Осд «Изнанка, которую мы победили любовью»

Часть 1. Крыша и три пятнадцать Ночь в Хокинсе накрывает город как одеяло из серого бархата. В 1988 году здесь всё ещё нет уличного освещения на некоторых окраинах — муниципалитет экономит, а жители привыкли передвигаться с фонариками или вовс полагаться на память ног. Луна сегодня спрятана за багровой дымкой, которая появилась два года назад, после того как Макс Мэйфилд впала в кому, а Векна впервые показал своё истинное лицо — не лицо человека Генри Крила, а лицо монстра, который живёт внутри каждого, кто слишком долго боится. Одиннадцатая сидит на крыше дома Байерсов. Она забралась сюда в девятый раз за эту неделю — через слуховое окно в комнате Уилла, которое давно уже держится на честном слове и синей изоленте. Джойс обещает починить его каждое воскресенье, но каждое воскресенье находится что-то более важное: протекла раковина, сломался тостер, кто-то (она не говорит кто, но все знают — это Дастин) случайно поджёг половину подвала фейерверком. Эль сидит, поджав колени к груди. Она в старой пижаме, которая была когда-то фиолетовой, а теперь стала скорее серой. Пижама велика ей на два размера — когда-то Хоппер купил её в магазине для мужчин, потому что в женском отделе не было ничего «такого же мягкого». Хоппер вообще не умеет выбирать одежду, но он старается. Эль это ценит. Она закрывает глаза, и мир перед ней меняется. Сначала темнота. Не та темнота, которую видят обычные люди, когда жмурятся — с золотистыми и оранжевыми кругами, которые плывут перед веками. Другая темнота. Глубокая. Бархатная. Похожая на ту, что была внутри её головы в те времена, когда папа держал её в лаборатории и заставлял шпионить за русскими. Потом появляются линии. Эль научилась их видеть ещё в тот первый год, когда сбежала из лаборатории. Сначала это были только намёки — тонкие, почти невидимые трещины, которые она замечала краем глаза в мокром асфальте или на стенах старых зданий. Но после того, как Векна напал на Макс, линии стали ярче. Гуще. Они пульсируют, как вены, как кабели под напряжением, как что-то живое, что переполнено энергией, которой некуда выплеснуться. Теперь Эль видит карту. Всю карту. Каждый разлом, каждую частичку Изнанки, которая просочилась в реальный мир за эти годы. Красные линии тянутся под землёй, как корни древнего дерева, и сходятся в девяти точках. Девять мест, где Изнанка тоньше всего. Девять мест, которые могут стать вратами. — Девять, — шепчет она, и её голос разбивается о ночную тишину. — Через пять дней будет девять. Она не знает, как она это знает. Она просто чувствует. Так же, как чувствует, когда Хоппер устал сильнее обычного, или когда у Джойс болит голова (у неё начинается мигрень за час до того, как появляются первые симптомы), или когда Уилл ночью просыпается от кошмаров, даже если он не кричит. Она чувствует Векну. Не как угрозу уже. Как неизбежность. Как поезд, который идёт на полной скорости и не может затормозить. Векна не выбирает — он ведомый. Истязатель Разума тянет за ниточки, и мозг Генри Крила, запертый в искореженном теле, послушно исполняет команды. В этом есть что-то бесконечно печальное, если подумать. Когда-то Генри был мальчиком, который убивал животных и рисовал пауков, но он был живым. Теперь он — марионетка. Эль не жалеет его. Она слишком многое потеряла, чтобы жалеть врага. Но она понимает. — Пять дней, — повторяет она громче, на этот раз для себя. — Пять дней, чтобы придумать план. Пять дней, чтобы попрощаться. Внизу, в доме, на первом этаже, мать не спит. Джойс Байерс сидит на кухне с чашкой растворимого кофе, который остыл уже двадцать минут назад, но она всё равно подносит его к губам каждые несколько секунд. Ей нужно тепло. Ей нужно что-то, что напоминает о том, что мир всё ещё реален, что она всё ещё здесь, что её сыновья — и приёмная дочь — всё ещё живы. Она смотрит на телефон. Чёрный, тяжёлый, с вращающимся диском. Сколько раз она в панике набирала 911? Сколько раз она слушала гудки и молилась, чтобы на том конце ответил кто-то, кто сможет помочь? Слишком много. Настолько много, что теперь она ненавидит этот телефон почти так же сильно, как любит его. Звонить Хопперу? Он в участке, разбирает старые дела, которые никто не раскрыл за последние десять лет. Он говорит, что это помогает ему не думать о плохом. Джойс знает: он просто ищет связь. Связь между старыми убийствами и лабораторией. Между Хоукинсом и тем, что случилось с детьми много лет назад, когда Бреннер ставил свои эксперименты. Она не звонит. Она допивает кофе, который на вкус как горечь и память, и идёт проверять спальню Уилла. Дверь открывается с лёгким скрипом — Джойс обещала смазать петли ещё месяц назад. В комнате никого. Кровать застелена, но небрежно — угол одеяла свисает на пол, подушка смята. Это Уилл. Он никогда не умел заправлять кровать аккуратно, даже когда был маленьким. Джонатан смеялся над ним. Джойс думала, что это мило. Сейчас она не думает. Она замирает, прислушиваясь к тишине. Снизу, из подвала, доносится голос. Не один. Два. Джойс выдыхает. Уилл не один. Значит, он не там. Не в Изнанке. Не в сознании Векны. Он здесь, внизу, с кем-то, кто пришёл, потому что тоже не мог спать. Она тихо спускается по лестнице, стараясь не скрипеть — хотя лестница скрипит на третьей и седьмой ступеньках всегда, и это невозможно исправить. Подойдя к двери в подвал, она останавливается и слушает. Часть 2. Подвал и вторая бессонница Лестница скрипит на третьей и седьмой ступеньках. Уилл узнаёт эту походку за милю — она принадлежит только одному человеку на свете. Сердце пропускает удар, потом начинает биться в два раза быстрее. Он быстро закрывает альбом, кладёт его на колени и смотрит на дверь, как будто не ждал. Как будто не молился каждую ночь, чтобы этот человек пришёл. Майк спускается в подвал. Он в старой куртке, которую подарил ему отец на Рождество, в джинсах с выцветшими коленями. Волосы взъерошены, под глазами тени. Он выглядит так, будто не спал несколько дней. — Уилл? — голос Майка звучит мягко, чуть хрипло. — Ты не спишь? — Не сплю, — отвечает Уилл. Старается, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожит. — Ты чего в три часа ночи? Майк подходит к дивану, садится на другой конец. Не слишком близко. Не слишком далеко. «На расстоянии друга», — думает Уилл с горечью. Всегда на расстоянии друга. — Не мог заснуть, — говорит Майк, глядя на свои руки. Он грызёт ногти, когда нервничает — сейчас они изгрызены почти до крови. — Думал, может, у тебя тоже бессонница. Поговорить хотел. С лучшим другом. Слова «лучший друг» падают в тишину как капли холодной воды на раскалённую кожу. Уилл чувствует их физически — они жгут где-то в груди, в том месте, которое болит уже пять лет. Он улыбается — ту улыбку, которую отрепетировал за тысячи раз, чтобы никто не догадался, что происходит внутри. — О чём поговорить? — спрашивает он. — Не знаю, — Майк пожимает плечами. — О школе. О том, что я, наверное, завалю историю, потому что миссис Кларк задала такой огромный проект, а я даже тему не выбрал. О том, как странно, что мы скоро закончим школу и станем взрослыми. — Ты справишься, — говорит Уилл. — Ты всегда справляешься. Майк поднимает голову и смотрит на него. В полутьме его глаза кажутся почти чёрными, но Уилл знает — при свете они тёмно-карие, с золотыми искорками, которые появляются, когда он улыбается. — Ты единственный, кто так думает, — говорит Майк. — Мои родители считают, что я провалюсь. Они не говорят этого прямо, но я вижу. Они думают, что Майк Уилер — это просто везучий дурак, которому повезло выжить. — Ты не дурак, — тихо говорит Уилл. — Ты самый умный человек, которого я знаю. Ты придумал план, как спасти меня из Изнанки в 1983-м. Ты в одиночку организовал поисковый отряд, когда все говорили, что я мёртв. Ты… — Ты слишком хорошо обо мне думаешь, — перебивает Майк, и в его голосе звучит что-то странное — нежность или боль, Уилл не может разобрать. — Кто-то должен, — отвечает Уилл. Наступает тишина. Такая густая, что можно потрогать. Майк смотрит на Уилла, и его взгляд задерживается дольше обычного — на секунду, на две, на три. Он открывает рот, будто хочет что-то сказать, но потом закрывает и отводит глаза. Что ты хотел сказать? — думает Уилл. — Скажи. Пожалуйста, скажи. Разбей мне сердце или спаси его, но не молчи. Но Майк молчит. Он просто сидит рядом, и Уилл чувствует тепло его тела через тонкую ткань футболки. Это мучительно. Это всё, что у него есть. И этого так много, что не вмещается в грудь. — Ты мой лучший друг, Уилл, — наконец говорит Майк. — Ты знаешь это, да? Самый лучший. Я без тебя… я не знаю, кем бы я был без тебя. Уилл кивает. Улыбается своей отрепетированной улыбкой. — Знаю, Майк. Ты тоже мой лучший друг. Рука, в которой он сжимает край дивана, белеет от напряжения. Если бы Майк знал. Если бы он только знал, что «лучший друг» — это не те слова, которые Уилл хочет услышать. Что ему нужно что-то другое, совсем другое, такое, о чём он боится даже думать. Люблю тебя, — шепчет он про себя. — Люблю тебя так, что это убивает меня каждую секунду, которую я провожу рядом с тобой. Потому что ты рядом, но не мой. Никогда не будешь моим. В комнате наверху стоит Джойс. Она не подслушивает — она просто проверяла, все ли на месте. Но она слышит достаточно. Слышит голос сына, который лжёт, когда говорит «лучший друг». Она знает правду. Мать всегда знает. Она закрывает дверь и уходит на кухню. Кофе остыл, но она всё равно пьёт его. Горечь на языке — единственное, что напоминает ей, что она всё ещё жива.