на случай, если мы выживем.

Однообразный голос преподавательницы по истории монотонно вещал о перипетиях столетней войны, а Феликс, уперев подбородок в ладонь, рассеянно рассматривал трещину на потолке над головой одноклассника. Тот, сидящий на две парты впереди, привычно скучал, рисуя что-то в тетради, а может, просто притворялся и делает вид что записывает важные заметки. Остальные одноклассники тоже что-то записывали и делали вид что слушают, а может парень ошибался? Он заметил, как светлое пятно солнечного зайчика играло на темных волосах одноклассницы, та не придала этому значения и подперев лицо руками, как Феликс, слушала учителя - все было до тошноты привычно, безопасно и скучно. Внезапно раздался звук. Не звонок на урок, не школьный колокол, а низкий, утробный грохот, который прошелся по зданию, заставив вибрировать стекла в окнах. Сначала все замерли, недоуменно переглядываясь, кто-то интересовался происходящим, кто-то шептался между собой, а кто-то и вовсе достал телефон и включил камеру, стараясь запечатлеть каждую секунду. Внезапно последовал еще один, более резкий удар, и прямо за окном класса, на школьном дворе, грохотом, что‑то взорвалось, и в небо взмыли осколки асфальта, образуя причудливый фонтан из каменных брызг. Сначала никто не понимал что происходит, все по-прежнему оставались на своих местах и думали над произошедшем. Феликс сидел у окна, как обычно — на последней парте. Отсюда было проще смотреть наружу, чем на людей в классе, которые пытались понять, в чем дело. Он видел, как на парковке школы люди начали бежать. Кто-то падал. Кто-то кричал. Темные фигуры мелькали между машинами, двигаясь рывками, неестественно быстро. Сразу же, после взрыва последовали сирены. Их вой был пронзительным и странным, не похожим на обычные, привычные сигналы. Учительница по истории, мисс Ким, на секунду замолчала у доски, будто пытаясь вспомнить, что делать в такой ситуации. Кто-то в классе тихо засмеялся — нервно, как будто это очередная учебная тревога, хоть и необычно громкая. Потом в коридоре закричали. Крик был такой, что смех сразу оборвался. Не вскрик, не испуганный возглас — а животный, разрывающий слух вопль, будто из человека вырвали душу, и теперь она бьётся в агонии. Одноклассники наперегонки с преподавателем подорвались к окну и, остановившись, вздрогнули, когда услышали крик в коридоре школы. Учительница, миссис Ким, испуганно ахнула, схватившись за сердце. Одноклассница с воплем присела на пол, судорожно обхватив голову руками, словно пытаясь спрятаться, отгородиться от реальности. Пальцы впивались в волосы, плечи содрогались — в эту секунду она будто хотела уменьшиться, стать невидимой для этого мира. Рядом — резкий грохот: Джихун, не разбирая пути, рванулся к выходу и опрокинул стул. Тот ударился о парту, скользнул по полу, врезавшись в соседний ряд, и завалился набок, добавляя к хаосу металлический лязг. Кто-то уже мчался к двери, толкаясь, натыкаясь на углы, едва не падая; спины мелькали перед глазами, руки хватались за дверные ручки, голоса перекрывали друг друга: «Открывай!», «Закрой дверь!», «В окно!». В углу Джинсоль забилась под парту, сжавшись в комок, и беззвучно рыдала, прикрывая уши ладонями. Рядом метался Сухен из стороны в сторону, будто не мог решить, куда бежать, — его лицо было белее мела, губы дрожали. Посреди этого безумия — Феликс. Он не сдвинулся с места, его пальцы мёртвой хваткой вцепились в края парты, суставы побелели от напряжения. Он смотрел перед собой, но, казалось, не видел ничего: ни мечущихся одноклассников, ни разбросанных учебников, ни дрожащих рук, цепляющихся за спинки стульев. Его тело будто окаменело, а внутри бушевал ураган — страх сковал движения, превратил мышцы в свинец, заставил сердце биться где‑то в горле. По классу летали вещи: чей‑то рюкзак сорвался с крючка и распахнулся, рассыпав по полу тетради и ручки; пенал ударился о стену и развалился, обнажив каскад карандашей и скрепок. Кто‑то наступил на линейку — она хрустнула под подошвой. Голоса сливались в нестройный хор: одни кричали, требуя открыть дверь, другие звали учителя, третьи просто издавали невнятные вскрики, похожие на стоны. Где‑то звенел телефон, безуспешно пытаясь пробиться сквозь какофонию паники. И над всем этим — тяжёлое, липкое ощущение безысходности, будто время растянулось, а хаос стал новой реальностью, из которой нет выхода.

(....)

В этот момент кто‑то в коридоре ударил по двери. Сильно. Раз. Глухой, тяжёлый удар сотряс дверь, заставив её содрогнуться в раме. Класс на миг замер, будто время остановилось. Ещё раз. Второй удар был ещё мощнее — дверная рама затрещала, доски застонали, словно живое существо, терпящее боль. Эхо удара разлетелось по классу, врезаясь в уши, заставляя сердца сжаться. Девочка у прохода закричала — не истерично, а с таким пронзительным ужасом, что звук будто разрезал воздух. Её крик вырвался из груди, как последний выдох перед падением в бездну. Она отпрянула, споткнулась о парту, но даже не заметила — глаза широко раскрыты, руки беспомощно взметнулись, будто пытаясь оттолкнуть невидимую угрозу. И тогда дверь распахнулась. В проеме стоял Джинхо, капитан баскетбольной команды, с окровавленным лицом и безумными, налитыми кровью глазами. Его футболка была разорвана, а изо рта доносилось хриплое рычание. Он не был похож на себя. Он был похож на... зверя. На что-то, что видел Феликс в дешевых фильмах ужасов. Начался настоящий ад. Класс превратился в клокочущий водоворот ужаса. Джинхо двигался с нечеловеческой резкостью — едва уловимый миг, и вот он уже наваливается на девочку, сбивая её с ног. Та ударяется головой о парту, вскрикивает, пытается отползти, но он прижимает её коленом, а пальцы впиваются в плечи с такой силой, что ткань формы трещит. Крики сливаются в единый, оглушающий вопль. Кто‑то зовёт на помощь, кто‑то рыдает, кто‑то бестолково мечется между рядами, натыкаясь на мебель. Пронзительный визг девочки режет слух, будто стекло по металлу. Феликс, несмотря на парализующий страх, бросается вперёд. Он хватает Джинхо за плечо, пытается оттащить, но мышцы под пальцами твёрдые, как камень. Нечеловеческая, звериная сила сковала тело Джинхо, превратила его в живую машину разрушения. Феликс вцепляется крепче, пытается развернуть — но это всё равно что пытаться сдвинуть бетонную плиту. Рядом ещё двое парней хватают Джинхо за руки, тянут назад изо всех сил — мышцы напряжены, лица искажены от усилия. Один упирается ногой в спинку опрокинутой парты, второй наваливается всем телом, но... Джинхо даже не шатается. Он будто сделан из железа — не сгибается, не поддаётся, стоит как вкопанный, словно его корни вросли в бетонный пол. Его плечи не дрогнут, спина остаётся прямой, а руки — те самые руки, что только что сжимали девочку, — будто выкованы из стали. — Тяни! — хрипит один из парней, голос срывается от напряжения. Они дёргают снова, рывок за рывком, но результат тот же: ноль. Джинхо не двигается. Только голова медленно поворачивается — и в этом движении нет ничего человеческого. Механическое, расчётливое, как у заводного монстра. Один из парней, пытавшийся разжать пальцы Джинхо, вскрикивает, а потом — вспышка боли, Феликс резко дернулся, чувствуя, как зубы Джинхо прокусывают его кожу: хруст, влажный треск кожи, короткий, задушенный стон - боль пронзила его, и он инстинктивно отдернул руку, прижимая ладонь к ране. Вокруг поднялся шум, и остальные парни замерли, оценивая ситуацию. — Что за чертовщина? — вырвалось у одного из них, когда он увидел, как кровь начинает сочиться из раны Феликса, и парень отшатывается, между пальцев проступает алая струйка, капает на пол с тихим, отвратительным шлёп-шлёп. Запах крови наполняет комнату — густой, железистый, сладковато‑металлический. Он пропитывает воздух, оседает на языке, заставляет желудок сжиматься. Кто‑то из девочек, не выдержав, вскрикивает и зажимает рот рукой, её глаза закатываются, и она начинает медленно оседать на пол. — Он его укусил! — Кровь!.. — Что делать?! Феликс тяжело дышит, прижимая ладонь к ране. В глазах темнеет от боли и адреналина, но он заставляет себя сосредоточиться. Нельзя падать. Нельзя показывать слабость. Он поднимает взгляд на Джинхо — и в этот момент их глаза встречаются, в глубине этих пустых, стеклянных зрачков Феликс видит что‑то знакомое. Не человека — нет, но что‑то, что когда‑то было человеком. А Джинхо... он даже не смотрит на раненого. Его глаза — пустые, стеклянные — устремлены куда‑то сквозь реальность. Он снова наклоняется к девочке, и та, захлёбываясь слезами, пытается оттолкнуть его, но силы неравны. Тишину разрывает новый звук — громкий, металлический скрежет. Это кто‑то из учеников, в отчаянии, хватает стул и замахивается, целясь в спину Джинхо. На какое-то мгновение это сработало, парень из волейбольной команды отключился, и класс погрузился в тишину. — Отойдите! — вдруг раздается чей‑то громкий голос. Все оборачиваются и видят, в дверях стоит один из учителей — в разорванной рубашке, с царапинами на лице, но с твёрдым, решительным взглядом. В руках он держит тяжёлый пожарный топор. — Отойдите от него! — повторяет он, шагнув вперёд. Парни, не сговариваясь, расступаются. Феликс отступает на шаг, всё ещё прижимая руку к ране. Кровь продолжает сочиться, но он не чувствует холода — только жар, который растекается по телу, смешиваясь с гневом и страхом. Учитель поднимает топор. — Последний раз говорю: отойди от них. Тишина. Только дыхание Феликса, шум крови в ушах и далёкий, едва уловимый гул сирены за окном.

«...»

Феликс резко распахнул глаза. В первое мгновение он не понимал, где находится. В ушах ещё стоял пронзительный визг, перед глазами — искажённое лицо Джинхо, запах крови будто пропитал лёгкие. Он судорожно втянул воздух, ощущая, как липкий пот холодит кожу. Это сон. Всего лишь сон. Он приподнялся на локте, оглядываясь. Помещение — просторное, с высокими потолками и рядами пустых окон, за которыми чернела ночная тьма. Где‑то вдали монотонно гудели трубы, раздавались приглушённые шаги. Знакомый гул этого места — не дома, не школы, а убежища. Нет, это не то убежище, это даже не община – это любительский круг людей под псевдонимом: «Давай держаться вместе». Феликс имел компанию из трех человек. Эти люди были совершенно ему не знакомы: женщина лет сорока, выглядела намного моложе своих лет, в потрепанной одежде и с набитым рюкзаком, вежливо разговаривала со своим сыном, которому недавно исполнилось восемнадцать. Чуть старше Феликса, всего лишь. Возраст не имел для Феликса никакую ценность в таком мире. Третий человек повстречался ему в торговом центре, когда Феликс проводил очередную вылазку в надежде найти что-то для пропитания. Он сидел на полу, прислонившись к стенке явно не поспать присел и Феликс наставил на него биту со словами: — Резать надо вдоль, а не поперек, — безразлично и грубо ответил парень косо смотря из под козырька кепки. С тех самых пор Феликс не по своей воле «набрал» команду для «путешествий». Прошёл месяц с того дня, когда всё рухнуло. Когда обычные уроки превратились в ад, когда одноклассники стали либо жертвами, либо... чем‑то иным. Первые несколько недель были агонией, Феликс не знал, что страшнее: зомби – «зараженные» , как он стал их про себя называть, – или живые люди. Но, как ни странно, не все живые люди сошли с ума. Когда Феликс впервые понял, что мир больше не играет по прежним правилам, он провёл ладонью по лицу, стирая остатки липкого кошмара. Тело ещё помнило напряжение сна — мышцы дрожали, пальцы сжимались, будто пытаясь удержать что‑то неуловимое. Но сейчас он был здесь. В безопасности. Относительно. За этот месяц он научился: прятаться, не доверять тишине, слышать нюансы и двигаться бесшумно. Прятаться стало его навязчивой идеей. Он больше не мог спать спокойно. Каждый шорох, каждый скрежет заставлял его вскакивать, сердце колотилось в горле. Еще страшнее, когда он слышал тишину, – которая не заканчивалась ничем хорошим. Он спал в старых, заброшенных машинах, под кучами мусора, в вентиляционных шахтах полуразрушенных зданий. Он обнаружил, что зомби реагируют на звук и, кажется, на резкие движения, но плохо видят в темноте и игнорируют неподвижные объекты. Поэтому Феликс научился замирать, как камень, когда чувствовал их приближение. Его одежда, когда-то аккуратная школьная форма, превратилась в грязные лохмотья, но это было хорошо – теперь он мог сливаться с окружающей разрухой. Позже, конечно же, он поменял ее на новые вещи из магазина. Его тело было покрыто ссадинами и синяками, а грязные волосы скрывали бледное, осунувшееся лицо. Оценивать ресурсы — сколько воды осталось, где можно найти еду, какие коридоры безопасны, а какие ведут в ловушку. У Феликса была хорошая интуиции, и он ее придерживался. И самое главное – он не доверял никому. Эта истина врезалась в него острыми осколками. Один раз он увидел группу подростков, которые избивали старика за буханку хлеба. Другой раз он чуть не попал в ловушку, когда «выжившие» притворились дружелюбными, а на самом деле собирались ограбить его. В его памяти застряло, как Джинхо, бывший одноклассник, превратился в монстра на его глазах. Если даже близкие люди так легко менялись, чего ждать от незнакомцев? Он избегал любых контактов, прятался при виде дыма от костров – признака живых. Одиночество было не просто состоянием; оно было его броней, его единственной надеждой на выживание, пока не повстречал этих людей, которые были с ним так долго. Он больше не был тем робким школьником, который в ужасе вцеплялся в парту и был посмешищем для всей школы. Теперь он знал, как забаррикадировать дверь, как найти укрытие в лабиринте коридоров, как отличить обычного бродягу от того, кто уже... изменился. Феликс медленно поднялся, подошёл к окну. Стекло было мутным, покрытым разводами, но сквозь него пробивался тусклый свет далёких фонарей. Город за пределами убежища молчал — ни огней, ни голосов, только тени, скользящие между заброшенных зданий. Он коснулся шрама на предплечье — след от укуса того парня, Джинхо. Рана давно зажила, но память осталась. Как и другие шрамы — невидимые, но куда более глубокие. Где‑то в недрах здания раздался глухой удар. Феликс замер, прислушиваясь. Шаги? Голоса? Нет, просто ветер, гуляющий по пустым залам. Он выдохнул, провёл рукой по волосам. — Это просто сон, — повторил он про себя. Но знал: если бы не умение просыпаться, если бы не навыки, приобретённые за этот месяц, — однажды сон мог бы стать реальностью. И тогда проснуться уже не получилось бы.