REMEMBER ME

Раннее утро следующего дня. Коридор отделения реанимации ещё пуст, если не считать двух фигур, застывших у стеклянной двери. Николь Пиастри сидит на стуле, сжимая в руках сумку сына — ту самую, что они с мужем подобрали на мосту ночью. Крис стоит рядом, положив ладонь ей на плечо, и смотрит в одну точку перед собой — не на сына, не на жену. В стекло, будто пытаясь рассмотреть что-то между. Ландо появляется из бокового коридора. На нём всё та же больничная одежда, волосы всё так же растрёпаны, но глаза уже не такие стеклянные — он успел забыться коротким сном на два часа. — Миссис Пиастри, — говорит он тихо, подходя. — Мистер Пиастри. Николь поднимает голову. Лицо у неё серое, под глазами тени, но она находит в себе силы улыбнуться. — Ландо, — голос дрогнул. — Милый, ты здесь. — Я не уходил. Я же обещал, да и Оскар здесь. Крис пожимает ему руку — крепко, молча. В этом пожатии — всё, что он не может сказать словами. Дверь реанимации открывается. Выходит та же врач, что говорила с Ландо вчера — женщина с усталым лицом и пучком на затылке. Она держит в руках планшет с картой, и по её взгляду все трое понимают: разговор будет нелёгким. — Вы родственники Оскара Пиастри? — Родители, — Николь встаёт. — Я мать. — Меня зовут доктор Миллер, я лечащий врач вашего сына. Пойдёмте, здесь неудобно разговаривать. Она ведёт их в маленький кабинет рядом с постом медсестёр. Комната с одним окном, белыми стенами, шкафами, заставленными документами, столом и несколькими стульями. На стене — список профилактических прививок, плакаты с обработкой помещения и графики уборок. На столе — коробка с бумажными салфетками. Все садятся. Ландо пристраивается с краю, стараясь быть незаметным, но доктор Миллер не просит его выйти. — Давайте начистоту, — начинает она, кладя планшет на стол. — Состояние вашего сына сейчас стабильно, но оно остаётся крайне тяжёлым. Отрицать не буду, крайне тяжелое — это на грани летального исхода. Вчера, когда Оскара доставили, мы начали интенсивную терапию. Однако в течение ночи у него развился отёк головного мозга. Это осложнение гипоксии, если говорить проще. Николь прижимает ладонь ко рту. Крис берёт её за руку. — Что это значит? — спрашивает он глухо. — Он… его мозг повреждён? — Гипоксия — это кислородное голодание. Когда сердце останавливается, мозг не получает кислород. Вчера, по словам… — она бросает взгляд на Ландо, — по словам свидетеля, Оскар провёл под водой около пяти минут до начала сердечно-лёгочной реанимации. Для мозга это критический срок. Мы сделали всё, чтобы минимизировать последствия — начали гипотермию, то есть охлаждение тела, медикаментозно поддерживаем давление и насыщение крови кислородом, боремся с отёком. Но процесс уже запущен. — Он умрёт? — голос Николь срывается. — Нет. Мы не ожидаем летального исхода, хотя и не отрицает этого. Жизненные функции — сердце, лёгкие, почки — работают. Сейчас Оскар находится в медикаментозной коме. Это не та кома, котору показывают в фильмах, как вы можете подумать, — это управляемое состояние. Мы специально ввели его в глубокий сон, чтобы снизить метаболическую нагрузку на мозг. Пока его мозг спит, у него больше шансов на восстановление. — Как долго он будет в коме? — Мы планируем выводить его из этого состояния постепенно, начиная с завтрашнего дня. Это небыстрый процесс. Сначала мы снизим седацию и посмотрим, как мозг начнёт просыпаться. Появятся рефлексы, потом — реакция на боль, потом, возможно, он откроет глаза. Ландо сглатывает ком в горле. — А что потом? Когда он проснётся… Доктор Миллер делает паузу. Эта пауза говорит больше, чем любые слова. — Когда он проснётся, мы увидим истинный масштаб неврологического дефицита. То, что он пережил — глобальная ишемия мозга, — редко проходит бесследно. Учитывая длительность гипоксии, я должна вас подготовить к вероятным осложнениям. — Каким? — спрашивает Крис. Он держится, но побелевшие костяшки пальцев на колене выдают его состояние. — Первое и, возможно, самое тяжёлое — это зрение. Затылочные доли, которые отвечают за обработку визуальной информации, чрезвычайно чувствительны к кислородному голоданию. Даже если глаза как орган полностью здоровы, мозг может утратить способность «видеть» — то есть интерпретировать сигнал. Это называется корковой слепотой. Мы не знаем, будет ли она у Оскара, и если да, то в какой степени, но мы должны быть готовы к тому, что, открыв глаза, он может ничего не увидеть. Николь закрывает лицо руками. Плечи её вздрагивают. — Второе — это память. Височные доли и особенно гиппокамп — главные мишени гипоксии. Оскар может не помнить событий, предшествовавших травме, — это ретроградная амнезия. И, что более серьёзно, он может утратить способность запоминать новую информацию — это антероградная амнезия. В таком случае он будет помнить, кто он, узнает вас, но каждые несколько минут будет забывать, где находится, что только что произошло и кто его навещал. — Он… не будет помнить нас? — шёпотом спрашивает Николь. — Он будет помнить вас, — твёрдо говорит врач. — Старые, хорошо укоренённые воспоминания — они хранятся в других зонах коры и более устойчивы к гипоксии. Скорее всего, он узнает вас, будет помнить своё имя, свою жизнь до какого-то момента. Но сможет ли он запомнить то, что произойдёт через минуту после вашего прихода? Этого мы пока не знаем. Ландо вдруг хрипло произносит: — Он меня вчера не узнал. Он открыл глаза и спросил: «Кто вы?». Он не видел меня и не знал, кто я. Доктор Миллер кивает, и в её взгляде — ни капли удивления. — Это было кратковременное прояснение, которое иногда случается сразу после реанимации. Но оно не показательно. Настоящая картина будет ясна только после выхода из комы. Тем не менее, этот эпизод настораживает. Он указывает на то, что поражение мозга может быть обширным. — Что мы можем сделать? — спрашивает Крис. — Как мы можем ему помочь? — Сейчас — ждать. Когда он выйдет из комы, начнётся долгий процесс реабилитации. Но уже сейчас вы можете помочь. Ваш сын в коме, но слуховая кора часто сохраняет активность даже в глубоком сне. Разговаривайте с ним. Рассказывайте, кто вы, где он, что произошло. Пусть ваши голоса станут для него якорем. Это не гарантия, но это может помочь его мозгу найти путь обратно. — Можно мне к нему? — спрашивает Николь. — Пойдёмте. Только по одному и ненадолго. И приготовьтесь — он выглядит иначе, чем вы его помните. --- Белый свет, писк мониторов, ритмичное шипение аппарата ИВЛ. Оскар лежит на кровати, укрытый до подбородка тонким одеялом. Вокруг — стойки с капельницами, инфузоматы, провода, датчики. От него отходят трубки: одна — изо рта, подключённая к аппарату, что дышит за него; другие — тоньше, прозрачнее, с лекарствами в вены. Николь входит, прижимая ладони к груди. Она садится на стул у кровати, осторожно берёт руку сына. Рука тёплая, живая, но безвольная, как у спящего. Ногти ещё хранят следы речной грязи — отмыли не до конца. — Оскар, — тихо зовёт она. — Малыш, это мама. Никакого ответа. Только ровные линии на мониторе: пульс, давление, сатурация. — Ты поправишься, слышишь? Ты обязательно поправишься. Папа здесь, и Ландо здесь. Мы все тебя ждём. Ты только… вернись к нам. Она замолкает, потому что больше не может говорить. Слёзы катятся по щекам, но она продолжает гладить его руку — от запястья к пальцам и обратно. Через пять минут заходит Крис. Он стоит у кровати молча, положив широкую ладонь на плечо сына. Потом наклоняется и тихо говорит: — Привет, сын. Ты всегда был бойцом. Самый умный, самый упрямый. Ты справишься. Мы с тобой. Слышишь? Затем Ландо. Он ждал дольше всех и вошёл последним. Медсестра на секунду задержала его у входа, но, увидев его лицо, молча пропустила. Ландо садится на стул, тот самый, где только что сидела Николь, и берёт Оскара за руку. Та же рука, которую он сжимал на берегу, пока не приехала скорая. — Привет, Оска, — говорит он. — Это опять я. Твой милый Норрис, как ты меня называл. Ты, наверное, злишься, что я тут сижу и смотрю на тебя, а ты лежишь весь в проводах. Но ничего, потерпишь. Он пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой. — Я вчера твоим родителям сказал, что ты упал. Случайно. Так и в полиции записано, и врач поверила. Никто не знает, что ты… — он запинается. — В общем, всё хорошо. У тебя нет проблем, только со здоровьем. А с этим мы справимся. Он осторожно поправляет прядь волос, упавшую на лоб Оскара. Волосы всё ещё немного влажные после обтирания — медсёстры смыли речную грязь, но запах тины ещё держится. — Знаешь, что мне сказала врач? Что нужно с тобой разговаривать. Что ты, возможно, слышишь. Так что я буду говорить. Много и часто. И ты уж потерпи, ладно? Я знаю, ты не любишь, когда я болтаю без умолку. Но сейчас придётся. Он сжимает его пальцы. — Мы познакомились три года назад, в библиотеке. Ты тогда чуть не уронил на меня стеллаж с книгами, помнишь? А потом мы пили кофе в автомате, и ты говорил про готические арки так, будто они живые. Я влюбился прямо там, хотя ты об этом не знал. И ещё долго не знал. Ты вообще у меня тормоз, Пиастри. Монитор продолжает пищать ровно и спокойно. Лицо Оскара неподвижно. — Возвращайся, ладно? Я тебя очень прошу. Мне без тебя… никак. Ландо встаёт, наклоняется и осторожно целует Оскара в лоб — туда, где начинается линия волос. Потом выходит из палаты, не оглядываясь, потому что если оглянется — не сможет уйти. В коридоре его ждут Николь и Крис. Они втроём сидят на пластиковых стульях, глядя на закрытую дверь реанимации. За окнами уже полностью рассвело, но здесь, внутри, время будто остановилось. --- Ландо первым нарушил молчание. — Я хочу знать, когда он выйдет из комы, — голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Мне сказали, что позвонят, но я хочу быть здесь. В больнице. Николь подняла на него покрасневшие глаза. — Ландо, милый, ты и так уже столько сделал… — Я не закончил, — он мягко, но настойчиво перебил её. — Послушайте. Вам трудно часто приезжать — вы живёте за городом, у вас работа, свои дела. Я всё понимаю. Но я живу в десяти минутах от больницы. Пешком, а не на машине. Я могу быть здесь каждый день. Я буду приходить, сидеть с ним — врачи же сказали, что это важно. Когда он проснётся, я хочу, чтобы рядом был кто-то знакомый. А вам я сообщу, если будут изменения. Крис переглянулся с Николь. В их взглядах читалось сложное чувство — смесь благодарности, боли и какого-то особого, родительского понимания. Они знали, что Ландо не просто парень их сына. Он — его человек. Человек, которому Оскар тоже бы доверился без остатка. — Ты уверен, что справишься? — спросил Крис. — Это тяжело. Физически и морально. Ты видел, какой он сейчас. — Я справлюсь, — ответил Ландо без колебаний. — Не только потому, что должен, а потому, что хочу быть рядом. Николь взяла его за руку. Ладонь у неё была холодная и чуть дрожала. — Спасибо тебе, — прошептала она. — За всё: за то, что ты там был за то, что ты останешься здесь. — Пока не за что благодарить, — Ландо слабо улыбнулся. — Вот когда он очнётся и начнёт меня снова называть Ландо — тогда и скажете спасибо. К ним подошла медсестра. — Простите, что прерываю, но в реанимации сейчас начнётся утренняя обработка, а затем — обход. Вам лучше поехать домой, отдохнуть. Мы позвоним, если будут изменения. — Вот видите, — мягко сказал Ландо, поворачиваясь к родителям Оскара. — Даже персонал настаивает. Вам нужно ехать. Я вернусь в квартиру, приведу себя в порядок. И как только появятся новости — я сразу здесь. Обещаю. — У тебя есть наш номер? — спросила Николь. — Глупый вопрос, наверное. — Да, я звонил вам с больничного телефона. Мой сломался, но я найду способ держать вас в курсе. Может, куплю новый сегодня. Николь порывисто обняла его. Крис крепко пожал руку. — Если что-то понадобится — лекарства, деньги, помощь, — ты сразу звони, — сказал он. — Мы не чужие. Ты — часть семьи. Понял? — Понял, — Ландо кивнул, чувствуя, как что-то внутри отпускает. Николь вдруг спохватилась и подняла с соседнего стула две вещи: знакомый рюкзак Оскара и мятую куртку Ландо, которую он вчера снял. — Мы забрали с моста, — сказала она. — Сумка Оскара и твоя куртка. Куртку, правда, не постирали — не успели. Но она хотя бы высохла. Это же лучше, чем ничего, да? Ландо кивнул и взял вещи. Рюкзак Оскара был всё таким же — с нашивкой в виде маленького циркуля и треугольника на боковом кармане. Пахло влагой реки, холодом и чем-то неуловимым, что Ландо всегда ассоциировал с Оскаром: смесь чернил, кофе и его любимого геля для душа. — Спасибо, — тихо сказал он, прижимая рюкзак к груди. Они попрощались у лестницы. Николь ещё раз оглянулась, прежде чем выйти на площадку, и Ландо ободряюще кивнул ей. Дверь закрылась. Он остался один в больничном коридоре. На плече — рюкзак Оскара, в руках — собственная куртка, всё ещё в разводах грязи. Ландо перекинул куртку через предплечье и медленно пошёл к выходу. --- Улица встретила его прохладным осенним утром. Солнце уже поднялось над крышами, но воздух ещё хранил ночную свежесть. Ландо остановился на крыльце больницы и вдохнул полной грудью. Первый глоток воздуха за пределами больничных стен показался почти чужим. Он свернул на знакомую улицу. Десять минут пешком — он знал дорогу наизусть. Мимо булочной, где они с Оскаром покупали круассаны по воскресеньям. Мимо библиотеки, в которой Оскар однажды просидел три часа, изучая материалы для аттестации по архитектуре. Мимо парка с фонтаном, где они целовались впервые. Это вышло неуклюже, под дождём, но так, что у обоих потом болели щёки от улыбок. Каждый шаг отдавался в груди тупой болью. Эти десять минут Ландо шёл не просто домой — он шёл сквозь несколько лет их общей жизни. Вот подъезд. Вот ступеньки, на которых Оскар всегда спотыкался о выщербленную плитку. Потом он, конечно, ругался, что скоро сам заделает пробоину, если это не сделают коммунальщики. Потом лифт — дребезжащий, старый, с граффити на стенке, к которому Оскар однажды пририсовал маленький штиль. Третий этаж. Ландо достал ключи, которые чудом не выпали из кармана джинсов во время прыжка в реку. Замок щёлкнул, дверь открылась, и он вошёл внутрь. --- В коридоре горел свет. Оскар всегда забывал его выключать, когда уходил — Ландо вечно ворчал по этому поводу: "У меня не бесконечная оплата счета за свет, Оска!" "Я забываю постоянно! Прости, Лан. Сегодня тогда я готовлю ужин." "Хорошо..." Теперь этот свет показался ему самым дорогим, что есть в квартире. — Я дома, — сказал он в пустоту. Никто не ответил. Только холодильник тихо гудел на кухне. Ландо медленно разулся, поставив кеды на обувную полку, где стояли и ботинки Оскара. Он хотел пойти в них на экзамен, но Ландо настоял, чтобы тот обул другие. Ботинки были чистые, без единого пятнышка грязи. «Он их чистил утром, — мелькнуло в голове. — Перед экзаменом. А потом я его отговорил.фф». Он прошёл в комнату. Сумку Оскара аккуратно поставил на стул у стола. Свою куртку повесил на спинку. Всё в квартире напоминало о нём. На столе — недопитая чашка чая. Оскар пил чай с молоком и двумя ложками сахара, хотя Ландо всегда дразнил его, что это не чай, а десерт. Рядом с чашкой — распечатка экзаменационных вопросов, вся исчёрканная цветными маркерами. Оскар делал пометки на полях: «уточнить в сборнике», «повторить структуру построения», «Кентербери — анализ 2005». Его почерк — мелкий, быстрый, немного угловатый. Каждая буква дышала его присутствием. На спинке дивана висел его любимый клетчатый плед. Оскар всегда кутался в него, когда работал допоздна над чертежами. Ландо подошёл, взял плед в руки и прижал к груди. Ткань пахла Оскаром — не тем, что в больнице, а именно им, прежним, живым. На книжной полке — их общая коллекция. Книги по архитектуре, которые Оскар собирал годами, вперемешку с романами Ландо и какими-то дурацкими комиксами. Между томами «Истории готики» и «Современного проектирования» застряла фотография: они вдвоём на каком-то пикнике, Оскар смеётся, Ландо показывает язык в камеру. Снимок был сделан два года назад, но казался из другой жизни. На письменном столе — огромный ватман с итоговым проектом Оскара. Чертёж какого-то собора, который он придумал сам: сложная система арок, сводов, контрфорсов. Всё выверено до миллиметра. А внизу, в уголке, маленькая приписка карандашом: «Ландо помогал клеить башню. Спасибо, милый Норрис». Это был черновик, который не попал на итоговый холст, но который перерисовывал и переклеивать Оскар уже самолично. Ландо провёл пальцами по этой приписке и вдруг понял, что плачет. Не так, как вчера на берегу — громко и взахлёб, давясь слезами, — а тихо, почти беззвучно. Слёзы просто текли по щекам и падали на пол. Он сел на диван, укутался в клетчатый плед Оскара и долго сидел так, глядя в одну точку. Перед глазами стояло лицо Оскара — не то, больничное, с трубками и синими губами, а прежнее: смеющееся, с горящими глазами, когда он рассказывал про стрельчатые арки и размахивал руками, чуть не сшибая чашки со стола. — Ты справишься, — прошептал Ландо в пустоту квартиры. — И я справлюсь. Даже сложно представить, у кого сложнее задача. Он просидел так ещё несколько минут. Потом глубоко вздохнул, вытер лицо рукавом и встал. Нужно было привести себя в порядок. Принять душ. Сменить одежду. Купить новый телефон. И вернуться в больницу. Потому что там, в реанимации, лежал человек, который называл его «милым». Человек, который забыл собственное падение. Человек, который, возможно, откроет глаза и снова спросит: «Кто вы?», а, может, узнает его. Но Ландо всегда будет рядом, чтобы ответить на любой вопрос, будь то глупым, неуверенным и смешным.