Ярче солнца

      Главное здание офиса «ЗимаЛетто» почти погрузилось в сон. Истрепав Малиновскому последние нервы, Вика процокала острыми каблуками в сторону выхода раньше всех; женсовет разошёлся позже, когда девочки закончили выполнять последние распоряжения руководителей.       Кира ответственно утащила домой Андрея, выпивающего с вице-президентом.       Окна погасли одно за другим в кабинетах директоров, а в коридорах расползалась мягкая тишина.       Только в кабинете у Милко по-прежнему включён свет, а сам гений сидит за столом, колдуя над новым проектом. Нет, дедлайн не горит, но вдохновение — штука сложная: надо ловить, пока есть, даже если придётся задерживаться после работы. И пусть кара небесная настигнет тех, кто рискнёт ему помешать.       — Нет, нет и ещё раз нет. Когда Милко работает, его нельзя трогать! — это сложно произнести ясно и чётко, потому что в глубине души у Милко зарождается тепло «да». Странное, непривычное и тягучее. Словно собранное по частям. — Я отказываюсь шить для тебя костюм! Я гений, творец, и моё призвание — наряжать грациозных бабо́чек, а не закапывать свой талант в тесных галстуках и пиджаках. Иди куда шёл, не мешай!       Милко вскакивает с рабочего кресла, размахивает руками, отгоняет от себя Воропаева, указывает на дверь, садится обратно, вздыхает — глубоко, шумно, картинно — ставит локти на стол и роняет в ладони голову.       Если не сдавливать черепушку, по ней пойдёт трещина, мозг расплавится до консистенции киселя и остатки рассудка тоже превратятся в кисель. Тянет ругаться матом.       Сегодня Шурик неимоверно достал: мало того что припёрся под конец рабочей недели, так ещё маячит перед глазами и стоит близко-близко.       Наброски моделей карандашом размываются перед глазами, вытягиваются на бумаге и принимают очертания Александра. Одно сплошное огромное издевательство над нервной системой.       Вообще, у Милко есть вкус на мужчин. Ему нравятся нежные, тёплые, эмоционально открытые — в отличие от Воропаева, сдержанного холодного интригана. И гений остро не понимает, почему так трудно отказывать.       — У меня через две недели очень важная встреча. Ты же не можешь допустить, чтобы главный акционер «ЗимаЛетто» явился на ужин в старом костюме? Пожалуйста.       Милко слышал много «пожалуйста», сотни, если не тысячи, но именно это — с запахом табака и ноткой сандала в мужском парфюме — заставляет сердце биться быстрее.       — Александр Юрьевич, — Милко откидывается на спинку кресла, поднимает голову. Смотрит на Воропаева, стоящего возле стола. На костюм, в который Саша одет, — и Милко морщится: крой действительно далёк от идеала. Ужасно. Ткань, цвет, посадка, лекала — всё настолько убого и отвратительно, что хочется сразу же переделать. Воропаев может выглядеть лучше, гораздо лучше; тут даже не надо лететь в Милан за новой коллекцией. Милко всё сделает сам.       — Александр, — пауза затянулась, превратившись в нечто вульгарное: в изучение цвета волос и глаз, — я всё сделаю. Ты не можешь ходить в облезлом тряпье.       Милко встаёт, забывая про чертежи на столе, ходит по кабинету, разворачивает зеркало, выстраивает освещение. Достаёт образцы тканей. Пыхтит. Суетится.       Он белый пушистый кролик под пристальным взглядом холодного хищника.       Воропаев садится на офисный стул, придвинутый к зеркалу. Чувствует себя совершенно комфортно, уверенно; поза непринуждённо расслабленная, и как будто бы ему пофиг на суету. Милко же ходит вокруг, выкладывает на плечо образцы тканей, цокает языком, выбирает: фиолетовый — точно нет, голубую полоску можно сразу выкидывать, а вот оливковый шёлк для рубашки выглядит интересно.       Пальцы случайно касаются шеи. Случайно! Но Александр замирает, прислушиваясь к ощущению, уводит голову вбок, открывая доступ к полоске кожи.       — Что замер? Можешь продолжить. — Обычно с Милко таким тоном не разговаривают. С ним кокетничают, его уговаривают, вежливо просят или, чем чёрт не шутит, с Милко заигрывают. И сейчас гений готов вспыхнуть спичкой, взорваться и наорать, но вовремя останавливается, прикусив изнутри щёку.       Воропаев — охотник, стратег, интриган; Милко об этом знает немного меньше, чем окружающие, но чувствует кожей: он уже втянут в игру, правил которой не знает. И лучше помалкивать, чтобы вывести диалог в нужную сторону.       — Оливковый. Оставляем оливковый, он подчеркнёт цвет волос.       А ещё цвет волос подчеркнёт отсутствие пиджака и рубашки, но Милко об этом факте не сообщает.       Рыжий. Не огненный. Не с красными переливами. Не ржавчина на старых трубах. Только оттенок в каштановых волосах, который будет гореть ярче солнца.       Что-то во взгляде Саши меняется. Милко чувствует через зеркало странный гипноз и замирает с отрезом шёлка у шеи на две лишние секунды, задумчиво вглядывается в отражение.       Какие же правильные у Александра черты лица.       — Надо снять мерки, — наконец «отвисает», убирает образцы тканей на стол.       Дышит носом, потому что дышать нужно правильно — ровно и глубоко, чтобы пожар с волос Александра не перебрался в лёгкие. Пальцы мелко дрожат, когда Милко берёт со стола сантиметр. Разворачивается.       А Воропаев уже раздевается. Педантично расстёгивает пуговицы на пиджаке, снимает его, вешает на спинку стула. Пиджак сшит отвратительно и безобразно; без него куда лучше, без серой потёртой шерсти не самого лучшего качества.       Спина под тонкой тканью рубашки выглядит великолепно, и Милко сглатывает плеснувшую под язык слюну, когда Александр оказывается обнажённым до брюк. Будто позирует. Или Милко так кажется.       — Стой, пожалуйста, ровно. — Милко подходит сзади, прикладывает развёрнутый сантиметр и готовится запоминать цифры, но вся информация вываливается из головы, когда разворачивается Воропаев. Смотрит в глаза. Ловит Милко за руки, обхватывает запястья, притягивает к себе. Пальцы глупо сжимают мерную ленту, а с губ срывается рваный выдох. Рыжий огонь с волос Воропаева лезет под рёбра и горит ярче солнца.       Вообще, Милко давно не мальчик, у него сформирован вкус на мужчин — ему нравятся милые парни, — но почему-то сейчас, в руках Александра, гений плывёт от сильных прикосновений. От близости главного акционера, от интимности, от его жадного взгляда — да от всего, что раньше казалось безумием. И, кажется, задохнётся, если ему не вызовут скорую.       Воропаев его целует. Нежно, секундно, плавно — лёгким прикосновением губ. Но вполне ощутимым, чтобы Милко сообразил, что происходит. Он понимает. Не отстраняется.       У Милко, наверное, недотрах, недели три воздержания во благо работы и творчества, пустая кровать, дикий голод по части прикосновений — иначе как ещё объяснить, что ему нравится. Нравятся губы, нравятся руки этого мужика, неотёсанного, далёкого от искусства. В ушах нервно гудит белый шум, а Милко тянется сам за новой порцией поцелуев.       Ему кажется, что Саша пошленько улыбается, но эта улыбка ему идёт.       Идёт приоткрытый рот. Мурашки по кадыку. Влажные губы. То, с какой жадностью Воропаев увлекает его в поцелуй.       Пульс бьётся в висках оглушительно громко, кружится голова, но Милко не в силах остановиться.       — Ты такие мерки планировал снять? — голос Саши звучит с хрипотцой на глубоком гортанном выдохе в перерыве, чтобы отдышаться.       Милко ничего не планирует. Не представляет, что будет завтра. Не знает, как будет смотреть в глаза Воропаеву в понедельник. Но перекидывает через шею Саши мерную ленту и притягивает для нового поцелуя.