Заземлення

В «Готическом зале» всегда было слишком много чужой ярости, но в этот раз она стала физической. Воздух звенел от напряжения, когда Сергей, не выдержав холодного спокойствия Семена, шагнул вперед. Удар пришелся в скулу — резкий, подлый, выбивающий почву из-под ног. Семен отлетел к тяжелой деревянной панели, в глазах на мгновение вспыхнула синяя сверхновая. Глифы вокруг него задрожали, рассыпаясь колючими искрами. Камеры продолжали снимать, операторы замерли, а ведущий что-то кричал, но для Семена мир схлопнулся до пульсирующей боли. Он ждал второго удара, прикрыв глаза, но вместо боли почувствовал **жар**. — Ты что тварышь, а?! — Голос Анзора прогремел над самым ухом, как обвал в горах. Семен приоткрыл один глаз. Анзор стоял перед ним стеной — огромный, в своем черном бархате, который сейчас казался непроглядной тьмой. Его кудри метались, а в глазах полыхало такое дикое, первобытное пламя, что Сергей невольно отступил. Анзор не просто злился — он был готов уничтожить всё в этом зале. Золотистые искры срывались с его пальцев, обжигая воздух. — Еще раз подойдешь к нэму — я тэбя из-под зэмлы достану, клянусь мамой! — прорычал Анзор, и его акцент стал настолько тяжелым, что слова казались камнями. Съемки сорвали. В зале воцарился хаос, но Семену было все равно. Он сползал по стене, чувствуя, как внутри всё выгорает. Его «дары» сейчас были его проклятием: он чувствовал ярость Анзора как свою собственную, и это жгло сильнее, чем разбитая кожа. Когда их наконец оставили в покое в темной гримерке, Семен сидел на диване, спрятав лицо в ладонях. Его трясло. Не от удара — от осознания того, насколько сильно он зависит от этого человека. — Сэма... тихо, тихо, дорогой, — Анзор опустился перед ним на колени. Его руки, которые пять минут назад были сжаты в кулаки, теперь дрожали от нежности. — Глянь на мэня. Он осторожно отвел ладони Семена. На бледной щеке уже расцветал багровый синяк. Анзор издал какой-то надломленный звук, похожий на стон. — Зачэм ты молчал? Зачэм позволил ему? — Анзор прижал свою горячую ладонь к пострадавшей щеке, делясь своей силой, буквально заживляя рану своим теплом. Семен судорожно выдохнул, подаваясь навстречу этой ладони. Ему хотелось кричать, что он страдает не от боли. Он страдает от того, что каждый взгляд Анзора — это ожог. Что каждый раз, когда Анзор называет его «дорогой», Семен умирает и рождается заново. — Я видел, что он ударит, — прошептал Семен, едва шевеля губами. — Но я не хотел защищаться. Я просто... я так устал, Анзор. — Дурак ты, Сэма, — Анзор прижался своим лбом к его лбу. Семен чувствовал запах его страха — острого, горького. — Ты вэсь такой в облаках, в нитях своих... А я чуть с ума нэ сошел, когда увидел, как ты падаешь. У мэня жэ сэрдце чуть нэ остановилось, понимаешь? Семен открыл глаза. Анзор смотрел на него с такой неприкрытой, мучительной любовью, что скрывать что-то дальше было невозможно. Семен протянул руку и робко коснулся кучерявой пряди на затылке Анзора. — Почему ты так заботишься обо мне? — голос Семена сорвался. Анзор замер. Его дыхание обжигало губы Семена. — Потому что ты — мой воздух, ясновыдящый. Потому что бэз тэбя в моем мире останется только пыль и фокусы. Семен зажмурился, чувствуя, как по щеке катится слеза. Анзор тут же поймал её губами, целуя осторожно, почти невесомо. В эту минуту Семен понял: пусть его бьют, пусть его ненавидят все духи мира — пока это черное бархатное пальто укрывает его плечи, он сможет выдержать всё. — Нэ плачь, — прошептал Анзор ему в самые губы. — Большэ никто тэбя нэ тронет. Я тэбя заберу. Сэйчас жэ. И Семен позволил себя забрать. В ту ночь в готическом зале остались только тени, а двое мужчин ушли в темноту, крепко держась друг за друга — огонь и лед, наконец-то ставшие чем-то одним.