Дзен и искусство ухода за байком

Их каюта на пароме была маленькой: две узкие полки одна над другой, столик у стены и круглый иллюминатор под самым потолком, за которым ничего не было видно. Ханма сразу забрался на верхнюю полку с видом человека, который собирается заснуть на Кюсю и проснуться на Окинаве. Кисаки остался внизу, лёг на спину и некоторое время слушал ровный гул двигателя. Паром шёл на юг, к Окинаве, к теплу, о котором Ханма сказал в первую ночь под мостом, когда у Кисаки не осталось планов. Ближе к полуночи он всё-таки провалился в вязкий сон. И Эмма Сано, как обычно, пришла к нему. Она снова стояла возле торгового автомата и выглядела так же, как при жизни. — Прости, что убил тебя, — сказал Кисаки. Слова дались до странного легко. Сложнее было перестать доказывать себе, что говорить это незачем. Эмма покачала головой. — Такое не прощают. — Знаю, — ответил Кисаки. — Но должен был сказать. Она посмотрела на него спокойно и внимательно. — Я хотела выйти замуж за Дракена, — сказала Эмма. — Хотела спорить с Майки, выбирать платье, ругаться из-за ерунды и жить взрослую жизнь. А теперь меня просто нет. Кисаки молчал. — Никаких великих планов, Кисаки. Никакой особенной причины, которая бы сделала это чем-то большим, чем оно было. Ты просто ударил меня битой. Он хотел сказать, что это было частью схемы. Что ему нужно было убрать последнюю опору, правильно рассчитать давление, довести всё до нужной точки. В дороге он часто говорил это сам себе, но Эмме сказать этого не мог. — Да, — сказал вместо этого Кисаки. Эмма отвернулась. За её спиной поднимался белый туман, и торговый автомат постепенно терял очертания. — Я больше не приду, — сказала она. Она развернулась и пошла прочь, растворяясь в дымке. Кисаки резко открыл глаза. В каюте было темно. За окном плескало море, паром глухо гудел, с верхней полки доносилось ровное дыхание Ханмы. Кисаки коснулся лица и замер: щёки были мокрыми. Несколько секунд он смотрел на влажные пальцы, не понимая, что с этим делать. Потом злость поднялась в нём так быстро, что стало трудно дышать. Это было жалко и глупо. Слёзы ничего не исправляли, никого не возвращали и не превращали его поступки во что-то другое. Кисаки резко перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Нужно было просто перестать. Он не мог признать, что ошибся. Не знал, что с ним будет дальше. Не мог сказать: “Я совершил убийство, мне страшно”. Он вообще ничего не мог сказать. И потому лежал, задыхаясь от слёз, злясь на каждый сорвавшийся вдох, на мокрую ткань под лицом, на собственное тело, которое опять делало что-то без его разрешения. Сверху скрипнула полка. Кисаки зажмурился сильнее. — Не смотри, — глухо сказал он в подушку. Ханма ничего не ответил. Он спустился вниз, сел на край нижней полки и некоторое время просто молчал. Матрас чуть прогнулся под его весом. — Уйди, — сказал Кисаки. Ханма не ушёл. Вместо этого он положил ладонь ему между лопаток. Если бы он сказал что-то идиотское или начал гладить, Кисаки бы его ударил. Но Ханма просто положил руку и оставил там, тяжёлую и тёплую. От этого стало только хуже. Кисаки сжал пальцами край простыни. — Мой план был ошибкой, — сказал он наконец. Голос сорвался, и он возненавидел себя ещё сильнее. Ханма молчал. — Не потому что я проиграл, — добавил Кисаки. — Хотя из-за этого тоже. Но… исходные данные были неверными. Всё было неверным. Я думал, если правильно рассчитать, Тосва сломается так, как мне нужно. Он выдохнул в подушку. — Эмма Сано умерла. А Майки всё равно пришёл. Ханагаки Такемити держался до последнего. Изана закрыл собой Какутё. Всё пошло не так. Ничего не сработало. Ханма едва заметно провёл большим пальцем по ткани его футболки. — Ты поэтому ревёшь? — Я не реву. — Конечно. Кисаки резко повернул голову и хотел сказать что-то злое, но Ханма был слишком близко. Сидел рядом, чуть согнувшись под низкой полкой, с растрёпанными волосами и сонным лицом. Обычного веселья в глазах у него не было. Это оказалось невыносимо. Кисаки сел слишком быстро, почти ударившись головой о край верхней полки. Ханма успел поднять руку, придержал его за затылок, и Кисаки на секунду замер. Не было ни плана, ни причины, только чужая ладонь в его волосах. Кисаки сам потянулся вперёд и поцеловал его. Ханма не двинулся сразу, как будто решил дать ему возможность передумать. Кисаки впился пальцами в его футболку и потянул на себя. Тогда Ханма ответил. Неловко получилось только в первые несколько секунд, потом стало проще. Узкая полка почти не оставляла места, верхняя нависала над головой, и им приходилось двигаться осторожно, чтобы не удариться о стену или друг о друга. Кисаки всё ещё злился на себя. На себя, на Ханму, на дурацкий сон, на собственные дрожащие руки. Ханма, кажется, всё это видел и ничего не говорил. Только уверенно целовал его снова и касался так, будто уже получил разрешение на всё. Кисаки не возражал. Когда он сам потянулся к нему под край футболки, Ханма коротко выдохнул ему в рот. — Точно? — спросил он тихо. Кисаки ненадолго отстранился. — Если ты сейчас начнёшь разговаривать, я передумаю. Ханма улыбнулся почти незаметно. — Понял. Дальше слов не было. Они прикасались друг к другу на узкой койке, сталкиваясь коленями и локтями. Кисаки держался за Ханму слишком крепко и злился на себя за то, как сильно не хотел его отпускать. Ханма касался его осторожнее, чем должен был уметь, и от этого у Кисаки перехватывало дыхание. Когда всё закончилось, Кисаки спрятал лицо у Ханмы на плече, и несколько секунд не мог отстраниться. Ханма тоже молчал, только дышал неровно и держал его за спину. Потом всё-таки сказал: — Ну вот. А ты говорил, следующего раза не будет. Кисаки слабо ударил его кулаком в бок. — Заткнись. Они кое-как привели себя в порядок, расправили сбившуюся простыню и легли на нижней полке рядом, хотя места для этого почти не было. Некоторое время они лежали молча. Кисаки смотрел не на лицо Ханмы, а на его руку поверх одеяла, на чёрные линии иероглифов на кистях. — Почему именно это? — спросил он. — Что? Кисаки коснулся костяшек, прежде чем успел решить, стоит ли вообще это делать. — Преступление и наказание. Ханма посмотрел на собственные татуировки так, будто давно о них не вспоминал. — Звучит красиво. — Это не ответ. — Тогда какой ответ тебе нужен? Кисаки снова провёл пальцем по линиям туши. Кожа у Ханмы была горячей. — Почему ты решил носить это на себе? Ханма помолчал. — Чтобы не забывать, чем всё заканчивается, наверное. Кисаки поднял глаза на его лицо. Ханма усмехнулся, но без обычного веселья. — Сначала преступление, потом наказание. Порядок простой. — Забавно это слышать, — сказал Кисаки. — Разве сейчас мы не заняты тем, что пытаемся избежать наказания? Ханма фыркнул. — Ну, пытаться никто не запрещал. Было бы совсем скучно просто сидеть и ждать своей очереди. — Ты веришь в неизбежность? — Я ни во что не верю. Но она иногда догоняет. Кисаки ничего не ответил. Ханма накрыл его руку своей ладонью. Вторая лежала под одеялом, и преступление осталось видно, а наказание — нет. Кисаки подумал, что это глупое совпадение. Под утро он всё-таки уснул. Как Эмма и обещала, больше она не приходила. Днём паром причалил в Нахе. Кисаки стоял у выхода вместе с Ханмой и смотрел на светлый прямоугольник причала впереди. Воздух снаружи был тёплым и влажным. Вокруг толпились люди, в руках у них были тяжёлые чемоданы, а у Ханмы с Кисаки не было почти ничего. Потом он увидел полицейские машины и как-то сразу понял, что это за ними. Две машины стояли чуть в стороне от основного потока пассажиров. Несколько офицеров держались рядом, не перекрывая выход полностью, но достаточно близко, чтобы не оставить им места для манёвра. Кисаки остановился. Какой-то спешащий пассажир настойчиво подтолкнул его в спину, и он снова пошёл, но уже медленнее. Ханма рядом тоже сбавил скорость. — Видишь? — спросил Кисаки. — Ага. У полицейских было оружие. Кисаки подумал — наверное, они не выстрелят. Вокруг слишком много людей, да и не такие уж опасные они преступники. Но всё-таки сделал шажок вперёд, загораживая Ханму. — Если они будут стрелять в голову, — весело сказал тот, мгновенно считав намерение, — это не поможет, ты же понимаешь? Кисаки не обернулся. Они шагнули на пристань, и полицейские начали двигаться к ним. Бежать было некуда. Плана больше не было. Странно, но от этого стало почти спокойно. Один из полицейских приказал им остановиться. Другой держал руку у кобуры, но оружие не доставал. Кисаки остановился сам. Ханма встал рядом, плечом к плечу. — Руки, — сказал полицейский. Кисаки послушно поднял руки. Когда на запястьях защёлкнулись наручники, он почему-то подумал не об Эмме, не о Ханагаки и даже не о родителях. Он подумал, что Ханма не обманул: на Окинаве действительно оказалось тепло. Ханма, пока ему заламывали руки, успел повернуть голову и улыбнуться. — Ну, — сказал он. — Почти доехали. За организацию преступной группировки и убийство двоих человек Кисаки Тетта был приговорён к шести годам в колонии для подростков. Прокурор просил больше, но родители Кисаки нашли очень хорошего адвоката. Для Ханмы Сюдзи государственный адвокат надеялся обойтись предупреждением. Ханма выслушал это с таким видом, будто речь шла о ком-то постороннем, а потом на заседании сделал всё, чтобы судья передумала. На вопрос «Где ваши родители?» он сообщил, что самозародился на улицах Токио. На вопрос о раскаянии сказал, что пока не успел определиться. На вопрос о том, понимает ли он всю серьёзность происходящего, ответил, что примерно наполовину. В результате он получил полгода в колонии для подростков. Кисаки понял, что это было сделано нарочно, только когда увидел Ханму уже внутри. — Ты идиот, — сказал он. Ханма ничего не ответил. Он не объяснил, что полгода — это немного, если за это время можно убедиться, что Кисаки не останется один среди людей, которые очень быстро чувствуют чужую слабость. Он вообще редко объяснял что-то настолько прямо. За полгода Кисаки начал понимать правила игры. В колонии, как и везде, были свои сильные, свои слабые, и свои способы заставить людей держаться на почтительном расстоянии. А Ханма оказался рядом достаточно надолго, чтобы никому в голову не пришло объяснять Кисаки первые правила кулаками. — Ты какой-то борзый, — с интересом сказал ему сидевший с ними Саус Терано. Ханма посмотрел на него и хмыкнул: — Твой дед хорошо играет в шахматы. Саус что-то проворчал и отошёл. Ханма вышел раньше Кисаки. В день освобождения он остановился перед воротами, щурясь на солнце, и подумал, что Окинава, конечно, была хорошей идеей. Просто они немного не доехали. Потом он засунул руки в карманы, развернулся и пошёл дальше. КОНЕЦ