Воздухан и его какашечка

Пролог к смерти. Дима Баран сидел в своей комнате. Три дня. Не ел. Не спал. Только смотрел в стену и шептал: — Она выбрала яйцо. Яйцо. Я проиграл яйцу. А потом в его голове что-то щёлкнуло. Окончательно. Бесповоротно. Плохой Дима (торжествует): Ну что, братан? Доигрался? Теперь мы сделаем так, что все пожалеют. Все, кто смеялся. Все, кто буллил. Все, кто выбрал не тебя. Хороший Дима (едва слышно): Не надо… прошу… Но хороший Дима уже задыхался в тёмном чулане сознания. Акт первый. Убийство собаки-яйца. Дима выследил их за гаражами. Какашечка катилась вперёд. Собака-яйцо семенила рядом, довольно попискивая. Дима выскочил из-за угла с ножом для пиццы. Собака-яйцо: ГАВ? ТО ЕСТЬ ЯЙ— Не договорило. Дима порезал его. Аккуратно. Жестоко. Из яйца потекла тухлая желтоватая жижа. Запах стоял такой, что даже мухи падали замертво. Какашечка: (в ужасе) Дима?! Ты… ты убил его! Дима: Он был тухлый. Я тебя спас. Он схватил Какашечку и сунул в карман. Та билась, кричала, но Дима не слушал. Акт второй. Отравленная пицца. Дима пришёл в пиццерию. Купил три большие пиццы. Дома он добавил в тесто конфеты «Глорисы» — те самые, от которых сначала весело, а потом очень плохо. А ещё три бутылки сока. С ядом. Ну, почти ядом. С тем, что было под рукой. Потом он пришёл в компанию Лёхи, Маши, Арины и Кати. Они сидели на втором этаже, играли в телефоны. Дима: (встаёт на колени) Ребята. Я пришёл мириться. Это примирительный обед. Давайте поедим, пожалуйста. Я умоляю. Лёха: Ты чё, воздухан, опять шизанулся? Дима: Нет. Я понял, что был не прав. Пожалуйста. Я на коленях. Он действительно стоял на коленях. Толстый, грязный, с красными глазами. Катя: А что в пицце? Дима: Сыр. Колбаса. Любовь. Арина: Фу, с любовью? Ну ладно, давай. Маша: Я тоже хочу. Мы голодные. Лёха подозрительно посмотрел, но пицца пахла вкусно. Они съели всё. Выпили сок. Через сорок минут они умерли. Все четверо. Прямо за столом. Лёха: (перед смертью) Воздухан… ты… подлец… Дима: Я знаю. Он стоял и смотрел. Без эмоций. Акт третий. Какашка в чулане. Дима принёс Какашечку домой. В чулан. Там было темно, сыро и пахло старыми вещами. Он привязал её к батарее. Какашечка: Отпусти меня, чудовище! Дима: (достаёт банан) Выбирай. Либо я, либо ты умрёшь. Это был не обычный банан. Дима держал его как пистолет. Кривой, жёлтый, смертоносный. Какашечка: (горько) Ты стал монстром, Дима. Ты убил Яичко. Ты убил Лёху, Катю, Машу, Арину. Ты убил всех, кто был мне дорог. Я не готова жить с тем, кто… с тобой. Дима: Тогда умри. Какашечка: Убей. Всё равно ты уже мёртв внутри. Дима нажал на банан. Иронично, конечно же. Банан не стрелял. Но Дима ударил им Какашечку. Раз. Два. Три. Она рассыпалась на кусочки. Ирония: какашку убивают бананом. Фрейд бы одобрил. Эпилог. 67 секунд раскаяния. В тот момент, когда последний кусочек Какашечки упал на пол, внутри Димы что-то щёлкнуло. Хороший Дима: (просыпается) Что… что ты наделал? Перед глазами пронеслись лица. Лёха, который первый назвал его воздуханом, но иногда давал списать. Катя, которая пожалела его в третьем классе. Маша с Ариной, которые просто хотели есть. И Какашечка. Его любовь. Которую он только что убил бананом. Хороший Дима: ТЫ УБИЛ ВСЕХ! КАК ТЫ МОГ?! Дима: (вслух, сам себе) Я не мог… это не я… это он… Хороший Дима: ЭТО ВСЕГДА БЫЛ ТЫ! 67 секунд. Ровно столько, сколько дней он искал Какашечку. Ровно столько, сколько номер его школы. В его голове пронеслась вся жизнь. И ничего хорошего. Дима выбежал на улицу. Ту самую, где когда-то нашёл Какашечку. Где потом упал на колени, когда она ушла к яйцу. Там была лужа. Та самая. Глубокая. Мутная. Дима лёг в неё лицом вниз. И не встал. Последние слова Димы Баранова: «Хорошо, что лужа не убежит к собаке-яйцу…» Конец. Утром его нашёл дворник. Рядом валялся банан и несколько кусочков какашки. В школе объявили траур. На три дня. Но потом все забыли. Потому что кто запомнит воздухана, который любил какашку, убил всех бананом и утопился в луже? Только мы. И наша память.