Второй шанс для сердца

Запах лилий преследовал Пенелопу с той самой минуты, как она переступила порог церкви. Он был густым, почти удушливым, смешиваясь с тяжёлым ароматом воска, прохладой древнего камня и сыростью, навсегда въевшейся в стены старого храма. Всё вокруг казалось до боли знакомым: разноцветные лучи, падавшие сквозь высокие витражи, длинный проход между рядами скамей, мерцание десятков свечей, алтарь, у которого несколько дней назад должна была начаться её новая жизнь. Изменилось лишь одно — смысл происходящего. Те самые белые лилии, которые ещё совсем недавно предназначались для свадебного убранства, теперь окружали гроб Колина, и эта жестокая насмешка судьбы казалась настолько нелепой, что разум отказывался принимать её всерьёз. Она стояла неподвижно, крепко сцепив руки перед собой, и не сводила взгляда с тёмного полированного дерева. Мысль о том, что именно здесь, на этом самом месте, они должны были произнести брачные клятвы, не давала ей покоя. Ещё несколько дней назад она медленно шла по этому проходу, волнуясь сильнее, чем когда-либо прежде, чувствуя, как сердце гулко бьётся в груди, а солнечный свет, пробиваясь сквозь витражи, ложится на белоснежный подол её платья. Тогда будущее, несмотря на все тревоги и недосказанность между ними, казалось почти осязаемым. Оно существовало, манило её вперёд, обещало долгую совместную жизнь, наполненную радостями, ссорами, примирениями, детьми и теми тихими счастливыми днями, о которых не принято говорить вслух. Теперь же всё это исчезло с такой нелепой, почти чудовищной внезапностью, что сама память отказывалась подчиняться действительности. Воспоминания о свадьбе и сегодняшний день накладывались друг на друга, словно две несовместимые картины, превращая происходящее в какой-то дурной сон, который никак не желал заканчиваться. Вокруг неё тихо переговаривались люди. Одни молились, другие украдкой вытирали слёзы, третьи с искренним состраданием смотрели на молодую женщину в траурном платье, которой судьба отвела роль вдовы, так и не позволив стать женой. Священник размеренно говорил о милости Господа, о бренности человеческой жизни и о надежде, которую вера дарит даже в самые тёмные времена. Пенелопа слышала его голос, различала каждое слово и без труда понимала смысл проповеди, однако эти слова разбивались о пустоту, поселившуюся внутри неё. Они не приносили утешения, потому что утешить её сейчас не могло ничто. Казалось, сама способность чувствовать постепенно покидала её, оставляя после себя лишь холодное оцепенение, в котором не было ни слёз, ни крика, ни даже настоящей боли — только бесконечная усталость, слишком глубокая, чтобы выразить её человеческими словами. И всё же где-то в самой потаённой части сознания продолжало жить упрямое отрицание. Оно не было осознанным; скорее напоминало инстинкт, отчаянно сопротивляющийся реальности. Пенелопа снова и снова ловила себя на нелепой мысли, что всё происходящее вот-вот окажется страшной ошибкой. Что двери церкви неожиданно распахнутся, кто-нибудь смущённо объяснит произошедшее недоразумением, а Колин войдёт внутрь — слегка растрёпанный, виновато улыбающийся и бесконечно живой. Эта надежда была настолько абсурдной, что ей самой становилось стыдно за неё, однако отказаться от неё означало признать правду окончательно. Пока она продолжала смотреть на гроб, не позволяя себе представить лежащего внутри Колина, смерть оставалась чем-то далёким, почти невозможным. Стоило же мысленно провести эту страшную границу — и рушилось всё, что ещё удерживало её на ногах. Перемена наступила неожиданно и пришла не от собственных мыслей, а от случайно услышанных слов. Где-то позади пожилая женщина, тяжело вздохнув, негромко произнесла, что такова, должно быть, Божья воля и человеческая судьба. Фраза была сказана без злобы, даже с искренним сочувствием, но именно она заставила Пенелопу впервые за все эти дни почувствовать не пустоту, а глухое, почти болезненное возмущение. Она медленно обвела взглядом людей, заполнивших церковь, и вдруг с поразительной ясностью поняла, насколько легко окружающим искать объяснения чужому горю: Судьба. Провидение. Божий замысел. Какими простыми казались эти слова тем, кому не пришлось в одно мгновение потерять человека, рядом с которым они собирались прожить всю жизнь. Они звучали красиво, почти благочестиво, но не могли ответить на главный вопрос, который неотступно преследовал её с того самого дня: почему? Почему именно сейчас, когда счастье наконец оказалось так близко? Почему один случайный укус оказался сильнее всех надежд, обещаний и планов, которые они строили долгие годы? Она почувствовала, как пальцы непроизвольно сжались под чёрными перчатками, и едва слышно, почти беззвучно прошептала одно-единственное слово: — Нет. Это тихое возражение не было обращено ни к священнику, ни к прихожанам, ни даже к Богу. Оно было обращено к самой несправедливости, разрушившей её жизнь. Впервые за всё время Пенелопа позволила себе признать, что злится. Не на Колина, не на ту несчастную пчелу и даже не на судьбу как таковую. Она злилась на мир, в котором счастье могло исчезнуть быстрее, чем человек успевал осознать, что наконец обрёл его. Но гнев оказался недолговечным. Он вспыхнул лишь затем, чтобы почти сразу раствориться в том же бездонном оцепенении, из которого ненадолго сумел её вырвать. Когда служба подошла к концу и несколько мужчин осторожно закрыли крышку гроба, под высокими сводами церкви прокатился негромкий, глухой стук дерева. Этот звук прозвучал удивительно буднично, почти обыденно, однако именно он оказался окончательнее любых молитв и прощальных речей. В тот миг Пенелопа с пугающей ясностью осознала, что больше не ждёт чуда. Колин не войдёт в церковь с виноватой улыбкой, не возьмёт её за руку, не назовёт по имени. Не будет свадьбы, не будет общего дома, не будет долгих лет, которые они мысленно проживали уже сотни раз. Будущее, ещё недавно казавшееся бесконечным, закончилось прежде, чем успело начаться. Когда люди начали расходиться, многие подходили к ней с искренними словами сочувствия, осторожно касались её руки, желали сил пережить утрату. Пенелопа отвечала каждому одинаково спокойно, благодарила, склоняла голову, произносила необходимые слова, словно всю жизнь готовилась именно к этому разговору. Никто не мог заметить, что всё это время отвечала не она, а лишь привычка соблюдать приличия, воспитанная годами. Настоящая Пенелопа осталась далеко позади — в тот самый миг, когда, не успев дойти до алтаря, увидела, как Колин, ещё секунду назад живой, беспомощно оседает на холодный каменный пол. С той минуты её собственная жизнь словно разделилась надвое, и женщина, покидавшая церковь после похорон, уже почти не была той Пенелопой Фезерингтон, которая совсем недавно мечтала стать его женой.