Сердце, которое не выдержало.

Мамору и Хару не помнили момента, когда познакомились. Этого просто не было. Они всегда были рядом — на фотографиях, в чужих воспоминаниях, в рассказах родителей. На старых снимках они делят одну игрушку, спят, уткнувшись друг в друга носами, или сидят рядом за столом, пока взрослые смеются где-то за кадром. Их матери дружили, их дома стояли по соседству, и со временем граница между ними почти стёрлась. Хару мог зайти к Мамору без стука, так же как и тот — к нему. Иногда казалось, что это не два разных дома, а один, просто с двумя входами. Они росли вместе. Это не обсуждалось и не ставилось под вопрос. Первый раз Мамору по-настоящему «показал зубы», когда им было по пять. На детской площадке всегда находились те, кому до всего есть дело. В тот день трое мальчишек постарше окружили Хару. Их внимание приковали его волосы — слишком яркие, слишком рыжие, слишком заметные. — Эй, ты что, девчонка? Почему они у тебя такие красные? Дай потрогать. Один из них уже потянулся к пряди, собираясь дернуть, проверить, настоящий ли цвет. Хару замер. Он был выше многих ровесников, но это ничего не значило. Плечи сами собой подались вперёд, голова вжалась в них, глаза зажмурились. Он заранее ждал рывка. Но его не последовало. Раздался глухой удар и короткий визг. Мамору влетел в обидчика с разбега, сбивая его с ног. Всё произошло так быстро, что Хару даже не сразу понял, что случилось. — Отвалите от него! — прорычал Мамору, вставая перед ним. — Ещё раз полезете — уши откручу. Он стоял чуть впереди, заслоняя собой, и в этот момент казался Хару чем-то большим, чем просто другом. Мальчишки отступили. Кто-то выругался, кто-то потянул упавшего за рукав, и через пару секунд их уже не было. Мамору вернулся домой с разбитой губой и грязной футболкой. Он выглядел довольным, почти сияющим, будто выиграл какую-то важную битву. Хару в тот вечер ходил за ним следом, молча, не отставая ни на шаг. Он не знал, что сказать, и не пытался. Просто держался рядом. С этого дня всё стало чуть иначе. Мамору — впереди. Хару — за ним. Шли годы, и их маленький, понятный мир начал меняться. Песочницу сменили школьные коридоры, общие игрушки — разговоры, которые Хару всё чаще не понимал. Подростковый возраст не пришёл тихо — он вломился резко, оставляя после себя странное чувство неловкости во всём теле. Голоса ломались. Плечи Мамору становились шире. Он двигался увереннее, смеялся громче, легко сходился с людьми. Хару вытянулся в росте так резко, что начал сутулиться, будто пытался спрятаться в собственном теле. И именно тогда Хару понял, что с ним что-то не так. На переменах одноклассники обсуждали девчонок. Кто-то показывал фотографии, кто-то спорил, кто «лучше». Хару слушал и не чувствовал ничего. Ни интереса, ни волнения — только лёгкое раздражение от того, что разговоры не заканчиваются. Зато он слишком отчётливо чувствовал другое. Запах пота и дезодоранта Мамору после физкультуры. Тепло его плеча, когда тот, смеясь, наваливался на него. Руку, небрежно закинутую на шею. Раньше это было привычным. Теперь — нет. Каждое касание оставляло след. Слишком долгий, слишком яркий. Слишком неправильный. В тринадцать он впервые поймал себя на этом и испугался. В четырнадцать понял, что это не пройдёт. Он был влюблён. Не как в фильмах. Не красиво и не легко. До дрожи в пальцах. До сбитого дыхания. До желания отвернуться, когда Мамору смотрит слишком долго. В своего лучшего друга. Скрыть это стало необходимостью. Хару начал меняться. Сначала — мелочи. Проколол ухо, стоя перед зеркалом в ванной, пока Мамору ждал его в комнате и стучал в дверь. Потом — ещё. Губа. Язык. Он отрастил волосы, позволяя рыжим прядям закрывать лицо. Прятаться стало проще. Каждое кольцо в теле, каждая новая деталь — это была защита. Маска, за которой можно спрятать то, что нельзя показывать. — Ты чего из себя дикобраза строишь, Хару? — смеялся Мамору, разглядывая очередную серьгу. — Скоро в аэропорту застрянешь на досмотре. Он говорил это легко, без злобы. Как всегда. И в этом было самое тяжёлое. Мамору видел в нём своего. Близкого. Почти родного. Но не того, на кого смотрят иначе. Он обсуждал с ним девушек. Делился симпатиями. Смеялся, когда Хару отвечал невпопад. И Хару научился. Улыбаться вовремя. Отвечать правильно. Прятать взгляд, когда становилось слишком тяжело. Он стал хорош в этом. Слишком хорош. Это случилось душным вечером в середине августа, когда им было по пятнадцать. Они вернулись со школьной площадки после игры в баскетбол — уставшие, разгорячённые. В комнате Мамору было не легче: окна открыты, но воздух стоял неподвижно, густой, тёплый. Мамору стянул через голову мокрую футболку и бросил её в угол. Хару замер. Он видел его так сотни раз. На пляже. В раздевалке. В бассейне. Но сейчас что-то было иначе. Солнечный свет, пробившийся сквозь шторы, скользнул по его коже. По плечам, по груди, по линии пресса. Капля пота медленно сползала вниз, исчезая под поясом штанов. Мамору тяжело дышал. Грудная клетка поднималась и опускалась ровно, спокойно. Он выглядел… живым. Настоящим. — Чёрт, ну и жара… — он обернулся, улыбаясь. — Хару, ты чего завис? Подай воды, а то сдохну. Хару не сразу понял, что не может пошевелиться. Внизу живота резко скрутило. Жар поднялся вверх, к горлу, к ушам. Мир будто стал глуше. Он смотрел на него — и не мог отвести взгляд. Мысль мелькнула внезапно, чужая, неправильная: Какая кожа у него на ощупь? Его накрыло. Резко. Сильно. Без предупреждения. Это было не то чувство, к которому он привык. Не тихая, болезненная привязанность. Это было желание. Грубое, прямое, жадное. Хару резко отвернулся, словно обжёгся. Схватил первую попавшуюся бутылку, не глядя, протянул. — На. Голос прозвучал чужим. Он сел, подтягивая к себе колени, пытаясь скрыть реакцию тела. Сердце билось так громко, что казалось — сейчас услышат. — О, спаситель! — Мамору рассмеялся и сделал глоток. Хару впился зубами в кольцо на губе. Металл отдал холодом и привкусом крови. Это немного отрезвило. Но не спасло. В ту ночь он не спал. Лежал, глядя в потолок, и впервые чувствовал себя чужим в собственной комнате. Он любил Мамору. Он хотел Мамору. И от этой мысли становилось плохо. Он накрылся одеялом с головой, хотя было жарко. Тело трясло. — Нет… — шептал он. — Это просто возраст. Гормоны. Это потому что он рядом. Он пытался убедить себя. Не получалось. Перед глазами снова и снова всплывал тот же момент. Плечи. Кожа. Капля пота. Хару резко ударил кулаком по матрасу. Потом ещё раз. — Придурок… — выдохнул он. — Ненавижу… Он сам не понял, кому это. Он вскочил и подошёл к зеркалу. Включил свет. Из отражения на него смотрел кто-то чужой. Бледный, растрёпанный, с расширенными зрачками и страхом, который невозможно было скрыть. Хару смотрел на себя и не узнавал. — Я гей, — произнёс он тихо. — Я гребанный гей! Слово прозвучало тяжело. Окончательно. Он сжал края раковины так, что побелели пальцы. Слёзы пошли сразу — резкие, злые. Он закрыл рот рукой, чтобы не издать ни звука. В соседней комнате спала мама. Он не плакал тихо. Его трясло. Потому что дело было не просто в этом. Дело было в том, кого он любил. — Почему он… — сорвалось. — Почему именно он?.. Он сполз на пол, прислонившись к холодной плитке. Ответа не было. И не будет. В ту ночь он признался себе. И именно тогда между ним и Мамору появилось расстояние. Пока ещё маленькое. Почти незаметное. Но с него всё началось.