Кровь на белом нефрите

В покоях Главы Ордена Цзян стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом шелка. Цзян Чэн сидел перед тяжелым бронзовым зеркалом, облаченный в нижние слои алых свадебных одежд. Он терпеть не мог этот цвет. Красный казался ему слишком кричащим, слишком чужим для Пристани Лотоса, привыкшей к глубокому фиолетовому. Но сегодня был не тот день, чтобы диктовать свои условия. Он напряженно сверлил взглядом свое отражение, ожидая прихода старшей служанки, когда дверь за его спиной скрипнула. Шаги были слишком легкими и неровными для прислуги. Цзян Чэн резко обернулся, его брови мгновенно сошлись на переносице. — Какого гуля ты здесь забыл в такую рань? — рявкнул он, глядя на Вэй Усяня, который бесшумно проскользнул в комнату и теперь закрывал за собой дверь. — Тебе Лань Чжань мало крови за ночь выпил, что тебе не спится? Проваливай, ко мне сейчас придут. Вэй Ин ничуть не смутился. На его лице не было привычной дурашливой улыбки, только какая-то странная решимость. В руках он вертел старый деревянный гребень. — Служанки не придут, А-Чэн, — спокойно отозвался он, подходя ближе. — Я сказал им, что сам проведу обряд. — Сдурел? — Цзян Чэн попытался вскочить, но Вэй Ин мягко, но уверенно опустил руки ему на плечи, усаживая обратно обратно. — Ты не "человек доброй удачи", Вэй Усянь! Это должна делать замужняя женщина с выводком детей, а не... не ты! Ты мне всю карму угробишь! — Поверь, твою карму уже ничто не испортит, раз уж ты умудрился захомутать самого Цзэу-цзюня, — фыркнул Вэй Ин, вставая у него за спиной и встречаясь с ним взглядом через зеркало. — Сиди смирно. Я твой шисюн, и я имею на это право. Цзян Чэн сжал челюсти, готовый разразиться очередной тирадой, но первый же медленный, осторожный взмах деревянного гребня по его жестким волосам заставил слова застрять в горле. Вэй Ин делал это на удивление бережно. Несколько минут в комнате стояла тишина. Цзян Чэн смотрел на себя в зеркало: алые одежды, бледное лицо, сурово сжатые губы. Картинка была настолько сюрреалистичной, что он вдруг издал короткий, безрадостный смешок. — Знаешь, — хрипло нарушил тишину Ваньинь, не отрывая взгляда от своего отражения. — Если бы матушка сейчас могла восстать из мертвых... она бы сначала высекла меня Цзыдянем до полусмерти, а потом сожгла бы Гусу дотла. Вэй Ин хмыкнул, продолжая плавно вести гребнем от корней к кончикам. — Ну, Облачные Глубины уже горели, им не привыкать. А мадам Юй... она бы просто нашла повод покричать, что Лань Сичэнь не достоин такого невероятного Главы Ордена. — Не мели чушь, — Цзян Чэн раздраженно дернул плечом. Горечь, копившаяся в нем годами, внезапно прорвалась наружу. — Она бы сказала, что я снова всё сделал не так. Что я позорю предков. От меня ожидалась благородная девица из хорошей семьи, которая нарожает мне кучу правильных наследников и будет молча вышивать лотосы в своих покоях. Продолжение крови Цзян. Вот чего от меня ждали. А вместо этого… Он осекся, желчно кривя губы. — При их жизни мне бы ни за что не дали даже посмотреть в сторону Сичэня. Я всегда был разочарованием, Вэй Ин. Что в юности, что сейчас. Рука Вэй Усяня замерла на мгновение, а затем он легонько стукнул брата гребнем по затылку. — Эй! — Ваньинь инстинктивно дернулся. — Отставить самобичевание, — серьезно сказал Вэй Ин. — Титул главного позора семьи прочно закреплен за мной, так что не пытайся его отобрать. А что касается ожиданий... А-Чэн, ты правда хотел бы для себя такой судьбы? Цзян Чэн нахмурился: — Это мой долг. Традиции… — Традиции! — перебил его Вэй Ин, фыркнув. — Посмотри на брак дяди Цзяна и мадам Юй. Он был идеальным по всем этим твоим традициям. Великий союз двух Орденов! Идеальная родословная! И что в итоге? Они были счастливы? Вэй Ин оперся свободной рукой о спинку стула, наклоняясь чуть ближе, чтобы Цзян Чэн точно видел его глаза в зеркале. — Они сожрали друг друга заживо, А-Чэн. Их дом был полем боя, где никто не хотел уступать. Холодные взгляды, вечные ссоры и глухая стена непонимания. Разве ты не наелся этого в детстве? Разве ты хотел бы стать таким же, как они, просто чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям? Привести в дом чужую женщину, которую ты не любишь, и сидеть с ней по разным концам зала? Цзян Чэн промолчал. Его взгляд дрогнул. Он слишком хорошо помнил этот холод. Помнил, как прятался в дальних павильонах, когда звенел Цзыдянь. — Гусуланьцы те еще зануды, — голос Вэй Ина смягчился, переходя почти на шепот. — Серьезно, три тысячи правил, постная еда, лица вечно кирпичом... Я сам их иногда убить готов. Но, А-Чэн... если они любят… да ты и сам знаешь. Если ты здесь, значит даже ты не смог усомниться в чувствах Сичэня-гэ. Вэй Ин сделал еще один медленный взмах гребнем. — Посмотри на Лань Чжаня. И посмотри на Цзэу-цзюня. Сичэнь уж точно не будет сидеть в другом конце зала. Он не будет смотреть на тебя так, будто ты должен ему всю Поднебесную. Он готов перегрызть глотки своим собственным старейшинам, лишь бы ты спал спокойно. Никакая "правильная" девица не дала бы тебе такой опоры. Лань всегда лучше всех. Уж я-то знаю. Цзян Чэн судорожно вздохнул, опуская взгляд на свои сцепленные на коленях руки. Слова брата били в самые уязвимые места, разрушая его упрямую броню. Он знал, что Вэй Ин прав. Он чувствовал это каждую ночь, когда Сичэнь обнимал его, отгоняя кошмары. Он поднял глаза на отражение Вэй Ина, собираясь сказать какую-нибудь привычную колкость, чтобы скрыть подступившую к горлу слабость, но вдруг его взгляд зацепился за предмет в руках брата. Дерево гребня было старым, гладким от времени, а на ручке едва заметно поблескивала искусная резьба: цветок лотоса с девятью лепестками. Сердце Ваньиня пропустило болезненный удар. Он узнал эту резьбу. — Где... — голос Цзян Чэна надломился, и он не смог закончить фразу. Вэй Ин посмотрел на гребень, и его глаза, до этого яркие и решительные, вдруг наполнились глубокой, непередаваемой печалью. — Я нашел его вчера в сундуках с приданым, которые ты велел принести из старых хранилищ, — тихо ответил он. — Это тот самый, А-Чэн. Тем самым гребнем расчесывали волосы шицзе перед ее свадьбой в Башне Кои. Воздух в комнате словно сгустился, выбивая из легких кислород. Цзян Чэн смотрел на потертое дерево в отражении зеркала, и перед глазами встала Цзян Яньли в своем красном наряде, с ее мягкой, сияющей улыбкой. — Я подумал... раз уж матушки и отца здесь нет, — голос Вэй Ина дрогнул, — то пусть хотя бы она будет с тобой в этот день. Он снова провел по жестким волосам младшего брата. — Она бы так тобой гордилась, А-Чэн. За то, что ты выстоял. За то, что отстроил Орден. И за то, что позволил себе стать счастливым. Она бы... она бы с ума сошла от радости, узнав, что ты больше не один. Цзян Чэн резко закрыл глаза. Он вцепился в подлокотники так, что побелели костяшки, судорожно втягивая носом воздух. Ему нельзя было плакать. Главы Великих Орденов не плачут. Вэй Ин не стал его обнимать — он знал, что Цзян Чэн этого не вынесет. Он просто положил свободную ладонь ему на плечо, сжимая красный шелк, и позволил брату выровнять дыхание. — Заткнись, Вэй Усянь, — наконец выдавил из себя Ваньинь. Его голос был хриплым, злым и бесконечно благодарным. Он накрыл руку брата своей ледяной ладонью и крепко сжал в ответ. — Просто... доделай это. И помоги мне надеть корону, пока я не передумал и не скинул вас всех в лотосовое озеро. После того как Вэй Ин ушел, оставив брата наедине с тяжелой золотой короной и непривычным алым отражением в зеркале, в покоях стало слишком просторно. И слишком тихо. Цзян Чэн поймал себя на идиотской, совершенно не вяжущейся с его статусом мысли: он уже соскучился. Это было глупо до зубовного скрежета. После события в Гусу Лань Сичэнь буквально безвыездно жил в Пристани Лотоса, залечивая душевные раны и помогая Цзян Чэну с делами Ордена. Они засыпали и просыпались вместе, делили каждую чашку чая, каждый тяжелый день. Сичэнь уехал в Гусу только вчера утром — только ради приличия, чтобы, как того требовали вековые традиции, чинно прибыть во главе свадебной процессии своего Ордена. Они расстались всего на какие-то сутки. Но за это время Цзян Чэн успел осознать, насколько глубоко этот невыносимый гусуланьский праведник пророс в его жизнь. Одиночество в собственной спальне казалось теперь неестественным, будто сама часть его где-то далеко. Дверь без стука распахнулась, и в покои вихрем влетел Цзинь Лин. Юный Глава Ордена Цзинь выглядел так, будто сам собирался под венец: его золотые одежды сияли, а клановый пион на груди был вышит безупречно. Правда, лицо мальчишки выражало крайнюю степень нервозности. — Дядя! — с порога воскликнул он, но тут же осёкся, округлив глаза при виде Цзян Чэна в красном. — Ого... Ну... тебе идет. То есть, ты выглядишь... грозно. Корона не жмет? — Цзинь Лин, если ты пришел сюда только для того, чтобы нести чушь, я вышвырну тебя через окно, — привычно огрызнулся Цзян Чэн, хотя внутри у него всё сжалось от подступающего волнения. — Чего тебе? — Там лодки! — Цзинь Лин подбежал ближе и принялся суетливо поправлять и без того идеальные складки на плечах дяди. — Гусу Лань вошли в наши воды. Вэй Ин уже там, крутится на пирсе, Лань Чжань пытается удержать его за шиворот. И... дядя, там Лань Цижэнь. Цзян Чэн замер, позволив племяннику дергать себя за рукава. — Старик всё-таки приехал? — Ага, — Цзинь Лин прикусил губу. — Сидит в первой ладье. Бледный, как призрак, но при полном параде. Цзян Чэн тяжело выдохнул, глядя куда-то сквозь стену. То, что Учитель Лань согласился почтить их брак своим присутствием, было настоящим чудом. После того как Сичэнь в Облачных Глубинах буквально растоптал совет старейшин, объявив, что либо он женится на Главе Цзян, либо Орден Лань навсегда лишается своего Цзэу-цзюня, в Гусу разразилась настоящая политическая буря. Старейшины брызгали слюной, кричали о позоре и нарушении всех трех тысяч правил, но Сичэнь остался непреклонен, как скала. Лань Цижэнь тогда долго молчал. Он был глубоко уязвлен, раздавлен бунтом своего любимого племянника, но... любовь к семье в нем всегда была сильнее догм. Он не мог позволить Сичэню — мальчику, которого он вырастил после трагедии их родителей — связать свою жизнь с мужчиной в абсолютном одиночестве, без единого кровного родственника за спиной. Цижэнь бросил разъяренных старейшин захлебываться собственной желчью в Гусу, а сам сел в лодку и поплыл в Юньмэн. Чтобы защитить племянника. И, возможно, чтобы лично убедиться, что Глава Цзян действительно стоит этой жертвы. — Ну и отлично, — хрипло произнес Цзян Чэн, сжимая кулаки так, что Цзыдянь слабо мигнул фиолетовым. — Раз уж старик проделал такой путь, мы обязаны встретить его как подобает. Пошли. Когда они вышли на улицу, Юньмэн встретил их оглушительным рокотом праздничных барабанов. Пристань Лотоса бурлила. Жители города, обожавшие своего сурового Главу, высыпали на набережные, размахивая красными флажками. Воздух был пропитан запахом жареных специй, озерной воды и грядущего праздника. Цзян Чэн шел по деревянному настилу пирса, чувствуя, как у него внутри всё дрожит от противоестественного для него волнения. У самого края воды уже стояли Лань Ванцзи и Вэй Усянь. Последний, едва увидев брата, замахал руками так активно, что чуть не свалился в воду, благо Лань Чжань вовремя поймал его за пояс. — А-Чэн! Смотри! Плывут! — прокричал Вэй Ин, сияя от счастья. Цзян Чэн проигнорировал его, устремив взгляд туда, где утренняя озерная дымка медленно расступалась под напором резных деревянных носов лодок. Флотилия Гусу Лань двигалась с безупречной грацией. Они не стали использовать мечи, потому что Сичэнь настоял на том, чтобы прибыть именно так, как принято в Юньмэне, отдавая дань уважения дому своего избранника. Бело-голубые флаги с плывущими облаками развевались на ветру, но сами ладьи были щедро украшены алыми шелковыми лентами и тяжелыми свадебными фонарями. Контраст Гусу и Юньмэна в этот момент был разительным, ярким и невероятно красивым. На носу первой, самой роскошной ладьи сидел Лань Цижэнь. Его лицо действительно казалось высеченным из камня, а пальцы судорожно сжимали подлокотники кресла, пока юньмэнские брызги летели ему в лицо. Но он сидел прямо, высоко подняв голову, ни на секунду не теряя лица. Но Цзян Чэн видел только одного человека. Рядом со старым учителем, расправив широкие плечи, стоял Лань Сичэнь. У Цзян Чэна на мгновение остановилось сердце, а в горле пересохло. Первый Нефрит Гусу, мужчина, которого все привыкли видеть безупречным, почти святым воплощением чистоты в его неизменных бледных одеждах, сегодня сиял. На нем были многослойные алые шелка, расшитые золотыми нитями. Узоры облаков на подоле казались живыми, улавливая лучи восходящего солнца. Алый цвет смывал с него привычную отстраненность, делая его облик невероятно живым, сильным, земным и... соблазнительным. Длинные темные волосы были убраны в высокую золотую корону, точно такую же, как у Цзян Чэна, и только белая лобная лента тонкой линией выделялась на его лице. Сичэнь смотрел только на него. Из всей огромной, шумящей, разноцветной толпы на пирсе его взгляд был намертво прикован к фигуре в красном ханьфу у самого края настила. На губах Лань Хуаня играла мягкая, открытая улыбка — та самая, которую он дарил только Цзян Чэну в полумраке спальни. Лодка мягко, почти неслышно ткнулась в деревянные сваи пирса. Слуги бросили канаты, закрепляя судно. Лань Цижэнь величественно поднялся со своего места, опираясь на руку подошедшего адепта, и первым сошел на землю Юньмэна. Цзян Чэн, мгновенно взяв себя в руки и вернув лицу маску идеальной вежливости, сделал шаг вперед и склонился в безупречном приветственном поклоне. — Глава Ордена Цзян приветствует Учителя Лань в Пристани Лотоса, — четко произнес он. — Для нашего дома огромная честь принимать вас в этот день. Лань Цижэнь остановился прямо перед ним. Он долго, пристально всматривался в лицо Цзян Чэна, словно пытаясь отыскать в нем ответы на все свои сомнения. Атмосфера на пирсе на секунду стала такой натянутой, что даже Вэй Ин притих. Наконец, старик издал тяжелый, прерывистый вздох, поправил бородку и едва заметно кивнул. — Глава Цзян, — голос Цижэня был сухим, но в нем не было прежней враждебности. — Я приехал сюда не как Глава совета старейшин. Я приехал как дядя своего племянника. И я надеюсь... я искренне надеюсь, что вы оба понимаете, какую цену платите за это решение. Берегите его. — Жизнью клянусь, — твердо, без тени сомнений ответил Цзян Чэн, выпрямляясь и глядя старику прямо в глаза. Лань Цижэнь удовлетворенно кивнул и прошел дальше, ведомый Цзинь Лином, который тут же стал "самым гостеприимным хозяином Поднебесной", уводя гостя в сторону главного зала. И тогда на пирс сошел Сичэнь. Он не стал соблюдать протокол. Он просто сделал три быстрых, широких шага, сокращая расстояние между ними, и остановился так близко, что Цзян Чэн почувствовал тонкий аромат его сандаловых благовоний, смешанный со свежестью утренней реки. — Ваньинь, — тихо, почти интимно выдохнул Сичэнь. Его глаза блестели от переполнявших его эмоций. Он протянул руку ладонью вверх. — Я думал, эти сутки никогда не закончатся. Цзян Чэн посмотрел на его ладонь, чувствуя, как вся паника, терзавшая его с самого утра, мгновенно испаряется от одного вида этого человека. Он уверенно вложил свои пальцы в руку Сичэня, ощущая его привычное тепло. — Меньше надо было слушать старейшин с их правилами процессий, Лань Хуань, — хрипло, со слабой, но искренней улыбкой ответил Цзян Чэн. — Традиции традициями, но еще бы пара часов, и я бы сам прилетел в Гусу, чтобы вытащить тебя оттуда за шиворот. Сичэнь тихо, счастливо рассмеялся, крепко сжимая его пальцы и переплетая их со своими. — Больше я тебя не оставлю. Ни на день. Они развернулись и рука об руку, в окружении летящих во все стороны розовых лепестков лотоса и под оглушительный рев праздничной толпы, двинулись к Главному Залу, где их уже ждали предки и три главных поклона. Путь от пирса до Главного Зала Предков казался Цзян Чэну одновременно бесконечно долгим и пугающе коротким. Они шли рука об руку, и алый шелк их одежд сливался в единое пылающее пятно на фоне фиолетовых знамен Юньмэна. Воздух гудел от барабанов, флейт и восторженных криков горожан, но для Ваньиня всё это сливалось в белый шум. Единственным, что сейчас держало его в реальности, было крепкое, обжигающее тепло чужих пальцев, переплетенных с его собственными. Главный Зал Предков встретил их торжественным полумраком и запахом благовоний. Помещение было до отказа заполнено самыми влиятельными людьми заклинательского мира, но сейчас они были лишь безликими тенями. В центре зала, на возвышении, мерцали поминальные таблички Цзян Фэнмяня, Юй Цзыюань и Цзян Яньли. А по правую руку от алтаря, на месте посаженого отца, восседал Лань Цижэнь. Старик держал спину так прямо, словно проглотил меч, но в его глазах, когда пара приблизилась, не было осуждения — только тяжелое смирение и затаенная надежда. Церемониймейстер Ордена Цзян, седой и почтенный старец, вышел вперед. Звон ритуального гонга ударил по натянутым нервам, заставив толпу мгновенно замолчать. — Первый поклон! Небу и Земле! — торжественно разнеслось под сводами зала. Цзян Чэн и Лань Сичэнь синхронно повернулись к открытым дверям, туда, где раскинулось бескрайнее небо Юньмэна. Ваньинь опустился на колени, склоняясь до самого пола. «Спасибо, — подумал он, закрывая глаза. — Спасибо, что не позволили мне сгнить в собственной ненависти. Спасибо, за этот шрам и за все несчастья, которые привели меня туда». Он краем глаза видел, как грациозно склонился Сичэнь, его золотая гуань тускло блеснула в свете свечей. Они выпрямились одновременно, не разнимая рук. Удар гонга. — Второй поклон! Родителям и Предкам! Они развернулись лицом к алтарю. Цзян Чэн посмотрел на табличку матери. Раньше этот взгляд всегда приносил с собой фантомную боль от ударов Цзыдяня и ядовитый шепот о его никчемности. Но сейчас, с теплом деревянного гребня сестры, всё еще ощутимым на волосах, и с рукой Сичэня в своей ладони, внутри было на удивление тихо. Он поклонился низко, отдавая дань уважения тем, кто дал ему жизнь. А Сичэнь, склонившись рядом, мысленно клялся этим мертвым людям, что скорее сам сойдет в могилу, чем позволит их сыну снова познать одиночество. Когда они выпрямились, Лань Цижэнь на своем месте судорожно выдохнул и медленно, с достоинством наклонил голову, принимая этот поклон от имени Ордена Гусу Лань. Удар гонга. Последний. Самый громкий. — Третий поклон! Супругам! Они повернулись лицом друг к другу. Сердце Цзян Чэна билось где-то в горле. Он смотрел на мужчину перед собой — на его идеальные черты, на золотистые, бездонные глаза, в которых сейчас плескалась такая безумная нежность, что от нее можно было задохнуться. Сичэнь смотрел на него так, словно Цзян Чэн был божеством, сошедшим на землю. Они медленно, глубоко поклонились друг другу. Красные шелковые рукава соприкоснулись, скользнув по полу. Всё. Пути назад больше не было. Не было больше Главы Ордена Цзян и Цзэу-цзюня по отдельности. Теперь они были единым целым — одна душа, одна плоть, одна судьба. — Церемония завершена! — возвестил старец, и зал буквально взорвался. Цзинь Лин, наплевав на всю свою статусность, оглушительно свистнул, едва не сорвав голос. Вэй Ин счастливо завыл, повиснув на плече невозмутимого Лань Чжаня, который лишь крепче обнял мужа за талию. Цзян Чэн выпрямился, собираясь сказать какую-нибудь колкость, чтобы скрыть смущение, но не успел. Лань Сичэнь сделал решительный шаг вперед. Нарушая все немыслимые правила приличия, он взял лицо Цзян Чэна в ладони и, глядя прямо в расширившиеся от шока глаза Ваньиня, мягко, но уверенно накрыл его губы своими. Зал ахнул. Лань Цижэнь поперхнулся воздухом и схватился за сердце. А Цзян Чэн... Цзян Чэн просто закрыл глаза, зарываясь пальцами в алый шелк на талии своего мужа, и ответил на поцелуй, под бешеные аплодисменты всего заклинательского мира.