Кровь на белом нефрите

В ханьши пахло сандалом и свежим горным ветром. Лань Сичэнь сидел за низким столиком, методично просматривая отчеты с прошедшего Совета Кланов. На его губах впервые за несколько мучительных недель играла слабая, почти умиротворенная полуулыбка. Он всё сделал правильно. Он использовал влияние Гусу Лань не ради выгоды, а чтобы защитить ослабевшего союзника. Он прикрыл Орден Цзян от стервятников, дал Ваньиню время на восстановление, проявил заботу, достойную праведного заклинателя. Лань Цижэнь ворчал, что это слишком щедрый жест, но Сичэнь верил, что наконец-то смог хоть немного искупить ту кровь, что пролилась на лезвие Шоюэ. Гармония. Покой. Восстановление баланса. Тихий стук в дверь разрушил его медитативное уединение. — Цзэу-цзюнь, — голос адепта за дверью звучал напряженно. — Срочное послание из Пристани Лотоса. Гонец прибыл только что. У него строгий приказ: передать это лично вам в руки, без промедлений. Улыбка Сичэня стала чуть теплее. «Неужели Глава Цзян всё-таки понял мои намерения и сменил гнев на милость?» — Войди. Адепт, опустив глаза, протянул ему свиток. Никакой шелковой ленты. Никакого изящного деревянного футляра. Просто кусок плотного, жесткого пергамента. Как только юноша удалился, Сичэнь развернул послание. И замер. Его глаза, привыкшие к безупречной гусуланьской каллиграфии, несколько секунд отказывались воспринимать то, что было начертано на бумаге. Иероглифы прыгали, заваливались на бок, некоторые штрихи были прорваны до дыр из-за яростного, неконтролируемого нажима. Казалось, письмо писал либо ребенок, либо человек в приступе падучей. Левая рука. До Сичэня дошло не сразу. Это было написано левой рукой. А затем он посмотрел вниз. Там, где должна была стоять изящная печать Ордена с девятилепестковым лотосом, темнело уродливое багровое пятно. Отпечаток большого пальца. Края печати были смазаны, словно рука писавшего отчаянно дрожала. Сичэнь поднес свиток чуть ближе к лицу. Тонкий аромат благовоний ханьши мгновенно перебило резким, железистым запахом. Кровь. Свежая человеческая кровь. Сердце Первого Нефрита тревожно дернулось. Он перевел взгляд на начало текста и начал читать. С каждым прочитанным словом воздух в легких Сичэня стремительно леденел. Он перечитал письмо во второй раз. Затем в третий. Слово «уязвимый». Слово «защита». То, что в его собственной голове звучало как акт высшего милосердия и братской помощи, на окровавленном пергаменте Цзян Чэна обернулось изощренным, публичным унижением. «Что я наделал…» — мысль ударила его под дых так сильно, что он едва не задохнулся. Перед его мысленным взором предстал Совет Кланов. Как он стоял там, в своих безупречно белых одеждах, возвышаясь над остальными, и «помогал» ордену Цзян. Как он перед всем заклинательским миром заявил, что Саньду Шэншоу — человек, чья гордость всегда была острее любого клинка, — не способен защитить свои земли. Он не помог ему. Он прилюдно растоптал его достоинство. А этот кровавый отпечаток... Сичэнь с ужасом понял, что Цзян Чэн писал послание, истекая кровью, доведенный до точки кипения его же, Сичэня, слепой «праведностью». «Слепец, — эхом отдалось в голове. — Я снова слепец. Я слушал свои правила, а не живого человека». Лань Сичэнь медленно поднялся. Письмо всё еще было намертво зажато в его руке. Идеальная осанка Главы Ордена Лань исчезла, словно перерубленная пополам. Он не стал переодеваться. Он не стал брать с собой свиту или предупреждать дядю. Он просто шагнул к стойке с оружием, перехватил Шоюэ и вышел из ханьши. Над Облачными Глубинами только сгущались вечерние сумерки, но там, на юге, над Юньмэном, небо уже было черным, как разлитая тушь. Собиралась гроза. Ослепительно белая вспышка меча взмыла в небо, разрезая облака с такой скоростью, на которую Первый Нефрит не решался уже много лет. Ему нужно было исправить это. Прямо сейчас. Даже если для этого придется позволить Ваньиню забить его Цзыдянем насмерть. * * * На Юньмэн обрушилась стена воды. Безумпый ливень был настолько плотным, что очертания Пристани Лотоса тонули в серой хмари, а звук ударов тяжелых капель о деревянные настилы напоминал бесконечную барабанную дробь. Лань Сичэнь приземлился на главном причале. Его белоснежные одежды, обычно сухие благодаря духовной защите, сейчас насквозь промокли и тяжело липли к телу — в полете он даже не пытался поддерживать барьер, вливая всю ци в скорость Шоюэ. Темные пряди выбились из-под намокшей лобной ленты, капли воды стекали по бледному лицу, но взгляд был намертво прикован к дверям главной резиденции. — Цзэу-цзюнь? — двое дежурных адептов Ордена Цзян выросли на его пути, преграждая дорогу скрещенными алебардами. — В такой час? Глава Ордена... Глава Ордена не принимает. Он тяжело болен и приказал не беспокоить его. — Прочь, — коротко бросил Сичэнь. Это не было приказом вежливого гостя — это была чистая, концентрированная воля. Адепты вздрогнули. Они никогда не видели Первого Нефрита таким. От него больше не исходило мягкое сияние весеннего солнца; сейчас он напоминал обнаженное лезвие — ледяное, безжалостное и готовое сокрушить любую преграду. — Глава Лань, при всем уважении, приказ Главы Цзян был однозначным... — начал было старший юноша, но Сичэнь просто шагнул вперед. Он не применял физическую силу, но его духовное давление обрушилось на стражей с такой мощью, что молодые заклинатели невольно отшатнулись, задыхаясь и позволяя ему войти в темный коридор. Внутри Пристани Лотоса пахло сыростью, озерной тиной и — чем ближе он подходил к личному кабинету Ваньиня — резким, удушливым духом прижигающих мазей и горьких трав. Сичэнь толкнул тяжелые створки. Они не были заперты. В кабинете царил полумрак. Единственная догорающая свеча на столе отбрасывала на стены длинные, дерганые тени. Цзян Чэн не лежал в постели, как подобает больному. Он сидел на полу, тяжело привалившись спиной к ножке кресла. Его вид заставил сердце Сичэня болезненно сжаться. Верхние одежды были сброшены, открывая влажные от лихорадочного пота плечи и грудь. Правая рука, от плеча до самых кончиков пальцев, была выставлена вперед. Бинты, которыми она была обмотана, пропитались насквозь, превратившись в грязные, бурые лоскуты. Цзян Чэн хрипло, надрывно дышал, его глаза были закрыты, а на скулах горел нездоровый румянец. В левой руке он всё еще судорожно сжимал пустую чернильницу, словно даже в бреду не мог отпустить свою ярость. — Ваньинь… — выдохнул Сичэнь, делая шаг вперед. Цзян Чэн вздрогнул. Его веки медленно, с видимым усилием дрогнули и поднялись. Взгляд был мутным, подернутым пеленой жара, но как только он сфокусировался на фигуре в мокрых белых одеждах, в темных глазах вспыхнуло чистое, незамутненное бешенство. — Ты… — голос Главы Цзян походил на хруст битого стекла. Он попытался подняться, но рука, на которую он неосторожно оперся, отозвалась такой ослепительной вспышкой боли, что он едва не рухнул обратно на пол. — Я же… я же велел тебе… сдохнуть по дороге в свое чертово Гусу… Он зло зашипел, хватаясь здоровой рукой за резной край стола и нечеловеческим усилием воли заставляя себя встать. Его шатало. От него исходил такой жар, что Сичэнь почувствовал его, даже стоя в двух шагах. — Ваньинь, тише. Ты болен, у тебя лихорадка, — Сичэнь протянул руку, отчаянно желая поддержать его, но Цзян Чэн отшатнулся, словно от удара раскаленным хлыстом. — Не смей! — рявкнул он, и этот крик тут же сорвался в лающий кашель. — Не смей ко мне прикасаться! Пришел посмотреть, как я ценю твою компенсацию? Смотри! Он рывком, с каким-то остервенением содрал грязный бинт с предплечья. Сичэнь побелел. Рана, которую он оставил своим мечом, не просто не заживала — она гнила заживо. Кожа вокруг рваных краев воспалилась, а по венам вверх к плечу ползла зловещая, мертвенная чернота. Тело отторгало исцеление, отравляя само себя. — Твои лекари… твои травы из Гусу… — Цзян Чэн криво, жутко усмехнулся, его зубы застучали от подступившего озноба. — Я вышвырнул их за ворота. Твои драгоценные мази воняют твоей жалостью, Лань Хуань! Я скорее позволю этой руке отвалиться и скормлю её гулям в озере, чем позволю тебе «спасать» меня ещё хоть раз. Он сделал нетвердый выпад к Сичэню, ткнув дрожащим пальцем левой руки прямо ему в грудь. — Ты ведь так собой горд? Весь такой праведный, такой милосердный. А я? Я просто твоя очередная ошибка, которую нужно загладить? Твой проект по искуплению вины? Пошел вон! Мне не нужна жизнь, купленная твоим снисхождением! Цзян Чэн замахнулся, намереваясь то ли ударить Сичэня, то ли просто оттолкнуть его прочь, но остатки жизненных сил окончательно покинули его тело. Ноги подкосились, и он начал заваливаться вперед, прямо на грудь своего врага. Сичэнь метнулся навстречу быстрее, чем Ваньинь успел коснуться пола. Он подхватил его, крепко прижимая к себе. Он догадывался, что ситуация просто ужасна, но понял всю серьёзность только когда раскалённая кожа коснулась его заледеневшего на дожде тела. Он оказался пугающе легким, болезненно истощенным под жестким слоем мышц, и от него невыносимо пахло кровью, лихорадочным потом и горьким лотосом. — Пусти… — едва слышно прохрипел Цзян Чэн. Он попытался оттолкнуть Ланя здоровой рукой, но его пальцы лишь бессильно скомкали мокрый шелк на чужом плече. — Убирайся… Его голова безвольно упала на плечо Первого Нефрита. Жар окончательно сломил железную волю Саньду Шэншоу, утягивая его в спасительное беспамятство. Сичэнь медленно опустился с ним на пол, не разжимая кольца рук. Он сидел в полумраке чужого кабинета, под аккомпанемент ревущего за окном ливня, и неотрывно смотрел на бледное, искаженное болью лицо человека, который только что смешал его с грязью. В ушах всё еще звенел этот сорванный, отчаянный голос. «Я скорее позволю этой руке отвалиться…» «Мне не нужна жизнь, купленная твоим снисхождением!» И вдруг, сквозь оглушающее чувство вины, сквозь шок от вида гниющей раны, в сознании Лань Сичэня проступила одна-единственная, кристально ясная мысль. Цзян Чэн кричал о своей гордости. О политике. О жалости и чужом лицемерии. Но за всё это время — ни в храме Гуаньинь, ни в окровавленном письме, ни сейчас, захлебываясь в лихорадке, — он ни единым словом не упрекнул Сичэня в самой ране. Для него разорванные меридианы и гниющая плоть были лишь честным последствием его собственного выбора. Он шагнул под лезвие Шоюэ не ради того, чтобы сделать Сичэня своим должником. Он сделал это, потому что считал это правильным. И именно поэтому его так сводили с ума попытки Гусу Лань «оплатить счет». Сичэнь пытался найти цену искреннему порыву сделать то, что он считал правильным. Сичэнь замер, почти не дыша. Искалеченная рука безвольно лежала на его бедрах. Раньше этот вид вызвал бы у Сичэня приступ тошнотворной, удушающей вины и желание запереться в уединении. Но сейчас вина будто растворилась в одно мгновение. Внутри, в самом центре груди, словно лопнула натянутая до предела струна. Три тысячи правил Ордена Лань, идеалы всеобщего блага, вежливые улыбки и дипломатия и даже горечь из-за предательства мгновенно осыпались серым пеплом. «Он не жертва, — с благоговением понял Сичэнь, не отрывая взгляда от резких, упрямых черт лица Ваньиня. — Он никогда не был жертвой. И он никогда мне не лгал. Он просто хотел, чтоб я забыл про то, что он сделал.». В мире, где каждый пытался казаться лучше, Цзян Чэн не прятал своих демонов. Он был самым настоящим, самым до боли живым человеком из всех, кого Лань Сичэнь когда-либо знал. И сейчас этот человек истекал кровью в его руках. Сичэнь медленно поднял ладонь и убрал прилипшую влажную прядь волос со лба Цзян Чэна. Жест был пугающе собственническим, интимным. То, что стремительно поднималось сейчас со дна души Первого Нефрита, не имело абсолютно ничего общего с милосердием светлого Цзэу-цзюня. Мир будто рассыпался и собрался… но с совершенно другой точкой опоры. — Ты прав, Ваньинь, — прошептал Сичэнь в тишину грозовой ночи. Его голос звучал ровно, глубоко и страшно умиротворенно. — Моя защита была для тебя оскорблением. А мои дары — трусостью. Он предельно аккуратно поднял бессознательного Главу Цзян на руки и понес в глубину покоев, к кровати за расписной ширмой. — Я больше никогда не предложу тебе ни золота, ни извинений, — продолжил он, бережно укладывая горящее тело на подушки. Сичэнь стянул с себя насквозь мокрые верхние одежды, небрежно бросив бесценный шелк прямо на пол, и медленно закатал рукава белоснежного нижнего белья. Его теплые, карие глаза потемнели от чувства, которое он не мог долгое время понять. Но теперь понял. О, теперь он понял Ванцзи. Лань Сичэнь повернулся к столику, где среди разбросанных свитков сиротливо стояли несколько пузырьков с местными, юньмэнскими лекарствами — теми крохами, что Ваньинь не успел разбить в приступе ярости. Лишь сейчас, в абсолютной тишине спальни, к Сичэню пришло ледяное, прошибающее до костей осознание того, насколько близко он подошёл к краю. Ваньинь действительно позволил бы себе сгнить. Он позволил бы боли и темной энергии сожрать свое тело, лишь бы не прогнуться под гусуланьскую благотворительность. От этого запредельного, дикого упрямства у Сичэня по спине пополз холодный пот. «Мой дикий, невыносимый кот», — Сичэнь прикрыл глаза, чувствуя, как страх за эту жизнь окончательно сплетается с собственнической жаждой. Внешние мази здесь уже не помогут, и он это прекрасно понимал. Он и лекарей не станет звать — Цзян Чэн не простит ему очередного свидетеля своей слабости. Впрочем, его присутствие здесь он тоже не простит. Сичэнь глубоко вздохнул, собирая потоки своей светлой, незамутненной ци на кончиках пальцев. Ему предстояло очищать рану вручную, выжигать гной и заставлять разорванные меридианы срастаться, вливая в них свою собственную жизненную силу. Ему предстояла долгая ночь. Ночь, в которой он силой заставит этого безумца жить, чтобы на следующее утро встретить его ненавидящий взгляд ещё один раз.