Пепел былого обожания

15 июля, Марс в Скорпионе — Братец! Братец! Ты самый лучший! Ты просто великолепен! — радостно восклицал мальчишка, не давая ни единого шанса на отступление. Се Лянь помнил ту свою неловкость. Он сидел неподвижно, сохраняя на лице маску вежливой отстраненности, хотя внутри всё сжималось от этого детского напора. Он не любил брата, точнее презирал, честно, но эта безграничная, почти удушающая привязанность всегда ставила его в тупик. Он просто смотрел перед собой, не зная, как ответить на этот порыв, и позволял Ци Жуну быть рядом, надеясь, что это тепло поскорее кончится. Но золотое марево воспоминаний начало дрожать, словно отражение в потрескавшейся чаше. Тепло солнечного дня вдруг сменилось удушающим, едким жаром. Вместо аромата благовоний в ноздри ударил запах гари и гнили — запах смерти, которая пришла в их дом. Картинка поплыла, превращаясь в кровавое месиво. Под ногами хрустели за не лепестки цветов, а обгоревшие останки величия Сяньлэ. Голоса, которые раньше пели оды принцу, теперь превратились в звериный рык толпы, жаждущей крови. — Убейте их! — раздалось из дымного марева. — Боги отвернулись от нас! Се Лянь застыл, скованный ледяным, парализующим ужасом. Мир, который он клялся защищать, пожирал сам себя, превращаясь в кровавую кашу. Вспышка. Резкий, жадный треск пламени в памяти оборвался так же внезапно, как и начался. Се Лянь резко дернулся, срываясь на хриплый, болезненный вдох. Но вместо жара костров его встретил холодный, липкий пот и тупая, выматывающая тяжесть в груди. Сердце колотилось о ребра так сильно, что перед глазами всё плыло. Он лежал неподвижно, пытаясь унять дрожь, которая пробирала до костей. Се Лянь зажмурился, надеясь, что если не открывать глаз, то этот запах гари исчезнет. Но вместо него в нос ударил лишь затхлый, тяжелый запах лекарственных трав и пыли. Он открыл глаза. Потолок хижины был низким, в неверном свете заката он казался давящим. Никакого пламени. Никакого крика. Только тишина, от которой закладывало уши, и эта чертова лихорадка, заставляющая мышцы ныть от каждого движения. — Это... всего лишь память, — прошептал он, и собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. Се Лянь попытался приподняться на локтях, но тело тут же отозвалось резкой болью. Он понял, что лихорадка накрыла его не внезапно, а медленно подтачивала изнутри последние дни. Всё началось с того, что он стал забывать есть. Еда казалась безвкусной, а простая вода — слишком тяжелой. Потом добавилась эта постоянная, ноющая усталость, которую он списывал на обычное истощение. Сейчас наследный принц находился в своем храме на земле, который отстроил ему Хуа Чэн. Кстати о чем, почему Се Лянь один без него? Почему Се Лянь не рассказал? Он представил взгляд своего возлюбленного — не тот, полный обожания, а полный той щемящей, невыносимой жалости, которую он так отчаянно пытался избежать. Се Лянь не хотел быть обузой. ***** В пещерах было сыро, и единственным развлечением для слуг Ци Жуна было перемывать кости всем подряд. И вот, один из мелких бесов, ковыряясь в мусоре, притащил весть: «Смотрите-ка, ваш драгоценный принц-недоучка совсем загнулся! Говорят, он там в своей хижине едва дышит!» Ци Жун замер, едва не выронив кусок жареного мяса. Его глаза хищно сузились. — Чего?! — рявкнул он, заставив бесов подпрыгнуть от страха. — Этот святоша решил окончательно разложиться в своем мусорном гнезде? Ха! Ну и зрелище! Он разразился своим противным, лающим смехом. Но, в мгновение что то в нем изменилось — Пошли вон, идиоты! — Ци Жун отпихнул ближайшего беса ногой. — Я сам проверю, не сгнил ли этот мусор окончательно. А если кто-нибудь из вас вякнет, что видел меня по пути... я вам лично кишки на люстру намотаю! Ци Жун, стараясь не выглядеть слишком торопливым, направился к выходу из пещеры. Но, черт возьми, как он торопился! Скрытность — это не про него, но сейчас он буквально крался по теням, тихо, не спеша, без всякой суеты. Ему нужно было заглянуть в эту хижину, увидеть этот позор своими глазами и убедиться, что Се Лянь еще не превратился в кучу навоза. В то время ночь опустилась на окрестности, окутывая хижину тяжёлым, липким саваном. Ци Жун не был дураком — он прекрасно понимал, что в лоб к Се Ляню сейчас соваться не стоит, особенно если поблизости может объявиться «тот самый» Князь Демонов. Сделав глубокий вдох, он сосредоточился. Ци Жун замер, концентрируя темную энергию. В мгновение ока черты его лица разгладились, исчезла привычная дерзкая ухмылка, уступив место лицу какого-то усталого, интеллигентного человека. Но вот с одеждой... тут он решил не рисковать. Он остался в своем роскошном, расшитым лазурном ханьфу, которое в этой дыре смотрелось так же уместно, как драгоценный камень в куче навоза. Ци Жун едва сдерживал желание вырвать себе этот новый, 'приличный' язык. Каждое движение в этом напускном облике давалось ему с трудом, словно он пытался танцевать в кандалах. Его тошнило от этой приторной вежливости, которая застыла на лице вместо привычного оскала. Более того, это пафосное ханьфу, которое он так и не сменил, теперь казалось ему не признаком величия, а какой-то нелепой, душной тряпкой. Ему хотелось содрать с себя эту маску, высказать всё, что он думает об этом святоше, и просто уйти. Ци Жун замер у порога, прислушиваясь к тяжелому, прерывистому дыханию в комнате. Дверь за ним тихо щелкнула, отсекая холодный ночной воздух. Он медленно, почти бесшумно, двинулся к кровати, стараясь не шуршать своим нелепым, расшитым золотом ханьфу. *«Совсем запустил себя...»* — пронеслось у него в голове. Се Лянь лежал, укутавшись в несколько слоев одеял, хотя его всё равно била мелкая дрожь. Лицо его, обычно бледное, сейчас горело нездоровым румянцем, а дыхание было тяжелым и прерывистым. Он чувствовал себя так, словно по его телу пропустили молнию, и даже сознание плыло, не позволяя сосредоточиться на звуках реальности. Когда дверь скрипнула, он лишь слабо приоткрыл веки. Зрение было затуманенным, и силуэт у кровати казался ему лишь очередным призрачным видением, порожденным лихорадкой. Он не понимал, кто это, и не имел сил даже на то, чтобы спросить. М-м... — тихо застонал он, пытаясь пошевелиться, но тут же поморщился от слабости. Почувствовав чье-то присутствие, Се Лянь едва слышно прошептал, не открывая глаз полностью: "Кто... там?.. Опять... привидения?" Он не узнал Ци Жуна. — Привидения? Ты что, совсем спятил, святоша? — Ци Жун сложил руки на груди, и его голос, хоть он и пытался его смягчить, всё равно прозвучал вызывающе и грубо. — Даже при смерти ты умудряешься нести всякую чушь! Он подошел ближе к кровати, бесцеремонно откинув край одеяла, чтобы взглянуть на лихорадочно горящее лицо брата. Его пальцы, облаченные в рукава дорогого ханьфу, коснулись лба Се Ляня. Кожа была обжигающей. Се Лянь вздрогнул от резкого звука. Этот голос... он не был похож на мягкие голоса людей, которых он знал. Он был колючим, неприятным, проникающим под кожу. — Уходите... — выдохнул он, не открывая глаз. Голос сорвался, превратившись в едва слышный хрип — Уйти?! — Ци Жун аж поперхнулся, и на мгновение его маска приличного лекаря едва не треснула. — Да ты только посмотри на себя! Ты сейчас сдохнешь раньше, чем успеешь сказать «помогите», а я тут, между прочим, трачу своё драгоценное время! Он раздраженно дернул плечом, но, вопреки своим крикам, рука его не отстранилась. Вместо этого он грубовато, почти по-хамски, приложил тыльную сторону ладони к щеке Се Ляня, проверяя жар. — Ну и ну... — Ты только посмотри на это! — Ци Жун почти прошипел это, резко отдергивая руку, словно обжегся о жар кожи брата. — Сгораешь заживо, как кусок дерьма в костре, а еще и смеешь мне указывать! Он раздраженно зашагал по комнате, задевая краем своего расшитого ханьфу стол. Его бесило всё: эта душная тишина, слабость Се Ляня и то, как нелепо он сам здесь выглядит в этом маскараде лекаря. — Ладно, лежи и не смей подыхать, пока я не разрешу, — бросил он через плечо, направляясь к выходу. Се Лянь не слышал слов, он чувствовал лишь их ощущение. Этот голос... он не приносил облегчения, как молитва или тихая колыбельная. Напротив, он ощущался как треск сухого дерева в костре — резкий, колючий, заставляющий мышцы судорожно сжиматься. «Ненавистный шум...» — промелькнуло в его затуманенном мозгу. его даже не напрягало то что он в лицо не знает этого человека Спустя какое-то время Ци Жун вернулся, громко стуча пиалой о поднос. Отвар пах так горько, что, казалось, запах можно потрогать руками. — На, пей, — он бесцеремонно схватил Се Ляня за подбородок, заставляя того приподняться. — И не вздумай выплюнуть, а то я сам тебе его в глотку запихаю. — Пей! — прорычал Ци Жун, поднося пиалу к губам Се Ляня. — И не смей делать такое лицо, будто я тебе яд подсунул. Хотя, судя по тому, как ты выглядишь, тебе уже всё равно! Он буквально втиснул чашу в руки принца, вынуждая того сделать глоток. Отвар был настолько едким, что Се Лянь невольно поморщился, и из его глаз брызнули слезы. — Тьфу... — Да не смей! — Ци Жун грубо перехватил Се Ляня за подбородок, не давая ему отвернуться. — Глотай, я сказал! Если ты сейчас вырвешь всё обратно, я тебя сам придушу, чтобы не мучился. Он с силой прижал пиалу к губам принца, заставляя того поглощать горькую, обжигающую жидкость. Се Лянь лишь хрипел, захлебываясь от этой невыносимой горечи, которая, казалось, выжигала всё живое внутри. Мир Се Ляня сузился до одной точки — жгучего, невыносимого ощущения в горле. Когда эта черная, горькая жижа коснулась языка, ему показалось, что его пытаются отравить. Тело предательски взбунтовалось: мышцы живота скрутило спазмом, а в глазах потемнело так, будто свет в комнате выключили разом. Он не мог даже оттолкнуть эту руку, которая сжимала его челюсть. Ци Жун с грохотом поставил пустую пиалу на стол. Его руки всё ещё подрагивали, но он тут же спрятал их в широкие рукава, возвращая лицу выражение крайнего пренебрежения. — Не сдох? Вот и хорошо, — бросил он, вытирая тыльной стороной ладони след от отвара на подбородке принца, но сделал это так бесцеремонно, будто вытирал грязь с сапога. Он развернулся, чтобы уйти, и его плечи заметно опустились. Се Лянь откинулся на подушки, тяжело, со свистом дыша. Горло горело так, словно он проглотил раскаленные угли, а во рту остался липкий, тошнотворный привкус трав. Он прикрыл глаза, пытаясь унять дрожь, но сознание всё еще плыло. Ци Жун не ушел далеко. он стоял у края кровати, сверля взглядом тонкое, почти прозрачное одеяло. В комнате было чертовски холодно, а Се Лянь дрожал так, что зубы едва не стучали. — Черт бы тебя побрал... — прошипел он сквозь зубы. Одним резким, почти грубым движением Ци Жун стянул с плеч свою тяжелую накидку, подбитую густым мехом, и бросил её на принца. Он не аккуратно укрыл его, а буквально запелёнал, едва не придушив Се Ляня этим слоем теплой ткани. — Чтобы я больше не слышал, как ты зубами щелкаешь, — буркнул он, натягивая край меха до самого подбородка брата. — Бесишь. Просто бесишь. —ложись и не вставай. последнее что произнес ци жун прежде чем уйти. Когда первые лучи солнца пробились сквозь щели в ставнях, Се Лянь открыл глаза. Голова всё еще гудела, но тот лихорадочный пожар, что сжигал его изнутри, наконец-то утих. В комнате стояла мертвая тишина. Ни воплей, ни раздраженного шарканья шагов. Только два пустых сосуда от отвара на столе, напоминавших о вчерашнем кошмаре. Се Лянь попытался пошевелиться, и тяжелая лазурная накидка послушно скользнула вслед за его движением. Мех был невероятно мягким, но от него все еще веяло тем самым терпким, лекарственным запахом, который он не мог забыть. Он медленно приподнялся на локтях, глядя на пустые колбы. Никаких прощаний, никаких «береги себя». Только это зеленое облако ткани, которое теперь казалось слишком тяжелым для его ослабевших рук. Се Лянь провел дрожащими пальцами по ворсу накидки. Лазурный. Яркий, почти вызывающий, он никак не вязался с этой пыльной, тихой комнатой. Этот оттенок был слишком узнаваемым, слишком... собственным. Он не произносил имени вслух, но образ несносного, вечно ворчащего демона сам всплыл в голове. Се Лянь едва успел судорожно вздохнуть Дверь хижины распахнулась с таким грохотом, будто её вынесли тараном. На пороге стоял Хуа Чэн. Его взгляд, обычно спокойный и пронзительный, сейчас метался по комнате, полный неприкрытой тревоги. Он даже не взглянул на Се Ляня сразу — сначала он оценил обстановку, дыша тяжело и прерывисто. —Гэгэ! — его голос, обычно бархатный, сейчас прозвучал натянуто, как струна. Он в два шага преодолел расстояние до кровати, падая на колени рядом и хватая Се Ляня за ладони, проверяя их температуру. — Ты как? Живой? Почему я узнаю о твоей болезни последним?! Се Лянь, всё ещё приходя в себя, лишь слабо улыбнулся, пытаясь успокоить его. Но взгляд его невольно соскользнул на лазурную накидку, которой он был укрыт. Хуа Чэн замер. Его пальцы, только что так бережно сжимавшие ладонь Се Ляня, на мгновение окаменели. Он медленно, почти не дыша, перевел взгляд с лица принца на лазурную ткань, укрывавшую его плечи. В комнате стало так тихо, что было слышно, как трещит фитиль в лампе. Глаза Хуа Чэна потемнели, превратившись в два бездонных колодца, полных ледяного гнева. — Лазурный...