REMEMBER ME

«Иногда самое важное, что мы теряем, — это иллюзия, что мы не имеем права на ошибку.» — Брене Браун «Совершенство — это последняя иллюзия человека. Его просто не существует во вселенной. Если вы перфекционист, вы гарантированно проиграете во всём, что делаете.» — Томас Карран --- — Ландо, — Оскар держал в одной руке зачётку, а в другой - телефон. Через несколько минут он зайдёт в аудиторию, где напишет свой последний экзамен. — Я сейчас уже буду заходить... — Удачи, Оска, — раздалось с другого конца трубки. — Ты всё знаешь, ты учил. Вообще, архитектура — твоё второе имя! Пусть выпадет хороший билет! Я буду ждать звонка. Оскар нажал на красную кнопку и остановил звонок. Этот экзамен был последним, и Оскар готовился к нему до потери пульса. У всех преподавателей до этого он получил высший балл. Сейчас же он и не сомневался, что Новак Вернер посмотрит на остальные оценки и тоже поставит пять, чтобы не портить аттестат. Все пять лет Оскар строил вокруг себя образ ярого отличника, который будет хоть на стену лезть ради отличной оценки. Сейчас его рвение работало на него — преподаватели ставили оценки не глядя, зная, что Оскар Пиастри знает всё! — Пиастри, — староста чиркнул в списке карандашом. — Иди, а то от нетерпения сейчас пол протопчешь. Оскар схватил ручку, студенческий и зашёл в аудиторию. Трое его одногруппников сидели за партами и удручённо смотрели на листочки с заданием и черновиками. — Давайте сюда зачетку, — старый профессор в очках кивнул Оскару и указал на разложенные белые листы. — Тяните билет с заданием, говорите номер и тему. Оскар так и сделал. — Билет номер 4. Тема: «Инженерные принципы и архитектурные особенности строительства готических соборов: от нервюрного свода к системе аркбутанов и контрфорсов». — У вас три минуты на подготовку, Пиастри. Впрочем... я слышал, вы вообще не готовитесь. — Благодарю, профессор. Я готов отвечать без подготовки, — Оскар обрадовался, что молва о его спешке и четкости пришла и сюда. — М-да. Посмотрим. Оскар начинает, как всегда, спокойно и чётко. Говорит о распределении нагрузок в стрельчатых арках, о парусности сводов, о том, как аркбутаны передают горизонтальный распор на контрфорсы. Приводит примеры соборов. Ассистенты и ещё один профессор переглядываются и округляют глаза. Профессор Вернер сидит с каменным лицом. — ...Таким образом, именно отказ от полуциркульной арки в пользу стрельчатой позволил соборам «вырасти» до 48 метров в высоту нефа, что было немыслимо для романской архитектуры. Материалы — известняк, песчаник, свинец для кровли, дуб для лесов. Базовый ответ закончен. Ассистентка слева тихо шепчет коллеге: «Он только что перечислил все семь этапов эволюции ребристого свода. Такую бы память, да в правильное русло...» — Неплохо, Пиастри. Неплохо для заучки, но это лишь детский лепет, — Вернер не отставал от Оскара. — Ответьте: в каком году и по какой причине в Кёльнском соборе была заменена первоначальная арматура верхнего яруса южной башни? — В 1848 году при завершении строительства по оригинальным чертежам XIII века. Причина — технологический разрыв: чугунные стяжки оказались слишком хрупкими для ветровых нагрузок в Рейнской долине. Их заменили на кованое железо с пониженным содержанием фосфора. — Хм... А назовите точную ширину распора, который приходится на один аркбутан собора Парижской Богоматери при скорости ветра 25 метров в секунду. — 12,7 тонны на метр погонный, если считать в статике. С учётом динмической составляющей — до 14,3 тонны. — Год реставрации? — Данные получены при реставрации 2019 года. Второй ассистент выронил ручку. — Профессор, у студента... — Я не спрашивал вас, коллега, — Новак наклонился к столу. — Пиастри, каков состав строительного раствора, использованного при кладке контрфорсов в Кентерберийском соборе? Прошу сказать с точностью до процента. Думаю, для вас это не составит труда. — Гидравлическая известь — 62%, вулканический туф — 24%, толчёная керамика — 10%, остальное — органические добавки для пластичности. По данным спектрального анализа кембриджской лаборатории 2005 года. Тишина. Профессор Вернер слегка побледнел, но взял себя в руки, сжав ручку между пальцев. — Вы забыли упомянуть про волос животных в составе. Но это мелочи. Скажите тогда, сколько колонн в амбулатории собора в Шпейере? — Сорок две. Причём двенадцать из них — спаренные, что создаёт оптический эффект «леса», — Оскару начало это всё надоедать. — Неверно! — профессор вскочил. — Сорок две с половиной! Полколонны, вмурованной в северную стену в XII веке и заложенной кирпичом в XVII, вы не учли! Как вы посмели игнорировать архитектурные аномалии? Это грубая ошибка! — Но, профессор, эта полуколонна декоративна и не несёт нагрузки, более того, её редко включают в список..., — голос Пиастри дрогнул. — Не рассуждать в таком ключе — жёсткая ошибка! Какой из вас коллега, если вы не удосужились даже четко ответить по билету? В нём чётко сказано — «архитектурные особенности». Особенность есть, а вы о ней умолчали, Пиастри. Значит, ответ неполный. Зачётка! Оскар, не веря своим ушам, смотрит на ассистента, который протягивает зачётку. Профессор Вернер размашисто ставит четвёрку и расписывается в ней. Одногруппники за спиной Оскара замирают. Кажется, воздух разогрелся до температуры солнца. Оскару в моменте стало не хватать кислорода, поэтому он просто стоял и открывал рот в попытках вздохнуть. — Четыре, Пиастри. Ваше везение, что не три. Выйдите из аудитории и не задерживайте своих одногруппников, которые готовились в экзамену. --- Коридор. Оскар выходит, закрывает за собой дверь. Отходит от одногруппников. Садится на подоконник, смотрит в зачётку. Четвёрка расплывается перед глазами. Мир — который ещё десять минут назад был стройной, четкой и уверенной системой знания — рухнул, как крыша без опоры, а стены-убеждения сложились, как картонные детали от коробки. — ...я просто ошибся, — шепчет он. — Я вообще никуда не гожусь. Как можно было это не сказать? Почему я такой? --- — Лан, я сдал, — сдавленное спазмом горло выдавило что-то похожее на звук. — Умничка! Я вообще в тебе не сомневался, — голос Ландо был радостным. — Давай я тебя встречу? Где мне тебя поймать? — Ну, — честно, Оскар хотел пройтись до их квартиры одному, но расстраивать Норриса не хотелось. — Я буду проходить по мосту, там можем встретиться. — Хорошо. Тогда я выхожу! Вечер опустился на город спокойной пеленой, и люди пропали с улиц, пропадая в домах. Оскар сунул зачётку в карман рюкзака — подальше от глаз, подальше от себя и своих убеждений. Ноги несли его к мосту машинально: мимо университетского двора, мимо скамейки, где они с Ландо ели мороженое после первой сессии, мимо киоска с кофе, где Оскар брал американо каждое утро перед лекциями. Всё это теперь казалось чужим, будто декорации, которые кто-то забыл свернуть. Он не чувствовал холода, хотя вечерний ветер с реки пробирал до костей. В голове крутилось одно и то же: «полколонны… полколонны…» — как заевшая пластинка. Все пять лет, все ночи над чертежами, все споры с преподавателями, все похвалы — и вот единственная четвёрка, поставленная из ненависти. Но Оскар не думал о ненависти профессора. Он думал только о том, что это он виноват. Не сказал. Забыл. Такая мелочь — а мир рухнул. Мост показался из-за поворота — старый, с чугунными перилами и редкими фонарями, которые сегодня почему-то не горели. Да они и вообще редко, когда горели. Может, из-за сбоев в электричестве, может, из-за неуплаты за освещение этого района. Оскар вышел на середину. Река внизу казалась чёрной, маслянистой, быстрой. Он оглянулся. Никого. Ландо, наверное, пошёл другой дорогой, более длинной нежели эта, или ещё не вышел из дома. И тут мысль пришла не как удар, а как долгожданное решение, которое опустилось в больную голову осознанием. — Ландо не придёт, — прошептал Оскар. — И никто не придёт. Кому нужен такой непутёвый парень? Да никому! Ничего не может, ничего не знает. Зачем тогда что-то менять, если можно...Можно просто… закончить? Он перелез через перила. От веса они тихо скрипнули металлом на сваренных частях. Ветер ударил в лицо, взъерошил волосы, локоны упали на лоб. «Ландо всегда нравилось, когда у меня неряшливая укладка...»,— пронеслось в голове. Ноги стояли на узком карнизе, пальцы вцепились в холодный металл. Но холод этот был поддерживающим, а не отрезвляющим. Будто, всё, что он делает, река, время, мост и чувства одобряли. Внизу — вода и камни. Оскар закрыл глаза и представил, как перестаёт чувствовать эту липкую, давящую тяжесть в груди. Этот стыд, эту ревность и боль, что он вновь не первый, что он вновь...не лучший. Как перестаёт быть тем, кто не достоин пятёрки. Кто не достоин называться "коллегой". «Может, можно что-то изменить?», — мысль пронеслась в голове и умерла в зародыше. Оскар разжал пальцы. --- Рюкзак лежал на асфальте, из него тоскливо выпала зачётку, аккуратно раскрывшись на последнем экзамене. Тот самый момент, когда накипело. Когда решение далось с лёгкостью. Ландо вышел на мост ровно в тот момент, когда тёмная фигура качнулась и исчезла за перилами. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Он не помнил, как бежал — только ветер в ушах и единственная мысль: «Это Оскар?! Нет, нет, нет, только не это, только не Оскар!». — Оскар! ОСКАР! Он перемахнул через перила и, не думая, прыгнул вниз. Вода оказалась ледяной — перехватило дыхание от перепада температур и выброса адреналина, одежда мгновенно намокла и потянула ко дну. Ландо рванул вверх, вынырнул, огляделся. Течение было сильным, но метрах в десяти он увидел тёмный силуэт — Оскар бился в воде, инстинктивно пытаясь всплыть, но силы уже оставляли его. — Я здесь, — воззвал Ландо, вновь ныряя. — Держись, Оскар! Ландо греб изо всех сил, обхватил Оскара за грудь, вытаскивая голову из воды. Тот кашлянул, заглотнул воду, судорожно вдохнул и обмяк. — Не смей, слышишь?! Не смей закрывать глаза! Что ты натворил?! Берег оказался не набережной, а строительной площадкой — насыпной откос, заваленный землёй и щебнем. Ландо выволок Оскара на мокрую грязь, упал рядом, тяжело дыша. Пальцы дрожали, когда он нашарил телефон в кармане. — Скорая, — выдохнул в трубку. — Мост… У реки… Человек оступился и упал с моста… Пожалуйста, быстрее! «Еще из-за каких-то глупостей поставят на учёт.» Он кинул телефон на землю и повернулся к Оскару. Тот лежал лицом вверх — бледный, губы синие, вода стекает по вискам. Ландо обхватил Оскара сзади, наклонил тело вперед и нажал на грудную клетку — раз, два, три. На пятом Оскар закашлялся, изо рта полилась вода. — Оска, ты меня слышишь? Оскар! Глаза открылись. Но они смотрели сквозь. Пустые, немигающие. — Оскар, это я, Ландо! Мы у реки, ты упал, но теперь всё будет хорошо, малыш… — … — Оскар медленно повёл головой, будто ища источник звука, но взгляд оставался стеклянным. — Кто… вы? Ландо замер не веря в услышанное. — Что? Я — Ландо. Твой парень. Мы живём вместе три года. — Я не… — Оскар поморщился, словно пытался вспомнить что-то важное, но серые когти пустоты и тьмы раздирали память изнутри. — Я не знаю никакого Ландо. И где я? Почему темно? Включите свет, пожалуйста. Здесь можно включить свет? Ландо посмотрел на фонари над мостом — они действительно не горели. Но вокруг ещё был закатный сумрак, видно силуэты деревьев и мутную реку, отражающую последние лучи солнца. — Оскар… сейчас вечер, но света достаточно. Разве ты не видишь? Оскар моргнул. Лицо его исказила паника. — Вижу? Я… я ничего не вижу. — Он в недоумении и панике поднял руку к лицу, пошевелил пальцами. — Где моя рука? Я её чувствую, но не вижу! Что происходит?! — Лежи, не вставай, — Ландо попытался взять его за плечи, но Оскар дёрнулся в руках. — Не трогайте меня! Я не знаю, кто вы! Я… я должен был сдавать экзамен сегодня? Или вчера? Я не помню… Я вообще не помню, как сюда попал. Который год? — Двадцать шестой, — тихо сказал Ландо, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Две тысячи двадцать шестой, Оска. Тебе двадцать пять лет. Мы встречаемся с двадцать третьего. — Двадцать пять? — Оскар коснулся своего лица дрожащими пальцами. — Мне… двадцать пять? А я думал, девятнадцать. Или нет. Я ничего не помню, — голос сорвался на плач. Будто маленький ребенок, потерявшийся в огромном магазине, плакал Оскар. Защитная реакция - ничего более. Только тогда Ландо понял, как он беззащитен в своем положении. — Почему я ничего не помню? Голова… Голова раскалывается. У вас есть таблетка от боли? Ландо молчал. Берег реки. Тьма, фонари на мосту горят вполнакала. Ландо сидит на грязной земле, прижимая к себе Оскара. Тот снова открыл глаза – мутные, невидящие. — Холодно, – шепчет Оскар. Зубы стучат. – Где... где трава? Почему я мокрый? – Ты упал в реку, Оска. Но теперь всё хорошо. Я тебя держу. – В реку? Я не умею плавать... Я... кто вы? – Я Ландо. Твой «милый Норрис». Мы живём вместе, помнишь? У нас есть квартира, и ты любишь готовить пасту и вафли, хотя у тебя вечно всё пригорает. Оскар молчит. Его лицо искажается от попытки вспомнить – ничего. – Не надо, – мягко говорит Ландо, положив руку на запястье. – Не надо вспоминать. Просто слушай мой голос. Тебе ведь от этого легче, да? — Да... Ландо осторожно развернул Оскара, укладывая его спиной к себе на грудь. Ноги Оскара вытянуты на земле, голова запрокинута на плечо Ландо. Так они похожи на две детали, которые не могут функционировать друг без друга. Ландо обхватывает его руками поверх мокрой одежды и начинает гладить по голове. Пальцы запутываются во всклокоченных от влаги и донного ила волосах, пахнущих речной тиной. – Закрой глазаки, Оска– говорит Ландо. – Просто ничего не пытайся разглядеть, милый мой. Просто дыши со мной. Вдох... и выдох. Медленно. Оскар вздрагивает: – Я ничего не вижу. Совсем. Это..., — тут он замолчал, пытаясь найти нужные слова. — Страшно. – Знаю. Но ты не один — я здесь. Чувствуешь мои руки? Они тёплые? – Немного. – Я согрею тебя. Ты только дыши. Не надо думать, где ты и кто я. Просто знай: ты в безопасности. Ландо продолжает гладить его по голове – от лба к затылку, от затылка к вискам. Круговыми движениями, отгоняя навязчивые мысли. Оскар постепенно перестаёт дрожать крупной дрожью, сменяя её мелкой – как у ребёнка, который засыпает после кошмара со спадом температуры. – Ты так рано ушёл из дома сегодня, – бормочет Ландо, не переставая водить ладонью по его мокрым волосам. – Даже не допил свой американо. Я, когда вышел, увидел сумку на мосту... и зачётку. Она выпала из рюкзака. Оска, ты дурак, знаешь? – Зачётку? – эхом отзывается Оскар. Голос уже тише, веки тяжелеют. – А что там? У меня была... четвёрка? – Какая четвёрка? – Ландо целует его в макушку. – У тебя только пятёрки. И одна единственная – за мужество. Я хочу её тебе поставить сам. Ты – самый умный и смелый человек, которого я знаю. Просто... иногда слишком умный для собственной головы. – У меня болит голова, – слышится едва. – Потерпи, скоро приедут врачи. А пока... помнишь, как мы лежали на диване и ты заставлял меня смотреть твои лекции про странные конструкции? А ещё мы с тобой вместе рисовали и клеили твой итоговый проект. Я ничего не понимал, но мне нравилось, как у тебя горят глаза. А ещё мне нравилось клеить и вырезать детальки для башни. Оскар молчит. Дыхание выравнивается. Руки, которые ещё минуту назад хватались за воздух, теперь безвольно лежат на коленях. – Ты засыпаешь, милый? – шепчет ласково Ландо. – Не... уверен, – выговаривает Оскар с трудом. – Здесь темно. И тихо. Но... хорошо. Спокойно. – Темно потому, что ты глаза закрыл, только не открывай их. А спокойно...Это я тебя убаюкиваю, – Ландо почти улыбается, хотя слёзы текут по щекам, смешиваясь с грязью земли на лице. – Помнишь, как ты меня укачивал, когда я болел и мучался от высокой температуры? Теперь моя очередь. – Не помню, – голос Оскара становится совсем тонким. – Но... мне нравится. Продолжай, пожалуйста. Ландо продолжает. Гладит, держит, шепчет что-то бессвязное – про то, как они познакомились, про первый поцелуй, который Оскар оставил на губах недоумевающего Ландо, про то, как Оскар спал у него на плече в поезде. Оскар не слышит слов, но слышит интонации – тёплые, низкие, тягучие, как мёд. И это удерживает его на грани, не даёт провалиться окончательно. Вдалеке слышен вой сирены. – Слышишь? – Ландо крепче прижимает Оскара. – Это за тобой. Или за нами. Скорая едет. Всё будет хорошо. – Не уходи, – вдруг говорит Оскар отчётливо. – Пожалуйста. Я не знаю, кто вы, ты, но... не уходите. – Я никуда не уйду. Обещаю. Сирена приближается. Через минуту у откоса останавливается машина, мигают синие маячки. Двое фельдшеров спускаются с носилками и чемоданом. – Молодой человек! – кричит один. – Вы вызывали? – Да! Он пры... – Ландо замолкает на секунду, потом перестраивает голос. – Он упал. С моста. Нечаянно. Поскользнулся на мосту, вы же знаете, какой там асфальт и перила. Покрытие неудобное, а перила скользкие. Я его вытащил. Врачи быстро подходят, опускаются на колольени.перед Оскаром. – Упал? – переспрашивает фельдшер, осматривая Оскара с фонариком. – С какой высоты? Зрачки не реагируют на свет. – Не знаю. Метров пять... шесть. Мы с ним вместе шли, неожиданно увидел, как он упал и дальше услышал всплеск, прыгнул. Он без сознания был, потом очнулся, но ничего не видит и не помнит. – Симптомы гипоксии, – говорит врач второму. – Возможно, отёк. Давай на щите. Оскара осторожно перекладывают на носилки. Он не сопротивляется, но когда руки Ландо отпускают его – начинает шарить в воздухе. – Где... где вы? – голос панический, но слабый. – Я здесь, – Ландо берёт его за руку. – Рядом. Я поеду с тобой. Можно, да? – Садитесь в машину, – кивает фельдшер. – Вы тоже мокрый и замёрзший. Проверим заодно. В машине скорой. Оскару ставят капельницу, надевают кислородную маску, и он окончательно успокаивается. Ландо сидит на откидном сиденье, держит его за руку и не отпускает. Только один раз отходит на шаг назад, когда санитар просит отойти для осмотра. --- Больница. Приёмный покой. Оскара увозят в реанимацию на каталке, и Ландо пытается пройти следом. – Молодой человек, вам туда нельзя, – медсестра преграждает путь. – Только родственники. – Я его парень. Мы живём вместе. Пока-что я его единственный родственник здесь. – Всё равно, подождите в коридоре. Врач выйдет. Ландо стоит, прислонившись к стене. Окровавленная, грязная, мокрая куртка липнет к телу. В руках он всё ещё сжимает разорванную зачётку. Осторожно, будто это что-то ценное, складывает половинки в карман джинсов. Через полчаса выходит врач – уставшая женщина с пучком на затылке. – Вы тот, кто вызвал скорую? – Да. Ландо Норрис. Как он? – Стабильно тяжёлый. Гипоксическое повреждение головного мозга, отёк. Он не видит, не помнит событий до и после. Насколько до - сложно сказать. Нужны родственники и глубокий анамнез, чтобы понять это. Нужно им дать известие и попросить приехать. Жизненные функции в норме. Будем наблюдать. – Она смотрит в карту. – Скажите, что именно случилось? Ландо делает глубокий вдох. Правду говорить нельзя – Оскара поставят на учёт, будут проблемы с полицией, комиссия, могут отчислить из университета. Он и так уже достаточно наказан. – Он упал, – уверенно говорит Ландо. – Мы шли по мосту. Оскар облокотился на перила, они были мокрые. Он поскользнулся и перевалился через край. Я прыгнул за ним. – Почему он полез на перила? – Хотел посмотреть на воду. Знаете, он - будущий архитектор, и он хотел посмотреть, как всё устроено внизу моста. И... мы... праздновали последний экзамен. Немного выпили. Без глупостей, правда. Это был просто несчастный случай. Врач пристально смотрит на него, но ничего не говорит. Потом кивает: – Заполните документы. Насчёт учёта – если это действительно несчастный случай, то постановки на учёт не будет. Но если выяснится иначе... – Всё честно, – Ландо смотрит ей прямо в глаза. – Он не хотел. Просто случайность. Врач кивает и уходит. Коридор больницы в отделении реанимации опустел. Ландо сел на пластиковый стул и не двигался уже около часа. К нему подошла медсестра – женщина лет тридцати с усталым, но добрым лицом. – Молодой человек, вам нужно переодеться и лечь в палату. Вы сами мокрый, грязный, температура тела снижена. У нас не грипп, конечно, но пневмонию никто не отменял. – Я не могу уйти, – Ландо смотрит на стеклянную дверь реанимации. – Он там один. – За ним сейчас смотрят и наблюдают лучше, чем за вами, поверьте. Здесь круглосуточное наблюдение, как визуальное, так и аппаратное. Ему станет лучше, а вы сидите в коридоре и трясётесь от перепада температуры. Она говорит мягко, но настойчиво. Ландо поднимается – ноги затекли, колени дрожат. Он бредёт за медсестрой по белому коридору, мимо палат и поста дежурной медсестры. – Вот ваша палата. Она временная, как раз для подобных случаев. Палата на одного. Маленькая, белая, но на стенах видны вкрапления зелёного цвета. Узкая кровать с пододеяльником в синюю полоску, тумбочка, стул, вешалка. Окно выходит на больничный двор – сейчас там темно и пусто. – Это сменная одежда, – медсестра протягивает сложенный комплект больничной одежды: серые штаны на завязках, такая же футболка без пуговиц, халат и тряпичные тапочки. – Ваши вещи придется пока сложить, отдадите родственникам, чтобы они постирали. С этим проблем не будет? Ландо помотал головой в отрицании. Ландо смотрит на одежду, потом на себя. Куртка и джинсы в чёрной земле, футболка прилипла к телу, кеды хлюпают при каждом шаге. – Хорошо, – говорит он тихо. – Я выйду на минуту. Позовёте, когда переоденетесь. Дверь закрывается. Ландо остаётся один. Он стаскивает куртку – та падает на пол с глухим шлепком. Джинсы мокрые, холодные, снимать их трудно, потому что замёрзшие на холоде ветра пальцы не слушаются. Футболка липнет к спине, Ландо стягивает её через голову и только сейчас замечает, что на плече – длинная царапина, видимо, обо что-то в воде ударился. И не мудрено. Сильный поток воды, да и в саму реку люди иногда скидывали какой-то хлам. Больничная одежда пахнет дешёвым порошком и хлоркой. Штаны великоваты, приходится затягивать завязки почти до предела. Футболка висит мешком. Ландо смотрит на себя в маленькое зеркало над раковиной – бледное лицо, красные глаза, волосы спутаны и торчат как солома. Он садится на край кровати. Кровать скрипит. Тишина. Только гудит холодильник и где-то далеко пикает аппарат. В этой тишине мысли становятся громкими. Ландо снова видит, как Оскар перелезает через перила. Как вода смыкается над ним. Как безжизненно мотается голова. – Не думать, – шепчет Ландо. – Просто не думать. Тогда Ландо вышел из палаты, засунув ноги в новые тапки. Он дошел до сестринского поста и позвал медсестру. Они возвращаются в палату, и медсестра осматривает его. – Может что-то нужно, пока я не занята? Родственникам позвонить или что-нибудь ещё. – Да, это было бы не лишним. Спасибо, – Ландо вдруг осознаёт, что и правда должен сообщить о случившемся родителям Оскара. Его родители находятся далеко, поэтому и звонить им нет смысла. Но была и другая причина — он дико хочет услышать чей-то голос, который не будет голосом врача. Медсестра ведёт его по коридору к посту – там стоит только телефон. Такие, наверное, не использовали лет десять, но Ландо был рад и такому. Собственный телефон не пережил такой ярый контакт с водой и сейчас лежал в палате. Теперь только нужно относить в ремонт — самостоятельно не починить. – Наберите номер и говорите недолго, мы не таксопарк. Ландо берёт трубку. Пальцы дрожат. Он набирает номер матери Оскара – сохранил его давно, на случай экстренной ситуации. Думал, что экстренная ситуация – это Оскар потерял ключи или серьёзно заболел. Не такое. Гудки. Один. Второй. Третий. – Алло? – голос сонный, взволнованный. – Кто это? – Ландо, миссис Пиастри. Я... слушайте, не пугайтесь, но Оскар в больнице. Тишина. Потом – шум, будто упала трубка, и её быстро подняли. – Что? Что с ним? Он жив? – Жив, жив. Он... – Ландо комкает правду. – Он упал с моста. Случайно, поскользнулся. Я был рядом и вытащил. Врачи говорят, что всё будет хорошо, но пока он в реанимации. У него... он не видит и не помнит кое-что. Но они обещали, что это временно. В трубке – всхлип. Потом сдержанный мужской голос – отец Оскара, Крис: – Ландо, мы выезжаем. Какая больница? Городская? Мы будем через час. – Не надо сейчас, – Ландо старается говорить твёрдо. – Реанимация всё равно не пустит до утра. Врач сказал – стабильно тяжёлый, но без ухудшений. Лучше приедете к утру. Я побуду здесь. – Тогда мы будем утром, – говорит отец. – Скажи, что нужно? – Вещи с моста. Там осталась его сумка и зачётка. Я не мог их забрать – скорая увезла нас, а вещи так и лежат. Если вы будете проезжать через тот мост – пешеходный, который рядом с универом. У него ещё чугунные перила, и внизу асфальт поломанный. Там на середине, на асфальте. – Заберём, – говорит мать. – Обязательно. Ландо, спасибо тебе. Ты... ты спас нашего мальчика. – Я его люблю, – говорит Ландо просто. В трубке – всхлип, короткое «мы позвоним утром», и гудки. Ландо кладёт трубку на рычаг. Смотрит на свои руки – на них ещё видна грязь под ногтями. Потом быстро благодарит медсестру и возвращается в палату. Он ложится на кровать, подтягивает колени к груди, закрывает глаза. За окном уже начинает сереть – рассвет. Ландо не спит. Он слушает, как за стеной ходят врачи, как открываются и закрываются двери, как кто-то плачет в соседней палате. И думает об Оскаре – о том, как он рассказывал про готические соборы, и глаза у него горели. О том, как он вчера утром пил чай и улыбался. О том, как он сказал «не уходите» на берегу, даже не помня, кто его держит. Часы показывают половину шестого утра. До звонка родителей – ещё три часа. Ландо закрывает глаза и наконец проваливается в беспокойный сон без снов. Там его встречает только чернота, которая объединяет его с Оскаром в одном воспоминании — ничего.