Тьма озера

15 октября 1996 года. Дом Поттеров Джеймс сидел на кровати, поджав колени к подбородку. За окном ветер раскачивал ветки старого дуба, и их тени, похожие на костлявые пальцы, скребли по обоям с парусниками. Ночник в виде медвежонка светил так слабо, будто сам боялся разогнать темноту по углам. Тьма была живая. Она росла из-под кровати, стекала с карниза для штор, пряталась в глубине открытого шкафа, где чья-то забытая куртка висела безголовым существом. В коридоре раздались шаги. Легкие, быстрые — мамины. — Джеймс Флимонт Поттер, — дверь приоткрылась, и жёлтый свет из коридора распорол комнату ножом. — Я слышала твой всхлип. И стук зубов. Даже наш старый пёс Боунс проснулся, а он глух. Юфимия Поттер вошла, запахивая халат с вышитыми розанами на манжетах. У неё были мягкие руки и очень спокойные глаза — такие, которым веришь даже в три часа ночи. — Не плачу, — соврал Джеймс, вытирая щёку уголком одеяла. В горле стоял колючий комок. — Просто дышать стало… темно. — Темно дышать? Оригинальный диагноз, — она присела на край кровати, и пружины жалобно скрипнули. — Тот же, кстати, что был у твоего отца. В точности тот же. Джеймс замер. — Папа боялся темноты?... Он же… он огромный! И руки у него как лопаты! — Руки как лопаты, рост как у шкафа, а под кровать в возрасте шести лет заглядывал с фонариком в зубах, — Юфимия улыбнулась, но не насмешливо, а грустно и тепло. — Потом однажды его отец, твой дедушка, уехал в Францию на полгода и оставил им с отцом только керосиновую лампу и коробку спичек. И тогда моя свекровь, женщина суровая как скала, придумала одну штуку. Подожди минутку. Она вышла. Джеймс вцепился в одеяло, потому что без маминого тепла комната снова наполнилась шорохами. Но вернулась она быстро — с какой-то маленькой железкой в кулаке. — Закрой глаза. И протяни руку ладошкой вверх. Он послушался. На его детскую ладонь легло нечто шершавое, прохладное, со знакомой ребристой текстурой. — Открывай. Джеймс открыл глаза. На его ладони лежал… выключатель. Не весь, а только его часть — та самая клавиша, которой щёлкают, чтобы загорелся свет. Из белого металла с пластиком, чуть поцарапанная, с двумя маленькими винтиками по бокам. Когда-то она принадлежала настольной лампе, которую дедушка Джеймса привёз из Парижа — с шелковым абажуром, который потом съела моль, но впрочем никто о ней не горевал, хоть и ее основание было выполнено в виде ангела. — Что это? — прошептал мальчик. — Щелкунчик, — торжественно объявила Юфимия. — Это очень важная вещь. Монти всегда возил её в кармане жилетки, даже на собственной свадьбе. Понимаешь, если щёлкнуть им вот так… Она взяла его руку в свою, сжала маленькие пальцы вокруг железки и нажала на рычажок. Щёлк. Звук получился короткий, сухой и очень решительный — как выстрел маленькой пушечки. И в ту же секунду Юфимия щёлкнула настоящим выключателем у двери. Жёлтый бра над кроватью дрогнул и залил всё тёплым светом. — Видишь? — она отпустила его пальцы. — Тьма услышала щелчок и испугалась. Потому что для неё это как… как услышать крик большого орла над полем. Она знает: если у тебя есть Щелкунчик, значит, у тебя есть власть над ней. Щёлк — и тьма отступает. Джеймс смотрел на железку, лежащую на перепачканной какао ладони. Она была обычной. Ржавой с одного бока. Совершенно не волшебной. — Она не работает, если света нет? — спросил он осторожно. — Если лампочка перегорела? — А вот и работает, — мама наклонилась ближе, и от неё пахло сушёной лавандой и старыми книгами. — Щелкунчик работает не от электричества, Джеймс. Он работает от храбрости. Когда ты щёлкаешь им, ты говоришь тьме: «Я здесь, я не сплю, и я знаю, что ты не сильнее меня». Темнота только и ждёт, чтобы маленькие мальчики верили в неё. Перестанешь верить — и она рассыплется. — Прямо здесь? — спросил Джеймс голосом, который пытался не дрожать. — Прямо здесь. Хочешь проверим? Она не попросила его выключить свет. Она ждала. Джеймс глубоко вдохнул, зажал Щелкунчик в кулаке так, что винты впились в кожу, и кивнул. — Выключай. Юфимия щёлкнула настоящим выключателем. Тьма рухнула на комнату мгновенно — тяжёлая, душная, с шёпотом портьер. Сердце Джеймса ухнуло в пятки, и страх уже подкатывал к горлу, как горячая рвота. Но в кулаке лежал холодный металл. Металл, который держал в руке его отец, когда ему было так же страшно. Когда ему было шесть. Когда дедушка был в Индии, а керосиновая лампа коптила, но не спасала. Джеймс вновь нажал на рычажок. Щёлк. Тишина. Где-то внизу, сквозь половицы, донёсся громкий зевок Боунса с первого этажа. И всё. Страх не ушёл сразу. Он сжался, зарычал где-то в углу у шкафа — но стал меньше. Намного меньше. Так фонарик превращает трёхметровую тень в кривую ветку древа за окном. — Я… — прошептал Джеймс. — Кажется, сработало. Юфимия не включала свет. — Конечно, сработало. Ты же Джеймс Поттер. Поттеры не боятся темноты. Они заставляют темноту бояться себя. — А можно… — голос сел. — Можно я положу его под подушку? — Можно. Но лучше положи на тумбочку, рядом с часами. Щелкунчик должен быть на виду, чтобы тьма видела его сразу, как только заглянет в комнату. Пусть знает, с кем имеет дело. Мальчик вытянул руку, стараясь не касаться края кровати, под которым первая секунда всегда самая страшная, и положил железный кусочек выключателя рядом с копилкой в виде свиньи. — Спокойной ночи, мой храбрый мальчик, — мама поцеловала его в лоб. На пороге она обернулась. — И помни: если проснёшься — щелкни один раз. Не надо щёлкать дважды, это уже любопытство. А тьма любопытство любит. Она может заинтересоваться тобой. И прикрыла дверь, оставив узкую полоску света из коридора — словно указующий перст, который говорил: ты не один, мир не кончился за порогом твоей спальни. Джеймс лежал с открытыми глазами и смотрел на тумбочку. Железка не светилась. Не гремела. И всё же — когда тень от шторы снова колыхнулась, он улыбнулся, а не вздрогнул. Протянул руку, коснулся шершавого металла. Джеймс взял щелкунчик в руку и снова нажал на него. Тьма, уже наученная, поджала хвост и забилась под плинтус. Щёлк. За окном ветер на миг затих. Старый дуб замолчал. Щелкунчик остался на тумбочке — поцарапанный, некрасивый, абсолютно волшебный, по мнению семилетки... И кто знает, быть может эта мелочь и правда имеет смысл и свой вес в дальнейшей жизни Поттера?