань, завидев приближающегося Саньду Шэншоу, чей вид сейчас больше напоминал грозовую тучу, сглотнул, но шагнул вперед и низко поклонился. — Глава Ордена Цзян. Цзэу-цзюнь шлет вам свои приветствия и желает скорейшего выздоровления. В знак глубочайшей признательности за вашу помощь в храме Гуаньинь, Орден Гусу Лань преподносит... — Бумагу, — хрипло перебил его Цзян Чэн, останавливаясь в трех шагах от сундуков. Адепт Лань растерянно моргнул. — Простите? — Я сказал, давай сюда бумагу. Письмо. Или Цзэу-цзюнь прислал вас просто зачитывать мне вслух опись этого барахла? Трясущимися руками адепт извлек из рукава свиток, перевязанный голубой шелковой лентой, и протянул его двумя руками. Цзян Чэн вырвал послание здоровой левой рукой, сломав сургучную печать одним небрежным движением. Текст был написан идеальным, каллиграфическим почерком Сичэня. Ни единой помарки. Ни единого лишнего штриха. Как и в самом Сичэне, что уж. Губы презрительно скривились от этой мысли. «Глава Ордена Цзян, Орден Гусу Лань находится в неоплатном долгу перед вами. Ваш поступок предотвратил непоправимую трагедию. Понимая тяжестьнанесенной вам раны, мы направляем вам редчайшие духовные травы, тысячелетний снежный лотос для восстановления меридианов и пилюли очищения. Пусть эта скромная компенсация послужит знаком нашего глубокого уважения и залогом гармонии между нашими Орденами...» Слово «компенсация» ударило по натянутым нервам Цзян Чэна хуже кнута. «Компенсация». «Залог гармонии». Этот идеальный, вылизанный до блеска ублюдок. Он думает, что кровь Цзян Чэна имеет цену? Он искренне верит, что Ваньинь бросился под лезвие Шоюэ ради «гармонии между Орденами» или парочки драгоценных корешков? Перед глазами Цзян Чэна снова встало бледное, растерянное лицо Сичэня в храме. Лицо человека, который только что осознал, что его жизнь — фальшивка. И этот человек, вместо того чтобы прийти в себя и посмотреть правде в глаза, снова прячется за протоколами и сундуками! Орден Лань обречён, если его Глава ничему не учится. Тишину на причале разорвал сухой, злой смех. Адепты Гусу нервно переглянулись. Цзян Чэн смял идеальное письмо в кулаке, превратив безупречную каллиграфию Цзэу-цзюня в жалкий комок мусора. — Компенсация, — процедил Ваньинь, и от его тона вода у причала, казалось, покрылась льдом, несмотря на жару. — Орден Гусу Лань решил оплатить мне счет за то, что их Глава оказался слепым, доверчивым идиотом? — Глава Ордена Цзян! — возмущенно ахнул адепт Лань, не веря своим ушам. — Цзэу-цзюнь от всего сердца… — Заткнись! — рявкнул Цзян Чэн так, что юноша отшатнулся. Фиолетовые искры пробежали по кольцу на указательном пальце, выдавая крайнюю степень бешенства. Он подошел к ближайшему сандаловому сундуку и, не сдерживая силы, пнул его сапогом. Тяжелая крышка откинулась с жалобным хрустом, явив на свет бархатные подушечки, на которых покоились бесценные духовные лекарства. — Убирайте это, — тихо, с пугающей расстановкой произнес Саньду Шэншоу. — Забирайте свои травы, свои пилюли и свои шелка. И передайте вашему Главе следующее: Орден Цзян не нуждается в милостыне Гусу Лань. Мои лекари способны вылечить порез, не обращаясь за подачками к тем, кто не в состоянии разглядеть змею у себя под ногами. — Но Глава Цзян... мы не можем вернуться с дарами обратно! Это бесчестье! — в панике воскликнул старший адепт. — Бесчестье? — Цзян Чэн опасно склонил голову набок, и на его губах заиграла жестокая усмешка. Он бросил смятый комок письма с посланием Сичэня прямо на камни причала. — Если эти сундуки не исчезнут с моей пристани через десять вздохов, я прикажу скормить эти ваши «тысячелетние лотосы» псам. Цзинь Лин как раз жаловался что у Феи пропал аппетит. Посмотрим, может, гусуланьская трава придется ей по вкусу. Он развернулся на каблуках, взметнув полами фиолетовых одежд. — Пошли вон из Юньмэна! И зашагал прочь, не оглядываясь, оставив насмерть перепуганных адептов судорожно закрывать сундуки и грузить их обратно в лодки. Раненая рука горела огнем, но внутри Цзян Чэна полыхал пожар куда более яростный. «Так вот сколько стоит твоя честь, Лань Хуань», — злобно думал он, чувствуя, как пульсирует кровь в висках. * * * Тишину хан*ьши разорвал звук, которого здесь не слышали очень давно: тяжелые, гневные шаги Лань Цижэня. Лань Сичэнь, безуспешно пытавшийся погрузиться в медитацию, открыл глаза как раз в тот момент, когда двери его покоев распахнулись. На пороге стоял его дядя, чье лицо приобрело опасный багровый оттенок, а за его спиной жались те самые адепты, отправленные утром в Юньмэн. И они привезли с собой пять сандаловых сундуков. Сердце Сичэня пропустило удар. — Дядя? — он медленно поднялся, переводя взгляд с сундуков на перепуганных юношей. — Что произошло? Глава Цзян... его состояние ухудшилось? Он не смог принять дары? — Не смог принять?! — Лань Цижэнь едва не задохнулся от возмущения, его козлиная бородка мелко затряслась. — Этот... этот несносный, высокомерный мальчишка перешел все границы! Говори! — рявкнул он на старшего адепта. — Повтори Главе Ордена то, что этот дикарь сказал на причале! Юноша побледнел так, что едва не слился с собственными одеждами. Он опустился на колени, не смея поднять глаз на Сичэня. — Цзэу-цзюнь… мы прибыли в Пристань Лотоса, как вы и приказывали. Но Глава Ордена Цзян... он даже не позволил нам открыть сундуки. Адепт дрожащей рукой достал из рукава тот самый смятый в тугой комок кусок бумаги и положил его на стол перед Сичэнем. Письмо. Его идеальное, тщательно выверенное письмо. — Он назвал это «барахлом», Цзэу-цзюнь. А когда я попытался объяснить, что это компенсация от чистого сердца... — голос адепта сорвался на жалкий писк. — Он сказал, что Орден Цзян не нуждается в милостыне Гусу Лань. И что его лекари способны вылечить рану, не обращаясь за подачками к тем... к тем, кто не в состоянии разглядеть змею у себя под ногами. В ханьши повисла гробовая тишина. Лань Цижэнь шумно втягивал воздух сквозь зубы, готовясь разразиться тирадой о воспитании Цзян Фэнмяня. Но Сичэнь не слышал дядю. Он смотрел на жалкий, скомканный шарик бумаги на своем столе. Медленно протянув руку, он взял его и попытался разгладить. Бумага запомнила грубую силу чужих пальцев, буквы смазались там, где их безжалостно смяли. — А травы? — голос Сичэня прозвучал пугающе ровно. — Что он сказал о тысячелетнем лотосе? Адепт сжался в комок. — Он велел нам убираться за десять вздохов. Сказал, что иначе... иначе скормит лотос собаке Цзинь Лина. — Неслыханная дерзость! — взорвался Лань Цижэнь, ударив кулаком по столу. — Мы проявили к нему беспрецедентное уважение! Мы предложили бесценные сокровища нашего Ордена, чтобы загладить вину, а он ведет себя как уличный бандит! Сичэнь, этот инцидент должен быть зафиксирован. Мы больше не предпримем ни единой попытки связаться с Юньмэном, пока он официально не... — Дядя, — тихо перебил его Сичэнь. Он поднял глаза на Лань Цижэня, и старик внезапно осекся. Во взгляде племянника не было ни оскорбленной гордости, ни гнева. Там плескалось нечто совершенно иное. Какое-то горькое, болезненное просветление. Сичэнь понял. Всё это время, с момента возвращения из храма, все вокруг обращались с ним как с хрупкой вазой. Лань Цижэнь прятал от него донесения. Ванцзи молчал, боясь ранить. Адепты опускали глаза. Весь мир превратил его в «бедного, обманутого Цзэу-цзюня», жертву обстоятельств. И только один человек в Поднебесной отказался играть в эту игру. Только Цзян Чэн не стал его жалеть. Цзян Чэн ударил наотмашь — словами, отказом, жестокой правдой. «Не в состоянии разглядеть змею у себя под ногами». Ваньинь не хотел его денег. Он не хотел его вежливых извинений. — Сичэнь? — нахмурился Лань Цижэнь, чувствуя неладное. — О чем ты думаешь? Первый Нефрит аккуратно сложил изуродованное письмо и спрятал его за отворот своих одежд, прямо у сердца. Он выпрямился, и впервые за эти дни его плечи не были согнуты под тяжестью вины. — О том, дядя, что Глава Ордена Цзян абсолютно прав, — спокойно произнес Сичэнь. — Материальные дары — это оскорбление для человека его чести. Глава Цзян злится, потому что я поступил поверхностно. Его рука не исцелится от сундуков. Ему нужны лучшие лекари. И ему нужна защита его интересов, пока он слаб. — Что ты несешь?! Он оскорбил Орден! Лань Цижэнь так и не понял смысла этой странной фразы племянника, но с этого дня стратегия Гусу Лань изменилась — вежливое сочувствие сменилось деятельной, почти удушающей поддержкой. И если Сичэнь видел в этом путь к искуплению, то для Цзян Чэна наступили недели самого изощренного ада в его жизни *** Следующие две недели превратились для Цзян Чэна в один сплошной, пульсирующий кошмар. Рана на руке воспалилась от постоянного использования духовных сил в Башне Кои. Лекари Юньмэна качали головами, заливали порезы жгучими настойками и умоляли Главу не брать в руки меч хотя бы месяц. Цзян Чэн обещал. И на следующий же день летел в Ланьлин, чтобы заткнуть очередного выскочку, решившего, что Цзинь Лин остался без защиты. А Лань Сичэнь... Лань Сичэнь, казалось, решил свести его с ума окончательно. Осознав, что материальные дары отвергнуты, Первый Нефрит сменил тактику на «заботу», от которой сводило скулы. На пятый день после инцидента с сундуками на пристани Юньмэна высадились трое пожилых, крайне уважаемых целителей из Облачных Глубин. Они кланялись, вежливо улыбались и сообщали, что прибыли «по личному распоряжению Цзэу-цзюня для ценного обмена опытом с лекарями Юньмэна... и заодно, если Глава Цзян позволит, взглянуть на его раны». Цзян Чэн не позволил. Он встретил их в тренировочном дворе, бледный, злой и с мечами наголо. — Обмен опытом? — ядовито переспросил он, окидывая взглядом их безупречно чистые одежды. — Прекрасно. Идите в лазарет для младших адептов. Там сейчас эпидемия болотной лихорадки и рвоты. Мои лекари с удовольствием посмотрят, как хваленые гусуланьские праведники умеют выносить тазы за больными детьми. А если хоть один из вас приблизится к моему кабинету ближе чем на полет стрелы — я выкину вас в лотосовый пруд. Оскорбленные до глубины души целители покинули Пристань Лотоса к вечеру того же дня. Но настоящая катастрофа разразилась на второй неделе. В Цинхэ состоялся Большой Совет, на котором должны были делить торговые пути и территории, оставшиеся бесхозными после смерти Цзинь Гуанъяо. Цзян Чэн поехать не смог — у Цзинь Лина начался бунт среди внешней стражи, и Ваньинь остался в Ланьлине, отправив на Совет своего первого заместителя. Он ждал долгих, кровавых политических торгов. Ждал, что мелкие кланы попытаются откусить кусок побольше, воспользовавшись его отсутствием. Но заместитель вернулся в Юньмэн подозрительно быстро. И выглядел он так, словно проглотил лягушку. Впрочем, хороших новостей Цзян Чэн и не ждал. — Докладывай, — хрипло приказал Цзян Чэн, массируя виски здоровой рукой. — Сколько путей мы потеряли? Яоские переправы на реке Ханьй отошли клану Оуян? — Никак нет, Глава Ордена, — заместитель нервно сглотнул, не смея поднять глаз. — Все южные переправы и три нефритовых рудника перешли под контроль Юньмэн Цзян и Ланьлин Цзинь. Без единого возражения. Цзян Чэн замер. Рука, тянущаяся к чашке с чаем, остановилась в воздухе. — Как это возможно? Клан Балин Оуян удавился бы за эти рудники. Кто заставил их заткнуться? — Цзэу-цзюнь, — на выдохе произнес заместитель, и это имя повисло в кабинетепредвестником бури. — Глава Ордена Лань взял слово первым. Он... он сказал совету, что Юньмэн Цзян понес тяжелую утрату. Что вы получили увечье ради благополучия всего заклинательского мира и сейчас находитесь в... уязвимом положении. Глаза Цзян Чэна медленно расширились. — И поэтому, — заместитель вжал голову в плечи, предчувствуя взрыв, — Цзэу-цзюнь заявил, что Орден Гусу Лань берет на себя ответственность за соблюдение ваших интересов. Он лично поручился за нас. И добавил, что любой, кто попытается обделить «ослабевший» Юньмэн, будет иметь дело с ним. Хрусть. Фарфоровая пиала в левой руке Цзян Чэна не выдержала, разлетевшись на мелкие осколки. Горячий чай брызнул на стол, смешиваясь с капельками крови из порезанных пальцев, но Ваньинь не обратил на это никакого внимания. — Ослабевший. Юньмэн, — прошептал он. Голос звучал неестественно мягко, почти ласково. — Уязвимое положение. Защита Лань Сичэня. Он встал так резко, что тяжелое кресло из красного дерева с грохотом опрокинулось назад. Фиолетовые молнии Цзыдяня вспыхнули с такой ослепительной яркостью, что в кабинете стало больно глазам. — Вон, — выдохнул Цзян Чэн. Заместителя сдуло ветром. Оставшись один, Цзян Чэн подошел к столу. Его трясло. От усталости. От боли в искалеченной руке. Но больше всего — от унижения, которое выжег на его гордости этот проклятый, слепой, милосердный Лань Хуань. Для всего заклинательского мира это выглядело как акт высшего благородства. Но Цзян Чэн читал между строк. Сичэнь выставил его убогим. Слабаком, который не может сам удержать свои земли. Бедной, побитой собакой, которой Гусу Лань бросает кость по их великому милосердию! Он схватил кисть левой рукой. Пальцы слушались плохо, дрожали от ярости. Он макнул кисть в чернильницу так сильно, что сломал кончик, и начал писать на плотном пергаменте. Иероглифы выходили кривыми, рваными, больше похожими на следы звериных когтей, чем на текст. «Я тебе не побитая собака, Лань Хуань. Мне не нужна твоя жалость, мне не нужна твоя защита, и меньше всего мне нужно, чтобы ты выставлял мой Орден сборищем немощных калек перед всем миром. Засунь свою опеку туда же, куда засунул свою гордость перед Гуанъяо. Если ты еще раз сунешь свой нос в дела Юньмэна или Ланьлина, если еще раз посмеешь назвать меня "уязвимым" — клянусь предками, я приду в Гусу, и твоя драгоценная Стена Послушания превратится в груду щебня. Оставь. Меня. В покое». Он не стал ставить официальную печать Ордена. Вместо этого он прижал кровоточащий от осколков пиалы большой палец к низу свитка, оставляя рваный, багровый отпечаток. — Отправить немедленно, — рявкнул он вошедшему на звон стражнику, швырнув свиток ему в лицо. — Прямо в руки этому праведнику. Опустошенный, он рухнул на пол прямо там, где стоял, прислонившись спиной к ножке стола, и впервые за две недели закрыл глаза, проваливаясь в тяжелое, лихорадочное забытье. Он был уверен, что на этом всё кончено. Всё должно быть закончено.