Тишина громче песен

Со звонка прошла неделя. Анита не считала дни, почти. Просто иногда ловила себя на мысли, что смотрит на телефон, открывает чат с Адель, видит галочки – не прочитано, не прочитано, не прочитано. И закрывает. Она написала дважды. Первое: «Привет. Как ты?» – без ответа. Второе: «Надеюсь, у тебя всё хорошо» – тоже без ответа. Анита не стала допрашиваться. Не стала писать третье. Если человек не хочет отвечать, значит, не надо. Она сама была такой. Знала, что давление не помогает. Иногда молчание – это ответ. «Оставим, как есть, – решила она. – Если захочет – напишет. Если нет… значит, нет». Внутри было обидно. Но не так, как раньше. Не та ледяная пустота, не чёрная тоска. Просто грусть. Тёплая, как забытый на батарее чай. Она пила его и не выливала. Суббота выдалась солнечной – насколько это вообще возможно в Питере. То есть солнце пробивалось сквозь тучи, делало город золотисто-серым, и это было красиво. Анита надела джинсы, свитер, яркий шарф – тот самый, красный, который подарила Лена на Новый год. Она никогда не надевала его раньше, думала что слишком яркий для неё, но сейчас явно что-то изменилось. Вика ждала её у метро. Они обнялись, как старые подруги, и пошли гулять. – Куда? – спросила Вика. – На Невский. Раз уж выходной. – А что там? – Люди. Дома. Атмосфера. Ты же в Питере живёшь? А Невский видела? – Видела. Но с тобой не видела. Анита улыбнулась. Они вышли на проспект и он распахнулся перед ними широкой лентой, уходящей куда-то вдаль, к Адмиралтейству. Дома по бокам – разноцветные, старые, с лепниной и барельефами, с вывесками на русском и английском, с балконами, на которых сушится бельё. Анита любила этот проспект за его суету. Люди бежали, фотографировались, смеялись, ругались по телефону, ели мороженое на ходу. – Смотри, – Вика ткнула пальцем в памятник Екатерине. – А она ничего так. – Ага, – усмехнулась Анита. – Ты кого хочешь, туда поставишь. – Меня бы поставили. Статую Вики Великой. – Со стаканом кофе? – С вечной сменой. И зевающей. Они засмеялись. Прохожие оглядывались, но им было всё равно. Анита чувствовала лёгкость. Не пустоту, не тревогу – просто радость быть здесь, сейчас, с подругой, под небом, которое не давило, а простиралось высоко, даже сквозь тучи. Они зашли в «Дом книги» – просто так, поглазеть. Анита взяла с полки сборник стихов Ахматовой, прочитала вслух: – «Я научилась просто, мудро жить…» – И как? – спросила Вика. –Ещё учусь, это требует много усилий. Потом были уличные музыканты – парень с гитарой пел про Питер, светлую грусть и мосты. Анита оставила ему сто рублей, хотя сама почти не носила наличные. Потом – фотографирование у Казанского собора, колоннады которого тянулись вверх, как ладони, сложенные в молитве. – Давай снимемся? – предложила Вика. – Я не люблю фотографироваться. – А зря. Ты красивая. Анита покраснела. Но позволила. На квадратном снимке они стояли плечо к плечу, смеющиеся, с растрёпанными ветром волосами, и выглядели так, будто ничего плохого в мире не происходит. Дождь начался внезапно. Сначала редкие капли, потом стеной. Анита схватила Вику за руку, они добежали до первого попавшегося кафе – маленького, с выцветшей вывеской «Coffee & Books». Внутри было тепло, пахло корицей и старыми страницами. – Чёрт, я вся промокла, – выдохнула Вика, стряхивая капли с волос. – Я тоже. Но тут уютно. Они заказали кофе – американо с молоком. Сели у окна. За стеклом струилась вода, люди прятались под козырьками, и город стал серо-акварельным, как старая фотография. Вика помешивала ложкой пенку, потом отставила чашку. – Адель в Питере. Анита замерла. – Что? – Она в Питере. Приехала пару дней назад. – Откуда ты знаешь? – Она написала мне. Спросила, где можно недорого снять комнату. Я дала контакты. Анита смотрела на неё, не веря. Внутри всё перемешалось – удивление, обида, надежда. Но быстро остыло. – И она не сказала мне, – тихо сказала Анита. – Не написала. Не прочитала мои сообщения. – Может, у неё свои причины. – Может. А может, ей просто всё равно. Анита отодвинула чашку. Аппетит пропал. – Знаешь, Вик, – сказала она, – я думаю, что мне не стоило вообще писать. И звонить. И вообще… всё это. Может, я просто придумала себе то, чего не было. А она… она просто была вежлива. Или жалела меня. – Не говори глупостей. – Какие глупости? Она не отвечает. Не читает. Приехала в город и молчит. Это о чём-то говорит, нет? Вика хотела что-то сказать, но Анита продолжала. – Может, мне обрубить все контакты? Заблокировать? Не мучить ни себя, ни её. Мы же почти не общались. Неделя переписки, пара ночей на балконе, один поцелуй… и всё. Смешно, если подумать. – Анита… – Нет, правда. Смешно. Я веду себя как подросток в первой любви. Только мне не пятнадцать. Двадцать два. Я должна быть умнее. Она замолчала, сжав чашку так, что побелели костяшки. За окном дождь стихал. Вика вздохнула, отодвинула свою кружку, взяла Аниту за руку. – Послушай меня, – сказала она. – Я знаю чуть больше, чем ты. Анита подняла глаза. – Что? – Адель не просто так в Питере. Она не писала тебе, потому что боялась. Боялась, что если начнёт говорить, то не сможет остановиться. Что ты увидишь её настоящую и ужаснёшься. Или что она сама испугается своих чувств. – Откуда ты… – Она звонила мне. Плакала. Говорила, что не знает, что с ней происходит. Что ты заняла все её мысли, а она не умеет с этим жить. Что она разбила не одну стену, но страх всё равно сильнее. Анита слушала, не дыша. – И она приехала в Питер не случайно, – продолжала Вика. – Она ведь знала, что ты здесь. Просто не решилась написать. Попросила меня не говорить пока-что. Но я… я не могла смотреть, как вы обе мучаетесь. – Вика… – Ты права, Анита. Она холодная. Она умеет отталкивать. Потому что боится. Как и ты. Вы две идиотки, которые вместо разговора молчат и делают больно себе и друг другу. Ну сколько можно? Анита вытерла глаза – незаметно, краем рукава. – И что мне делать? – А что ты хочешь делать? – Не знаю. Я опять боюсь. – А ты не бойся. Возьми и напиши. Или позвони. Или просто зайди к ней. Она живёт в Купчино, я дам адрес. Анита посмотрела в окно. Дождь кончился. Над Невским выгибалась радуга – бледная, городская, но всё же радуга. – Я подумаю, – сказала она. – Думай. Но не долго. Она уезжает через три дня. – Куда? – Не знаю. Домой. Или ещё куда. Говорит, не держит ничего. Но я вижу, что держит. Тебя. Анита сжала кольцо. – Ладно, – сказала она. – Я подумаю. Честно. – Обещаешь? – Обещаю. Они допили кофе. Вышли на улицу. Город блестел – мокрый, свежий, как после душа. Анита шла рядом с Викой и думала. «Она здесь. В Питере. Боится. Как я. Что делать? Позвонить? Написать? Или подождать, пока сама решится? А если не решится? Если уедет? И всё останется как есть – недоговорённым, незаконченным?» В памяти всплыл разговор с Леной. «Дура, она тебя ждёт. Напиши ей. Без дураков». Анита остановилась у метро. – Спасибо, Вик, – сказала она. – За что? – Что сказала. И что не дала мне сдаться. – Будет, за что скажешь потом, – усмехнулась Вика. Они обнялись, разошлись. Дома Анита достала телефон. Открыла чат с Адель – всё ещё не прочитано, два сообщения. Написала третье. Короткое. «Я знаю, что ты в Питере. Если захочешь увидеться – напиши. Не хочешь – я пойму. Только не молчи». Нажала «отправить». И стала ждать.