Иные

«Когда боги отворачиваются от мира, тьма приходит не со стуком —

она просачивается сквозь щели в дверях, сквозь трещины в душах.

И первыми её чувствуют те, кто ещё не разучился бояться».

Из проповедей странствующего монаха Кёнсу

***

      Тон стоял во дворе дома старейшины, ожидая порки в наказание. Палящее солнце склонилось и день стал тянутся к закату. Наступило время ужина, из разных мест деревни вовсю доносились запахи жареной соевой пасты и печёной рыбы.       Пока он втягивал ноздрями эти ароматы, терпя щемящую и жгучую боль в животе, во дворе собрались деревенские дети. Прибежали посмотреть на наказание.       Тон стоял на коленях на грубых досках, руки были вытянуты вперёд, а на ладонях лежали два тяжёлых камня. Спина затекла так, что каждый вдох отдавался тупой болью между лопаток и в пояснице. Камни давили на запястья, руки дрожали от напряжения. Но уронить их было нельзя, старейшина велел простоять до темноты и, если Тон не выдержит, порка будет вдвое суровей. — Ха! Смотрите, он весь красный! — пропищал младший из мальчишек, тыча в Тона грязным пальцем. — А что он сделал? — спросила девочка постарше. — Украл рисовые лепёшки у торговца Нук! Целых три штуки! — с важностью ответил другой мальчик. — Старейшина Чанёль сказал, что воры должны знать своё место.       Тон сжал зубы. Он не украл, а взял. Взял для младшей сестрёнки, которая второй день не ела ничего, кроме жидкой каши. Взял, потому что отец снова пропил всё, что заработал на поле, а мать слегла с лихорадкой. Но какая разница? Старейшина не стал слушать объяснений. «Законы есть законы», — сказал он. И Тон знал, эти законы суровы к тем, кто беден.       Дети постояли ещё немного, покривлялись, покидали в Тона мелкими камешками, не больно, просто потому что могли, и разбежались по домам.       Вскоре из-за соломенных крыш потянулись тонкие струйки дыма. Где-то заржала лошадь. Залаяла собака. Воздух наполнили обычные звуки вечереющей деревни, которая жила своей размеренной жизнью на краю света, где не было ничего, кроме рисовых полей, покосившихся хижин и вечного страха перед неурожаем.       Солнце коснулось края гор. Небо окрасилось в медный цвет, потом в багровый. Тон смотрел, как тени становятся длиннее, как свет уходит из мира, уступая место ночи. Ещё немного потерпеть, и его отпустят. Ещё немного, и можно будет вернуться домой, растереть онемевшие руки, съесть остатки холодной каши.       Но что-то было не так.       Тон не сразу понял, что именно. Просто почувствовал… Странное, липкое ощущение, будто воздух стал плотнее. Тяжелее.       Собаки, которые ещё минуту назад лаяли на что-то в соседнем дворе, внезапно умолкли. Лошадь старейшины забилась в стойле и испуганно зафыркала. Птицы, гнездившиеся под крышами, замерли.       Тишина… Неправильная, мёртвая тишина, какой не бывает в живой деревне.       Тон медленно повернул голову, насколько позволяла затёкшая шея. И увидел. На западе. Там, где солнце должно было спокойно уходить за горы, небо было… Нет не тёмным, как бывает перед грозой, а черным. Непроглядно чёрным, словно кто-то разлил по нему чернила. И чернота эта медленно ползла к деревне.       Сердце Тона стукнуло так сильно, что камни чуть не выпали из рук.       Нет. Только не это.       Он слышал истории. Все слышали. Старики рассказывали шёпотом, когда думали, что дети спят. О чёрном тумане. О тех, кто приходит в нём. О юношах, которых забирают и которые больше никогда не возвращаются.       Иные. — Эй! — крикнул Тон и голос его сорвался на писк. — Эй, там кто-нибудь есть?       Никто не ответил. Деревня словно вымерла. Но Тон знал, что люди там, в домах, за закрытыми дверями. Готовят ужин. Укладывают детей спать. Не видят, что надвигается с запада. — СТАРЕЙШИНА! — заорал Тон во весь голос, забыв про наказание, про камни, про всё. — СТАРЕЙШИНА ЧАНЁЛЬ!       Дверь дома распахнулась. На пороге показался сухой, жилистый старик с лицом, изрезанным морщинами. Он хмуро глянул на Тона. — Ты что орёшь, щенок? Руки устали держать? Так я тебе ещё… — Туман! — перебил его Тон, и на этот раз в голосе его был такой неподдельный ужас, что старейшина замолчал на полуслове. — Чёрный туман! Там!       Старейшина резко обернулся. Посмотрел туда, куда указывал Тон. И застыл. Несколько мгновений он просто стоял, глядя на надвигающуюся тьму. Потом его лицо, и без того бледное, стало цвета первого снега. Губы зашевелились, но звука не последовало. Только хрип.       А потом он сорвался с места. — ИНЫЕ! — заревел старейшина таким голосом, что у Тона заложило уши. — ИНЫЕ ИДУТ! ПРЯЧЬТЕСЬ! ВСЕ ПРЯЧЬТЕСЬ!       Деревня всполошилась. Двери домов распахивались одна за другой. Люди высыпали во дворы. Кто-то с детьми на руках, кто-то с узлами наспех собранных вещей. Крики, плач, топот ног. Хаос. — В подвалы! — орала какая-то женщина. — Дети, за мной, быстро! — Бежать надо! В лес! — кричал мужской голос. — От них не убежать! — отвечал ему кто-то.       Тон рухнул на четвереньки, уронив камни. Руки не слушались, пальцы свело судорогой. Он попытался встать, но ноги подкосились, слишком долго стоял на коленях. Упал. Попробовал снова. Вокруг него метались люди. Кто-то наступил ему на руку, даже не заметив. Кто-то споткнулся о его тело. Никто не остановился, не помог подняться. У всех были свои дети, свои семьи. — Сонам! — услышал Тон крик матери. — Сонам, где ты?!       Брат. Его старший брат. Тону было тринадцать, Сонаму — девятнадцать. Крепкий, сильный. Первый красавец на деревне.       Тон рванулся к дому, наконец заставив ноги работать. Пробежал несколько шагов и замер.       Туман уже был здесь. Он скользил по деревне, окутывая дома, столбы, деревья. В обычном тумане нет направления. Этот двигался, полз, будто знал, куда. Будто видел.       И в нём были фигуры.       Высокие. Очень высокие, выше любого человека, которого Тон когда-либо видел. Они шли медленно, неторопливо, и туман расступался перед ними, как занавес. Тон не мог разглядеть лиц, слишком темно, слишком далеко, но силуэты были неправильными. Вытянутыми. С огромными отростками на головах. «Рога…»       Один из силуэтов повернул голову. Два светящихся пятна во тьме сверкнули. Глаза. Нечеловеческие глаза. Тон был уверен, что они смотрели прямо на него.       Ноги подкосились снова. Тон упал на колени прямо в грязь, и вдруг, отчего-то подумал, что оставил дома недоеденную кашу. Мозг цеплялся за любую мелочь, лишь бы не смотреть на приближающуюся фигуру. — ТОН! — Чья-то рука схватила его за шиворот, рванула назад. — Беги, дурень!       Сонам. Брат вытащил его из ступора и поволок к ближайшему дому. — Сонам, я… — Молчи! — Брат втолкнул его в узкую щель между двумя домами. — Сиди здесь и не высовывайся! Слышишь?! Что бы ни случилось! — А ты?! — Я отвлеку их! — Нет! — Тон попытался схватить брата за руку, но тот уже отпрянул. — Брат, не надо! Они же…       Но Сонам уже бежал. Бежал в противоположную сторону от укрытия, крича что-то, размахивая руками. Привлекая внимание.       Фигура в тумане остановилась. Повернулась. И двинулась за ним. — Нет, — прошептал Тон, прижимаясь спиной к холодной стене дома. — Нет, нет, нет…       Он видел, как брата настигли. Видел, как одна из фигур протянула руку, длинную, с острыми когтями на концах пальцев, и схватила Сонама за плечо. Брат попытался вырваться, ударил Иного в грудь. Иной даже не дрогнул. Просто поднял Сонама в воздух одной рукой, словно тот ничего не весил.       Сонам кричал. Бился. Но крик становился всё слабее, слабее. А потом другой Иной сделал что-то, и Сонам обмяк. И фигура, перекинув его через плечо, направила своего коня в туман.       Тон смотрел. Не мог отвести глаз. Хотел закричать, броситься следом, но тело превратилось в камень. Иные двигались по деревне, как охотники, загоняющие добычу. Они не ломали двери, не поджигали дома. Просто ловили юношей. Одного за другим. А потом они развернулись и ушли. Туман поплыл следом за ними, утягивая пленников в свою чёрную пасть.       Крики стихли. Тишина вернулась. Но это была другая тишина. Мёртвая.       Тон всё ещё сидел в щели между домами, когда начало светать. Он не плакал. Просто смотрел туда, где в тумане растворился его брат. А с ним еще пять молодых мужчин из маленькой деревни, где каждая пара рук была на счету.

◇◇◇

Тэджон.

Двадцать лет спустя.

      В таверне «Зелёный бамбук», единственной в Тэджоне, где подавали приличное вино, по вечерам собиралась обычная публика. Мужчины в грязных дорожных одеждах, торговцы в шёлковых халатах и иногда — женщины, что забивались в дальний угол, и наблюдали за мужьями. Они ожидали, когда те достаточно напьются, чтобы оттащить бедолаг домой.       Так было и сегодня. Небольшой зал с низким, черным от копоти потолком был забит до отказа. Сквозь узкие окна пробивались солнечные лучи, бессильно вязнувшие в сизом мареве кухонного чада. Из-за этой вечной полутьмы на столах даже днём плакали воском дешевые свечи, освещая щербатые миски с тушеными овощами и жилистым мясом дичи. — Говорю вам… они придут… — Опять надрался, — буркнул сквозь густые усы хозяин «Бамбука», господин Ли и брезгливо покосился на пьянчужку Тона. — Брось, Ли. Пусть брешет, — хохотнул мельник Чен, утирая густую пену с губ широкой ладонью. — Всё веселее. — Я десять лет как сюда переехал, — буркнул Ли, ожесточённо натирая глиняную кружку. — А этот только языком чесать горазд! Платить чем будет? Сказками? — Да оставь в покое блаженного, — мельник кинул на стойку грубый мешочек. Тот глухо звякнул о дерево. — На. Налей ему ещё… Давай, Тон! Не томи. Что там за твари в твоей голове на этот раз?       Тон поднял замыленный взгляд. Увидев перед собой графин, он криво улыбнулся. — Это… то, что нужно, — прохрипел он.       Его руки так дрожали, что горлышко графина звонко забилось о край кружки. Он не с первого раза попал в цель, пролив несколько капель на липкое дерево стойки. А выпив, замер, уставившись в мутную глубину вина, словно боялся поднять глаза на слушателей. — …Ни единого звука, — продолжил он после долгой паузы. — Вот совсем. Как будто мир издох. А потом этот туман… чёрный, как дёготь. И они…       Он судорожно сглотнул и потянулся за добавкой. — Богам известно, кто это. Нелюди. Точно нелюди. — Байки, — фыркнул мужик справа, рослый, с тяжелыми мозолистыми ладонями каменщика. — Обычные бандиты. А туман и рога люди сами выдумывают, чтобы страха нагнать. — Бандиты не забирают людей живьём, — возразил старик сидящий в углу. — Разбойникам нужно золото, еда, бабы. Зачем им молодые парни? — Может в рабство волокут? — буркнул каменщик. — На юге всегда на рабов спрос был. — Рабов продают семьями, с детьми! Это точно другое! — Это Иные… Я двадцать лет назад видел их! — Тон внезапно вскинулся, грудь его тяжело вздымалась, а голос перешел в надрывный визг. — Здесь, в Тэджоне! Они брата моего… забрали! Брата… Сонама моего… Сонама…       Он хотел сказать что-то еще, но силы разом покинули его. Тон рухнул лицом на стойку и мгновенно захрапел. — Двадцать лет… — хмыкнул каменщик, качая головой. — А больше не приходили! Скажешь ждут, пока какой-то определенный младенец подрастет? Кроме Тона их больше никто не видел. Значит брехня! — Мой отец видел, — вдруг сказал молодой охотник. — Где? — В Улоне. Семнадцать лет назад, —парень нахмурился, разглядывая дно своей чаши. — Мне тогда было пять, но я хорошо помню, о чём шептались старики: туман приходит каждый год, но каждый раз в другие земли. — Ну раз они уже были в Тэджоне, значит нам ничего не грозит, — мельник подмигнул Тону. — Скажи, брат. — Старики говорили, что Иные собирают юношей, как колосья. А сколько по твоему нужно такому «зерну», чтобы налиться силой? — охотник склонил голову, глядя на мельника. — Сколько нужно мальчишке, чтобы стать мужчиной? — Хм! И сколько? — Двадцать лет! — охотник поднял вверх палец с мозолью от тетивы и выразительно потряс им, указывая куда-то в сторону почерневшего потолка.       В таверне повисла тяжёлая тишина. Слышно было только, как трещат свечи и надсадно храпит пьяный Тон. — Что притихли? — неловко хохотнул каменщик. — Нам бояться нечего! Мы для них уже старики! — Он залпом осушил чашу и смачно рыгнул. — А вот на твоём месте, охотник, я бы портки постирал.       Все вокруг разом взорвались смехом, а охотник лишь плотнее сжал губы и отвернулся, бубня себе под нос проклятья.       Молодой кузнец Ким Тэхён сидел недалеко от уснувшего Тона. Ввязываться в спор компании, что возбуждено обсуждала Иных, он не собирался. Набеги, туман… он пришёл сюда не ради таких историй. Лениво опираясь локтём на потёртое дерево стойки, он отпил из своей кружки и зажмурился от удовольствия. Вино было холодным, кисловатым и крепким. То, что надо после восьми часов у огня.       Он вытянул ноги вперёд и повёл плечами, разминая. Спина ныла, руки гудели, в волосах всё ещё чувствовался запах дыма и раскалённого металла. Ему бы поспать. Но, раз в неделю, закончив работу в кузне, он приходил сюда не только, чтобы охладиться после горна и дневного солнечного жара. А встретится с другом, который каждый раз обещал прийти сразу после закрытия лавки, и каждый раз опаздывал. — Тэхён! — дверях таверны стоял Пак Чимин и радостно махал кузнецу рукой.       Невысокий, изящно сложенный, в чистой одежде, он сразу привлёк к себе десятки взглядов. О споре, казалось, все забыли. Конечно! С его лицом, которое женщины Тэджона в шутку называли «ангельским», и улыбкой, от которой таяли сердца половины девушек, иначе и быть не могло. Даже мужики признавали его красоту, столь необычную для этих мест. Тэхён же фыркал каждый раз, когда Чимин начинал разглядывать своё лицо в отражении лезвий выкованных тэхёновской рукой мечей.       Они сдружились с тех самых пор, как в пять лет подрались из-за деревянного меча, а потом вместе сбежали от разъярённого торговца, у которого стащили сладости. И вот уже добрых пятнадцать лет были неразлучны, стояли друг за друга горой и бедокурили тоже вместе. — Ты опоздал, — буркнул обиженно Тэхён, но уголки губ дрогнули, сдерживая улыбку. — Отец заставил пересчитать весь товар. Дважды, — Чимин плюхнулся на стул рядом, и подмигнул дочке трактирщика, «пухлой» Борам, что появилась будто из воздуха как только он вошёл в таверну. — Красавица, мне то же, что и ему.       Девица зарделась и принялась суетиться. — Мне тоже налей. Побольше, Борам, хорошо? Сегодня его черёд платить. — А разве не твой? — Чимин захлопал ресницами, состряпав самое примилое выражение лица.       Но удар нежности «его ресничества», так называл Чимина Тэхён, пришёлся не по тому, кому назначался. За стойкой послышалось тяжелое «ах» и звон бьющейся посуды. Это «разбилось» девичье сердце толстушки Борам, выронившей из рук глиняный графин с вином. — Будь осторожней, красавица. Не порежься, — вздохнул Чимин, глядя на девицу.       Та всплеснула пухлыми ладошками и бросилась прочь.       Парни переглянулись и рассмеялись. Традиционный спор о том, кто платит обычно заканчивавшийся десятиминутной перепалкой, сегодня разрешился куда интереснее.       Хозяин таверны, недолго буравил парней недовольным взглядом, прикидывая с кого из них содрать стоимость разбитого графина, но потом сам принес вино. Чимин, совершенно не смутившись суровости папеньки Борам, налил себе полную кружку и тут же приложился к ней. Поморщился. — Бурда, — резюмировал он, вытирая губы. — Но сойдёт. — Что там у отца? Опять не досчитался лент? — Да, кто его знает! — Ты бы прекращал каждую встречную одаривать, а то так и разориться не долго.       Чимин ответил не сразу. Он долго смотрел в кружку, которую вертел в пальцах, как делал всегда, когда о чём-то переживал. И наконец произнёс: — Мы из-за отца быстрее разоримся! В последние дни он как с ума сошёл. И лавку раньше закрывает, и от поставки на этой неделе отказался. — Чимин наклонился ближе к Тэхёну и прошептал, — Представь, вчера ночью он проверял засовы на окнах. Три раза! Я слышал через стену. — Господин Пак? — Тэхён подался вперёд почти коснувшись уха друга. Светлые волны волос Чимина качнулись от его дыхания. — Может он боится, что за тобой прийдут Иные? — Боги… — Чимин закатил глаза. — Думаешь, я настолько красив, что меня загребут? — Ты и правда не настолько красив, — согласился Тэхён невозмутимо.       Чимин пнул его под столом. — Заткнись. Я точно красивее тебя, — он подмигнул, выглядывающей из-за пошарпанного косяка Борам и очередное «ах» растаяло в воздухе. Они снова громко рассмеялись. — А ты как думаешь, это правда? — тихо спросил Чимин. — Ну про Иных…       Тэхён задумался. Он не верил в сказки пьянчужки Тона. Он и в богов-то верил с натяжкой, в духов — немного, и только когда был пьян. Но Иные… Да, он знал истории. Слышал и о деревнях, потерявших своих сыновей. Знал, что никто не ищет пропавших. Но их Тэджон был крупным, богатым городком. Он лучше защищён, здесь размещен небольшой королевский гарнизон. Однако… Если Иные правда, то могло ли это гарантировать, что туман не придёт сюда? Будут ли их защищать? — Не знаю, — честно признался Тэхён. — Но если это правда. Если они придут… — То что? — То они крепко ошибаются, если думают, что мы просто сдадимся. — Ты что, собираешься драться с ними кузнечным молотом? — Если придётся — да, — Тэхён пожал плечами. — Это глупо. — Защищаться — это правильно. — Просто выжить — это тоже правильно, — тихо сказал Чимин.       Тэхён посмотрел на друга. Тот сверлил взглядом стол, и на его лице было что-то то, чего Тэхён не видел за все годы их дружбы. Настоящая, холодная тень страха. — Чимин, ты чего? — Знаешь, сколько раз отец говорил мне: «Не высовывайся. Не привлекай внимания. Будь незаметным»? Всю жизнь. Но как быть незаметным, когда… — он провёл рукой по лицу, — …когда все на тебя смотрят? Думаешь, ОНИ пройдут мимо? — Чимин… Да брось ты, это всё брехня Тона. Ты же знаешь, — Тэхён хлопнул друга по плечу и крепко прижал к себе. — Ладно. — Чимин поднял взгляд, и его лёгкая улыбка вернулась на место. — Брехня так брехня. Только знай, если тебя вдруг заберут Иные, я не смогу тебя спасти. — А я и не прошу. Да и зачем им меня забирать? Когда, как ты сам сказал, у Тэджона есть ты — «твоё ресничество»? — Ой… Да иди ты в пекло! — Не, брат, мне его и в кузне хватает.       Они громко рассмеялись, разлили по чашкам остатки вина, чокнулись и выпили. День шёл к концу. Хмель слегка кружил головы. Нужно было возвращаться по домам.

◇◇◇

      Тэхён вернулся домой затемно.       Кузница располагалась на самом краю Тэджона, в ремесленном квартале, где воздух даже ночью сохранял привкус дыма и окалины. Дом стоял вплотную к мастерской. Приземистый, потемневший от времени, но крепкий. Отец строил его на совесть, когда привез сюда мать Тэхёна.       Матери не стало пять лет назад. Лихорадка выжгла её за три дня, оставив в доме пустоту, которую ни отец, ни сын так и не смогли заполнить. Остались два сироты: Ким Хангён — человек с руками, покрытыми сеткой белых шрамов от ожогов, и взглядом, тяжелым, как кузнечный пресс. И Тэхён. — Поздно, — буркнул отец, не поднимая глаз от тарелки.       Он ел рис с острой капустой — медленно пережёвывая этот нехитрый ужин на каждом оставшемся в старом рту зубе. — Был с Чимином, — Тэхён стянул через голову пропотевшую рубаху.       Он зачерпнул ковшом воду из кадки и плеснул себе на лицо и шею. Ледяная вода обожгла кожу. Капли стекали по резким скулам и сильной линии подбородка, запутывались в темных, вьющихся от пота волосах, смывая уличную пыль и остатки таверного хмеля. — Обсуждали дела, — добавил он, вытираясь обрывком полотна. — Дела… — отец коротко усмехнулся в бороду. — Это когда ты заливаешь за ворот, а Пак-младший тащит тебя домой, как куль с углем? — Сегодня я не пьян. — Ну, это сегодня.       Тэхён фыркнул, но спорить не стал. Он сел напротив, зачерпнул себе риса прямо из котла и принялся есть, также как отец, катая еду с зуба на зуб.       Ели в полной тишине — это правило когда-то установила мать, и теперь, когда её голос больше не звучал в этих стенах, тишина за столом стала их общим способом помнить о ней.       Но сегодня в этой тишине Тэхёну слышалось что-то еще. Стук собственного сердца и далекий, едва различимый шёпот ветра в трубе кузницы.       Только когда миски опустели, отец откинулся назад и пристально посмотрел на сына. — Сегодня приходили ребята… из «королевских». Пока мечи отбирали, трепались про набег на севере. — Набег? — Да. — Отец достал из-за пояса трубку, сточенный костяной нож и принялся выскребать нагар. — Год прошёл с тех пор, а никого так и не нашли… Да и не пытались. Кому это нужно.       Он обстучал трубку о край стола и стал набивать её табаком. — И что думаешь? — спросил Тэхён.       Отец не ответил, пока не раскурил трубку. — Не хочешь уехать? — вопрос прозвучал слишком неожиданно, и оттого Тэхён вздрогнул. — На юге безопаснее. Там… — Ты хочешь уехать? — перебил его сын. — Я стар…       Отец втянул в себя дым и тут же зашелся в тяжелом, надсадном кашле. Тэхён подскочил, зачерпнул воды и протянул ковш. — Мать не любила, когда ты куришь, — он недовольно сжал губы, глядя на дрожащую руку отца. — Зачем ты её снова достал? Пять лет ведь в сундуке валялась.       Он попытался забрать трубку, но отец неожиданно резким движением перехватил его запястья. Пальцы старика сомкнулись на них, как раскаленные тиски. Несмотря на возраст, Хангён всё еще был сильнее любого в Тэджоне. — Что мне сделает дым? — прохрипел он, не отпуская рук Тэхёна. — Разве он страшнее тумана?       Тэхён замер, чувствуя, как холод пополз вниз по позвоночнику. — Отец… Неужели, ты веришь в эти истории?       Хангён долго молчал, глядя на огонек в трубке. Потом медленно, едва заметно кивнул. — Я видел их, сын. — Что? — Давно. Я тогда еще учеником у мастера Со был. Мы ставили ограду в одной деревушке у подножья гор. И пришли они. Туман… черный, жирный… Я забился под верстак в кузне, смотрел сквозь щели. Они забрали троих. Один был крупным, рослым, на голову выше тебя. А Иной поднял его одной рукой, будто тот пушинка… и всё. Растворились в черноте.       Тэхён слушал, боясь шевельнуться. — Мастер Со потом говорил, что Иные — древние твари. Были здесь задолго до первого короля. Про войну говорил. И про «откуп». — И ты молчал? Все эти годы? — А что толку? — Отец наконец отпустил запястье сына и устало прикрыл глаза. — От правды не сбежать, от неё только спать тяжелее. — Значит, не сбежать, говоришь? — Но ты еще можешь попытаться. Уезжай на юг. У мастера Чве в Кёнджу большая кузница, я списался с ним. Он тебя примет. Тэхён медленно покачал головой. — Я не поеду. — Дурак! — рявкнул отец, ударив ладонью по столу так, что подскочили пустые миски. — А если в этот раз они придут сюда? Если заявятся в Тэджон?! — Пусть так, — Тэхён встал и с хрустом потянулся. — Но это мой дом. Если кто-то придет за мной, пусть попробует меня забрать. У меня тоже есть сильные руки. И молот.       Отец посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, а потом шумно выдохнул, выпуская вместе с дымом остатки гнева. — Упрямый. В мать пошёл.       Тот же взгляд — тёплый, ореховый, но твёрдый, тот самый, которым мать когда-то смотрела на отца, когда говорила «нет» и не отступала. — А я думал, в тебя, — отозвался Тэхён. — Я умнее, — буркнул отец. На мгновение его губы, привыкшие к суровой складке, дрогнули в улыбке.       Тэхён не ответил ничего. Собрал со стола посуду, скинул тарелки в деревянную кадку с водой и направился к своей каморке. Но дойдя, остановился в дверном проеме, сжимая пальцами шершавый косяк. — Отец? — М? — Ты правда видел их? На самом деле?       Хангён молчал. А потом, медленно повернул голову к окну, за которым сгущалась непроглядная, маслянистая ночь, и тяжело вздохнул. — Видел, — наконец уронил он. — И не дай боги тебе их увидеть, сын.       Тэхён зашел в комнату. Лег на циновку, накрывшись тонким, пахнущим пылью и старой шерстью одеялом. Он долго смотрел в потолок, где лунный свет выхватывал из темноты щели в балках и уродливые пятна сырости.       Иные.       Тэхён не знал, верит ли он в них до конца. Не знал, стоит ли бояться того, чего не можешь коснуться рукой. Но он знал точно: если они придут, он не станет прятаться под верстаком.       Потому что бегство — это не про него.

◇◇◇

      Следующий день прошёл так же, как и сотни до него. Тэхён работал у горна с рассвета. Он ковал наконечники стрел — заказ от местной стражи был срочным и крупным. Грохот, изнуряющий жар и едкий запах окалины — его привычный мир, где он знал каждый звук наизусть. Каждый удар молота точен, каждый нагрев выверен. Все потому, что раскалённое железо ошибок не прощает.       В полдень пришёл Чимин. Он принёс рисовые лепёшки, аккуратно завёрнутые в чистую ткань. — От матери. И, она просила передать, чтобы вы зашли на днях. Госпожа Пак затевает рыбный пирог, — ровно и почти без пауз произнёс Чимин, опасливо поглядывая в сторону отца Тэхёна. — Спасибо твоей матери, — так же серьёзно ответил Тэхён, принимая подношение. — Отец, госпожа Пак в гости зовёт.       Хангён не ответил. Он лишь коротко махнул рукой, не оборачиваясь, и ушёл вглубь мастерской, оставляя парней одних. — Как думаешь, придёт? — тихо спросил Чимин. — Вряд ли. Знаешь ведь… он из-за мамы такой. Совсем зачерствел.       Чимин кивнул. Горе семьи Ким в деревне не обсуждали вслух — это было слишком личным. Но то, что после смерти супруги Ким Хангён стал нелюдим, как старый барсук, знали все и обходили его стороной. И только мать Чимина неизменно пыталась вытащить кузнеца на пироги. — Пошли, пожуём, — Тэхён легонько толкнул друга к выходу.       Они устроились прямо у кузницы на обветренных бревнах. — В южном квартале стража удвоилась, — сказал Чимин, отряхивая крошки с колен. — Правитель приказал. Говорят, банда в лесах завелась. — Хм. Завелась… — Тэхён откусил добрую половину лепёшки. — Они фто — мокрифы? От влажнофти завелись?       Чимин даже не улыбнулся. Его взгляд был прикован к горизонту. — А я вот думаю, они не разбойников ждут. Хотят поймать одного из тех… Иных… — Охрана не справится, — Тэхён проглотил кусок, и жадно глотнул воды из кружки, что принес с собой. — Отец вчера рассказал. Он видел, как они приходят… там стены и мечи не помогут. Наша стража первая бросит посты и даст дёру, едва почует холод. Даже если туман будет белым, а не черным.       Чимин тяжело вздохнул, глядя на свои чистые, не знавшие тяжелого труда руки. — Тэхён-а. Я понимаю, что ты храбрый. Но помнишь, что я говорил вчера? Про то, что выжить — это тоже правильно? — Помню. — Так вот. Я был серьёзен. Кузнечный молот — это хорошо, но против них он как соломинка. Давай просто… выживем. Вместе.       Тэхён посмотрел на друга. В глазах Чимина не было привычного озорства, только голая, ничем не прикрытая тревога. — Слушаюсь и повинуюсь, ваше ресничество, — сказал он наконец, и его голос снова стал привычно лёгким. — Приказ «выжить» будет исполнен. — Вот идиот! — буркнул Чимин.       Они рассмеялись, но смех вышел коротким и сухим. Оба почувствовали это — в воздухе что-то изменилось. Ничего конкретного, просто странное давление в висках. Словно перед грозой, когда небо ещё чистое и пронзительно синее, но кожа уже чувствует приближение ненастья. — Ладно, мне пора, — Чимин поднялся и тщательно отряхнул одежду. — Отец велел не задерживаться. Сегодня будем пересчитывать булавки. — Весело. — Ага. Умираю от смеха.       Тэхён проводил друга взглядом, пока тот не скрылся за поворотом. Он посмотрел на небо: солнце медленно клонилось к закату, заливая Тэджон спокойным золотистым светом. Всё выглядело так же, как и каждый вечер до этого.       Он вернулся к наковальне. До темноты он успеет сделать еще десяток наконечников. Работа всегда помогала ему не думать о том, что прячется в тенях.

◇◇◇

      Солнце село, оставив после себя лишь полоску багровой гари на горизонте. Тэхён загасил горн. Убрал инструменты и вымыл руки, соскребая сажу с ладоней. Зашёл в дом, зажёг масляную лампу. Отец всё ещё не вернулся, поэтому он поужинал в одиночестве, глядя в окно на пустеющую улицу.       Ему показалось, что сегодня стемнело слишком рано и быстро. Тэхён нахмурился и отставил чашку в сторону. Стук глины о дерево прозвучал в пустой комнате как удар молота.       Он прислушался. Обычно вечером Тэджон дышал: соседи ругались из-за очередной ерунды, собаки лаяли на зазевавшегося прохожего, лошади в гарнизоне ржали. Сейчас же замер даже ветер. Мёртвая, ватная тишина.       Тэхён подошёл к окну и прижался лбом к стеклу. Небо на западе было чёрным, как дёготь. Ни заката, ни отблеска последних лучей, только темнота, которая превращалась в туман…       Он полз по улицам Тэджона беззвучно, перетекая через плетни и обтекая углы домов. Он не дрожал, не рассеивался от ветра. Туман двигался, словно живое существо, выискивающее добычу.       Откуда-то с улицы донёсся крик. Потом второй, захлёбывающийся. Третий. Ударил набат. Медь пропела и оборвалась на полузвуке, словно язык колокола схватила чья-то костлявая рука.       Его пальцы сами собой сжались в кулаки. Рванул к двери. Распахнул. Выбежал во двор.       Туман был везде. Он заполнял улицы, окутывал дома, поднимался к небу клубящейся чернотой. Тэхён судорожно втянул воздух и закашлялся. Холодный, вязкий, с привкусом металла туман обжёг лёгкие       Схватившись рукой за плетеный забор он сплюнул горечь. Обтёр губы рукавом. Поднял голову и увидел…       Невысокое строение в конце улицы тонуло в чёрной мгле. Дымные щупальца тумана обвивали стены, просачивались сквозь щели в ставнях, ползли к двери — медленно, неотвратимо, будто собака нюхая, выискивая дух добычи внутри. «Чимин», — мысль ударила, как кузнечный молот по наковальне. — Нет… Нет, нет, нет.       Он не помнил, как побежал. Просто ноги сами понесли его вперёд — через двор, через улицу, прямо в гущу тумана. — ЭЙ! — заорал он во весь голос, размахивая руками. — ЭЙ! СЮДА!       Он кричал что-то ещё бессвязное, отчаянное, лишь бы привлечь внимание. Лишь бы туман развернулся, пополз к нему, а не к дому друга.       Темная масса дернулась. Тэхён мог бы поклясться, что видел, как она на мгновение замерла. А потом медленно, будто раздумывая, начала разворачиваться. К нему.       Тэхён остановился посреди улицы. Он дышал тяжело, рвано. Сердце колотилось где-то в горле.       Туман окутал его. Плотный. Холодный. И мир исчез. Тэхён не видел больше ни домов, ни неба, ни земли под ногами. Только чернота, давящая на грудь, забирающаяся в лёгкие. Он стоял, вглядываясь в эту мглу, напрягая слух, вслушивался в тишину. Ничего.       А потом он услышал приближающийся топот. Не обычный стук копыт, а глубокий, булькающий. Словно удары доносились не снаружи, а изнутри, отдаваясь в костях, сливаясь с биением его сердца. Всё тело Тэхёна напряглось, мышцы запели под кожей. — Ну давай, тварь… Иди сюда! — он сжал кулаки сильнее. Ногти впились в ладони. — Покажи мне, кто прячется в тебе!       Туман на мгновение замер. И вдруг его будто распахнуло невидимой рукой, как занавес ярмарочного балагана. Перед Тэхёном появился всадник.       Конь под ним был выше любой лошади, которую Тэхён видел за свою жизнь. Иссиня-чёрная шкура лоснилась, жилы под ней извивались змеями. Длинная, струящаяся грива развевалась, хотя ветра не было. Копыта не касались земли. Животное словно парило над землёй, окутанное дымкой. От коня исходил холод, пробирающий до костей.       Тот, кто сидел в седле был пугающе огромен. Широкие плечи, затянутые в чёрные доспехи, которые казались выкованными не из металла. Они не блестели, не отражали ничего, просто темнота. Длинные ноги в стременах. Руки покоящиеся на луке седла. Осанка — прямая, полная высокомерного спокойствия хищника, который знает: ему ничто здесь не угрожает. Маска скрывала лицо всадника, но не глаза. Они горели холодным, пронзительным светом.       Взгляд Тэхёна скользнул выше.        Рога.       Чёрные, изогнутые назад, массивные и в то же время изящные, они венчали голову всадника величественной короной. Тэхён сглотнул. Это было то, во что он не верил. То, о чём рассказывал Тон. То, от чего отец велел бежать. Это был Иной.       Где-то внутри, в самой глубине груди, что-то оборвалось. Липкий страх холодом пополз вверх по позвоночнику. Руки задрожали. Дыхание сбилось. В голове пульсировало: «беги! прячься! спасайся!»       Но Тэхён не побежал. Он стоял и смотрел прямо в белые светящиеся ямы глаз Иного. Не потому, что он кузнец, всю жизнь работавший с огнём и железом — вещами, которые не прощают слабости. А потому что побежать, значит признать, что ты всего лишь вещь, которую можно забрать. А ещё, потому что там, за стеной тумана — Чимин.        Нижняя губа предательски затряслась, но Тэхён закусил её, удерживая. Он не покажет страха. Нет! Он выпрямил спину. Поднял подбородок выше и выкрикнул: — Ну! Чего ты ждёшь? Давай, попробуй меня сломить.       Рогатый не ответил. Медленно наклонив голову, он, как диковинку, разглядывал человека перед собой.       Тэхён чувствовал этот пронизывающий взгляд. Чувствовал, как что-то менялось в воздухе между ними прямо сейчас. Но не понимал, что останавливает существо перед ним? Почему он бездействует?       Сквозь туман послышался рваный свист. Всадник выпрямился. Медленно поднял руку, и сжал пальцы в кулак.       В этот миг Тэхён почувствовал, как невидимая тяжесть обрушилась на его плечи. Колени подкосились. Он попытался устоять, цепляясь за воздух пальцами, но тело не слушалось. Сопротивлялся — сжал зубы до хруста. По рту расплескался металлический вкус. Но всё было бесполезно.       Тэхён понял: он проиграл. Не потому, что слаб. А потому что против этого не выстоять. Против этого, ни сила, ни упрямство, ни вся ярость мира не помогут.       Он рухнул на колени. Мир поплыл. Белые глаза всадника — последнее, что он видел ясно. — НЕТ! ТЭХЁН! — голос полный ужаса прорезал мглу. «Чимин». Сердце кольнуло.       Тэхён попытался крикнуть: «беги». Но из горла вырвался только сдавленный хрип.        А потом… Тьма накрыла его окончательно. Растворяя в памяти улыбающееся лицо Чимина и отцовское: «Пушинка… и всё».