Тьма озера

Джеймс Поттер ненавидел придорожные забегаловки. Он ненавидел запах жареного масла, который въедался в одежду быстрее, чем Лили успевала сказать «фу». Ненавидел пластиковые стулья, которые липли к мокрым после дождя джинсам. Ненавидел тусклый неоновый свет, под которым все выглядели как умершие два дня назад. Но сейчас, после семнадцати часов за рулём, четырёх часов сна в кресле пассажира и кошмара, который до сих пор пульсировал где-то под черепом, он был готов ненавидеть всё что угодно, лишь бы ему дали горячий кофе и тишину. Забегаловка называлась «У Розмари», и это было худшее название для заведения, которое Джеймс когда-либо слышал. Вывеска скрипела на ветру, изображая засохшую ветку розмарина, которую кто-то счёл уместным дизайнерским решением. Внутри пахло жареным луком, дешёвым кофе и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как старые духи. — Я хочу спать, — пробормотал Джеймс, переступая порог. — Я хочу есть. Я не хочу никого видеть и слышать. И особенно я не хочу вот это вот всё. Он обвёл рукой пространство: пластиковые стулья цвета переспелой вишни, кружевные занавески на окнах, за которыми уже сгущались сумерки, и огромный аквариум с золотой рыбкой, которая плавала по кругу уже, кажется, лет десять. — Ты хотел отпуска, — напомнила Лили, не оборачиваясь. Она уже направилась к стойке, за которой никого не было, только дребезжал старый колокольчик. — Ты сам сказал: «Лили, я хочу в глушь, где нет интернета, где можно не бриться и где никто не знает моего имени». Но мы уже здесь, так что терпи. Тем более через две недели тут местный праздник оленей. Ты так хотел на него попасть! — Я передумал. — Слишком поздно. Джеймс обречённо, по-театральному вздохнул. За стойкой стояла девушка. Она была молодая — лет двадцать пять, не больше. Крашенные в блонд волосы с отросшими темными корнями стянуты в высокий хвост, на футболке надпись «Keep calm and read books», поверх — грязный фартук с пятнами кофе. Увидев вошедших, она сначала улыбнулась дежурной улыбкой уставшего персонала, а потом её глаза расширились. — Боже мой, — выдохнула девушка, вытирая руки о фартук. — Боже мой-боже мой-боже мой. — Доброе утро, — настороженно сказал Джеймс. — Нам бы ключи от дома. Хозяин сказал… — Вы Джеймс Поттер, — перебила девушка таким голосом, будто объявляла о явлении мессии. — Писатель. «Шёпот за стеной». «Стеклянный дождь». «Сердце в чёрной рамке». Я читала всё. Всё! Четыре раза. У меня есть первое издание «Шёпота» с автографом — ну, не с вашим, оно было куплено в магазине, но я храню его в специальном чехле. Я даже знаю, что вы работаете над новым романом, и я готова умереть, лишь бы узнать название. Лили бросила на мужа взгляд, который означал: «Я тебя предупреждала». Джеймс натянул улыбку — ту самую, «писательскую», которую отрепетировал за три года после выхода первой книги. — Приятно познакомиться... — Марлин, — выпалила девушка. — Марлин Маккиннон. Я здесь официантка и по совместительству самая большая ваша фанатка. Вы тут надолго? На неделю? На две? Если что-то понадобится — стиральная машина, продукты, чтобы кто-то погулял с вашей собакой, если она у вас есть, я… — Собаки нет, — мягко сказала Лили. — А ключи? — Да! Да-да-да, — Марлин нырнула под стойку, и оттуда послышался грохот. — Я сейчас, секундочку, мистер Поттер, я просто… о боже, я такая дура, они были вот здесь, нет, это не те, это от нашего склада, а вот….. или нет. Ах да! Они должны быть у мистера Боунса! но он отошел... Ну... в уборную. — Спокойно, — Джеймс почувствовал, как усталость пульсирует в висках. — Никуда не убегаем. Марлин выглядела раздавленной. — Мистер Поттер, можно я… ну, не автограф, я понимаю, вы устали с дороги, но может быть, просто сфотографироваться? Я никому не покажу, честное слово, я просто себе на память. — Конечно, — вздохнул Джеймс и принял позу человека, который фотографируется в придорожной забегаловке в шесть утра после семнадцати часов дороги. Марлин сделала три кадра, потом извинилась и убежала на кухню — видимо, плакать от счастья. Лили толкнула мужа локтем: — Твоя популярность меня когда-нибудь убьёт. — Ты просто завидуешь, — хмыкнул он. — У тебя нет фанатов. — У меня есть ты, и этого достаточно. Джеймс хотел ответить что-нибудь остроумное, но в этот момент из подсобки вышел он. Парень. Он был молод — может, семнадцать, может, девятнадцать, — и выглядел так, будто сошёл с полотен эпохи Возрождения. Белокурые волосы, аккуратно зачёсанные назад, тонкие черты лица, голубые глаза, которые смотрели на мир с лёгкой брезгливостью. На нём была форма уборщика: серые штаны, синяя рубашка с именным бейджиком, и на поясе — потрёпанный плеер марки «Пони». Он тащил ведро с водой и швабру. — Осторожнее, — сказал парень голосом, в котором не было ни капли вежливости, в котором ещё до кучи сквозил финский акцент. — Пол мокрый. Если поскользнётесь и упадёте, я не буду вызывать скорую. У меня перерыв через десять минут. — Рой, — окликнула его Марлин из-за стойки. — Не груби гостям. — Я не грублю, я информирую, — ответил парень и, проходя мимо Джеймса, неловко повернулся с ведром. Вода плеснула через край. Прямо на кроссовки Поттера. — О, — сказал Гилдерой без малейшего сожаления. — Простите. Выглядело это так, будто он произносил слово, которое никогда раньше не использовал, и ему не понравилось, как оно звучит. Джеймс посмотрел на свои промокшие ноги. Потом на парня. Потом снова на ноги. — Да ничего страшного, — выдавил он. — Всё равно джинсы мокрые после дождя. Гилдерой кивнул, словно это было очевидно, и поплыл со своей шваброй дальше, как белокурое приведение, которому плевать на живых. — Кто это? — спросил Джеймс у Марлин, когда парень скрылся в подсобке. — А? Это Рой. Наш уборщик, — вздохнула та. — Финн, который непонятно откуда взялся. Ужасно красивая морда и ужасно дрянной характер. Говорит, что он не для этого мира. Иногда я с ним согласна. Лили хихикнула. — Тебе идёт мокрая обувь, дорогой. — Очень смешно. Джеймс хотел ответить, но в этот момент дверь забегаловки снова открылась, и внутрь ввалились двое. Первый — высокий, с русой шевелюрой, падающей на глаза, и шрамом через левую бровь, которая из-за этого выглядела вечно приподнятой в саркастическом изумлении. Второй — ниже, плотнее, с круглым лицом и быстрыми, почти мышиными движениями. — Ремус, я говорю тебе, нам нужен перкуссионист, — вещал пухлолицый, не глядя по сторонам. — Без ударных наша музыка — просто... ну, просто дерьмо. — Питер, мы играем инди-фолк, — устало ответил второй, стряхивая капли дождя с куртки. — У нас нет денег на ударную установку. — Я не ударную. Я человека. Который умеет бить в кастрюли. Это же почти то же самое. Ремус наконец поднял глаза. Увидел Джеймса. Замер. — Реджи? Джеймс моргнул. — Простите? — Реджи, чёрт возьми! — высокий — Ремус — рванул к нему, схватил за плечи, встряхнул. — Где ты пропадал два года? Мы думали, ты сорвался в очередной запой, а потом твой редактор сказал, что ты живёшь в другом городе с какой-то... — он запнулся, заметил Лили у окна, которая уже подняла бровь с выражением «какой-то кого?» — ...с прекрасной женщиной. И это, видимо, правда. — Меня зовут Джеймс, — аккуратно сказал Поттер, отступая на шаг. — Джеймс Поттер. Ремус и его спутник переглянулись. — Поттер? — переспросил второй, Питер, как понял Джеймс. — Ты сменил фамилию? Или это псевдоним? Реджи, не будь дураком. Мы вместе учились в Ливерпульской консерватории. Ты играл на басу. Плохо играл, кстати. — Я не умею играть на басу, — сказал Джеймс совершенно искренне. — Я пишу книги. И я никогда не был в Ливерпуле. Повисла тишина. Марлин за стойкой прикрыла рот ладонью. Лили встала и направилась к мужу, встала рядом, положила руку ему на поясницу — жест собственнический и защитный одновременно. — Господа — сказала она спокойно, — Приятно познакомиться. Меня зовут Лили. Это действительно Джеймс. Ваш друг, видимо, просто очень похож на него. — Похож? — Питер нервно хохотнул. — Лили, у него та же родинка на шее в трудно видной зоне, и я это знаю потому что по утрам в общаге он любил выгибаться на манер проснувшейся кошки по утрам. Джеймс машинально потрогал кожу ближе к линии роста волос. Пальцы нащупали маленькую выпуклость. — Не может быть, — пробормотал он. — Может, — мрачно сказал Ремус. — Ты исчез, Реджи. Без следа. Мы думали, ты мёртв. А ты пишешь книжки под чужим именем и живёшь с девушкой, которую мы видим впервые. — С женой, — поправила Лили, показав обручальное кольцо. — Тем более. Разрядку внесла Марлин, громко объявив с кассой: — Я всем сделаю кофе за счёт заведения, если вы перестанете сверлить друг друга взглядами. Идёт? — Идёт, — сказал Джеймс и первым двинулся к столику. Они уселись вчетвером — Лили и Джеймс с одной стороны, Питер и Ремус с другой. Заказали кофе, картошку фри и молчание на первые три минуты. — Слушай, — начал Питер, наклонившись вперёд, локти на столе. — Давай проверим. Что ты помнишь о том вечере в Эдинбурге? Мы выступали в подвале, ты выпил три текилы, а потом... — Я не был в Эдинбурге, — перебил Джеймс. — Я вообще не пью текилу. И я не умею играть на басу, хоть убейте. — А на чём ты умеешь? — спросил Ремус. — Ни на чём. Питер и Ремус снова переглянулись. На этот раз — озадаченно, даже тревожно. — Так, — Ремус откинулся на спинку стула. — Либо у тебя амнезия, либо ты двойник, либо... либо наша реальность пошла по пизде. — Или вы ошиблись, — мягко сказала Лили. — Возможно. — согласился Питер. Джеймс глубоко вдохнул. Носом. Ртом. Потом ещё раз. «Это сон, — подумал он. — Это продолжение того кошмара. Сейчас из-под стола вылезет тот мужик с топором и будет кричать про мои книжонки». Но из-под стола никто не вылез. Вместо этого к их столику подошёл третий. Странный мужчина в старомодном твидовом пиджаке, не по погоде, с серебряной брошью в виде осьминога на лацкане. В руках он держал керосиновую лампу — настоящую, с фитилём и стеклянным колпаком, жёлтое пламя внутри плясало как живое. — Вы не замечали? — спросил он без приветствия. — Тени здесь слишком длинные. Даже когда нет солнца. Джеймс уставился на него. — Я… что? — Тени, — мужчина поднёс лампу ближе к Джеймсу, отчего тот невольно отшатнулся. — Они растут. Я наблюдаю за этим городом тридцать лет. Раньше тени были как тени. А теперь они напоминают пальцы. — Он наклонился, и Джеймс заметил, что глаза у него светлые, почти белые, с крошечными зрачками. — Вам стоит быть осторожнее, мистер… — Поттер, — подсказала Лили. — Джеймс Поттер. — Лавгуд, — представился мужчина. — Ксенофилиус Лавгуд. Я здесь живу. Через дорогу. И я знаю, что тьма — это не отсутствие света, мистер Поттер. Тьма — это субстанция. Её можно кормить. Её можно звать. Её можно… приручать? Последнее слово прозвучало как вопрос. — Вы писатель, верно? — продолжил Ксенофилиус, не дожидаясь ответа. — Писатели чувствуют тьму лучше других. У них для этого есть слово. — Какое слово? — спросил Джеймс, сам не зная зачем. — Сюжет, — серьёзно ответил Лавгуд. — Самые тёмные сюжеты пишутся не чернилами. Они пишутся тем, что остаётся между строк. Берегите свои строки, мистер Поттер. И не ходите во тьме. Это опасно, юноша. Он развернулся и ушёл так же внезапно, как и появился. Керосиновая лампа качнулась в его руке, оставляя в воздухе светящийся след. — Частенько он тут зависает, — прокомментировал Ремус, проводив Лавгуда взглядом. — Но оригинал, конечно. Лили наклонилась к Джеймсу и прошептала на ухо: — Я люблю тебя. Но если ты сейчас не возьмёшь ключи, не сядешь в машину и не поедешь в дом, я оставлю тебя здесь с ними навсегда. Джеймс посмотрел на неё. Потом на Ремуса и Питера, которые смотрели на него с надеждой. Потом на Марлин, которая делала селфи в отражении кофемашины. Потом на Гилдероя, который выскользнул из подсобки с чистой шваброй и демонстративно проигнорировал всё это безумие, от чего казалось, что помимо него и Поттеров тут нет адекватных людей. И неохотно кивнул в знак согласия. Он поднялся с места и прошел к туалету, желая встретиться с мистером Боунсом побыстрее. Подойдя к кабинкам, он услышал, как его резко окликнул мужчина, одетый крайне старомодно. На его лице была черная вуаль, а весь он выглядел будто сбежал с похоронной процессии. Но даже так во тьме угадывались достаточно аристократичные черты и платинового оттенка волосы. — Мне очень жаль, но мистер Боунс не смог вас встретить. К сожалению, его прихватило. Но мне нужно передать вам ключи и инструкции как добраться до озера.. — Ладно... — с лёгким недоверием соглашается Джеймс, забирая и ключи, и бумагу с инструкцией — Приятного вам отдыха в моем доме. Я потом заеду вас проведать. Мужчина был странным, не то слово, но главное, что ключи были у Джеймса и тот возвращается к Лили и вручает ей полученные ключи и инструкцию. — Я устал, — сказал он очень тихо. — Я хочу есть. Я хочу спать. А не вот это вот всё. — Значит, едем, — Лили встала, забрала ключи и подтолкнула мужа к выходу. — Всё, пацаны, Реджи отдыхает. Приходите завтра, он запишет вам хоть целый альбом. — Серьёзно? — обрадовался Питер. — Нет, — сказал Джеймс. — Да, — сказала Лили одновременно с ним. Они вышли на улицу. Дождь кончился окончательно, воздух пах солью и мокрыми камнями. Где-то вдалеке, ещё скрытый туманом, стоял дом на острове. Лили села в машину и завела мотор. Джеймс же устроился на пассажирском сиденье поудобнее, вытянув ноги в мокрых кроссовках к бардачку. Лили вела машину аккуратно — обеими руками за руль, чуть подавшись вперёд, как учил её отец: «Дорога не прощает расслабленности, Лили». Он любил её за это. За то, что она всегда была собранной, даже когда хотелось плакать. За то, что её руки не дрожали, даже когда внутри всё дрожало. У него внутри сейчас дрожало всё. Он достал телефон — относительно новый Самсунг С, который Джеймс пользовал редко, потому что тачскрины он ненавидел с той самой минуты, как случайно отправил редактору текст с заменой всех «ё» на матерные слова, ну а ещё это просто был единственный телефон, что ловил в этой глуши сеть. Экран засветился голубоватым светом, и Джеймс прищурился — резко после полумрака машины. Одно новое сообщение от Сириуса. Он открыл его. Сириус Блэк был тем типом редактора, который звонит в три ночи, чтобы сказать, что твоя метафора «пахнет жареными каштанами и предательством» — лучшая вещь, которую он читал за всю свою жизнь. А через час перезванивает и просит её убрать, потому что она «слишком пафосная, Джеймс, ты не Диккенс или Шекспир, очнись». Другом он был таким же: хаотичным, верным, опасным и абсолютно незаменимым. «Поттер. Ты спишь ещё? — гласило сообщение. — Ах да, ты никогда не спишь в машине. Читай. И не говори, что я тебя не предупреждал. Ссылка». Джеймс нажал на ссылку — телефон начал грузить статью долго, сбивчиво, потому что связь в этой дыре была хуже, чем у него с тёщей. Наконец текст загрузился. Заголовок был набран жирным шрифтом: «ТИШИНА В ДОЛИНЕ: ЧТО ПРОИЗОШЛО В ГОРОДЕ, ГДЕ ИСЧЕЗЛИ ВСЕ ВЗРОСЛЫЕ?» Подзаголовок: «Три дня назад население городка Сан-Рей — 112 взрослых и 37 детей — сократилось на 112 человек за одну ночь. Полиция в растерянности. Родственники пропавших требуют ответов». Джеймс сел прямее, машинально поправив очки. Лили покосилась на него, но ничего не сказала — привыкла к тому, что он набрасывается на странные новости, как голодный волк на добычу. Он читал всё: от политических расследований до заметок о кошках, застрявших в деревьях. Для писателя материал был везде. Но это было не то, что он читал обычно. Статья начиналась с эпиграфа — слова шерифа маленького городка в предгорьях Тайнхэма : «Я служу здесь двадцать три года. Я видел пьяные драки, семейные скандалы, одного парня, который пытался ограбить банк на коне. Но чтобы все взрослые исчезли за одну ночь — такого я не видел даже в кино». Дальше шла хронология. 17 сентября, 22:00. Последний раз взрослых видели в баре «У Тома». Местный бармен закрывал заведение, как обычно: в одиннадцать — последний клиент, в половине двенадцатого — он дома. Никаких жалоб, никаких драк, никаких странных людей. Обычный вечер в Сан-Рее. 18 сентября, 07:30. Учительница начальной школы Маргарет Хьюз пришла на работу и не обнаружила ни одного родителя на утренней линейке. Сначала она подумала — проспали. Потом — забастовка. Потом, через час, когда набрала номер своей соседки, которая не брала трубку, зашла в её дом. Пусто. Горячий кофе на столе, остывший ровно настолько, чтобы понять — чашку оставили пару часов назад. Телевизор работал. Кошка сидела на подоконнике. 18 сентября, 09:00. В город прибыл отряд полиции из ближайшего округа. Обнаружено: 37 несовершеннолетних в возрасте от четырёх до шестнадцати лет. Ни одного синяка, ни одного следа насилия. Дети находились в своих домах. Большинство спали. Некоторые проснулись и не могли найти родителей. Один мальчик, девять лет, утверждал, что «ночью мама поцеловала меня и сказала, что уходит ненадолго, но... это было не похоже на неё. Она улыбалась слишком широко». 18 сентября, 14:00. Полиция объявила чрезвычайное положение. Поисковые группы прочесали окрестности в радиусе тридцати километров. Ни одного взрослого. Ни трупов. Ни крови. Ни борьбы. Личные вещи, кошельки, телефоны, ключи от машин остались на месте. 19 сентября, утро. Все 37 детей эвакуированы во временный центр в соседнем городе. Психологи работают с ними круглосуточно. Предварительный диагноз у большинства — острая травма утраты. Но дети не плачут. Они говорят о родителях в прошедшем времени, но очень спокойно. Слишком спокойно. Одна девочка семи лет сказала психологу: «Им было пора. Тьма пришла за ними». Статья заканчивалась абзацем, который заставил Джеймса поёжиться, хотя в машине было тепло и Лили включила печку на полную: «На момент публикации ни одна из версий следствия не получила официального подтверждения. Версии от утечки газа до массового психоза отметаются одна за другой. Местные жители из соседних городов говорят о “старом проклятии” и “легенде о Спящем”, которая, по слухам, связана с этими местами. Полиция призывает не поддаваться панике и не распространять непроверенную информацию. Мы будем следить за развитием событий». Ниже была фотография — полицейское ограждение, желтая лента на ветру, и на заднем плане, за забором, силуэт мальчика, который смотрит прямо в объектив. Его лицо размыто, но глаза видны чётко. Глаза ребёнка, который видел нечто, для чего ещё нет слов. Джеймс отложил телефон и уставился в лобовое стекло. Дорога виляла вдоль берега, слева шумело море, справа поднимались скалы, поросшие чахлым кустарником. — Лили, — сказал он тихо. — Мгм? — она не отводила взгляда от дороги. — Ты читала про тот... Город. Тайнхэм? — Какой? — она на секунду задумалась, потом нахмурилась. — Тот, где взрослые пропали? Сириус тебе скинул? Я просила его не грузить тебя этим до отпуска. У тебя и так кошмары. — Это важно, — он зачем-то понизил голос, хотя вокруг не было ни души. — Там дети. Тридцать семь детей. И все говорят про тьму. — Ты пишешь хоррор, Джеймс. Твоя аудитория говорит про тьму. Это не значит… — Там ещё кое-что, — перебил он её, доставая телефон снова. — Сириус написал второе сообщение. Щас. Он открыл мессенджер. Сириус не умел писать коротко — его сообщения всегда были похожи на монологи в пустоту, с интимной смесью юмора и мрачности. «Это не всё, Поттер. Помнишь парня, который исчез в том же районе за полгода до этого? Ещё летом. Я тебе рассказывал, когда мы бухали у тебя на кухне после сдачи рукописи. Ты ещё сказал: "Блэк, если ты не перестанешь грузить меня криминальными новостями, я напишу книгу про тебя и назову её "Как я перестал бояться и полюбил фейковые новости". Ну так вот. Парня звали Билл Уизли. Ему было двадцать. Он поссорился с родителями из-за того, что хотел бросить колледж и стать музыкантом или что-то такое. Точно уже никто не помнит. Собрал рюкзак и ушёл в ночь. Началась гроза. Через час родители спохватились, побежали искать — нашли его гитару под старым дубом на окраине. Саму гитару. Целую. А рядом — следы, будто кто-то волок тело в лес. Полиция прочёсывала всё в радиусе пяти километров. Ничего. Ни тела, ни крови, ни Билла. Только гитара. И одна странная деталь, которую полиция не разглашала, но я узнал из своих источников (спроси как, не дождёшься). На грифе гитары была надпись, выцарапанная ножом: "Хватит прятаться во тьме. Выходи". А сегодня мне переслали скрин из закрытого полицейского чата — оказывается, в городе с пропавшими взрослыми на подоконнике одной из квартир нашли ту же фразу. Те же слова. Тем же почерком. Джеймс. Я не хочу тебя пугать. Но ты едешь в тот самый район. В восьмидесяти километрах от Сан-Рея. Если начнётся какая-нибудь хрень — сразу звони. Я вылечу первым же рейсом. И не говори, что я параноик. Я редактор. Моя работа — замечать детали и чтобы человек который приносит мне деньги был в конце концов жив вместе со своей женой. P.S. Фотку гитары прикрепил. Посмотри на имя, выцарапанное снизу. Б. Уизли... Почему же он выбрал темноту. Или темнота выбрала его? А может.. хотя ладно. Не буду нагнетать. Вам надо отдохнуть! Особенно тебе, Джеймс. P.P.S. Не показывай Лили. Она меня и так ненавидит за то, что я порчу тебе сон. P.P.P.S. Ладно, покажи. Она всё равно узнает. Она всё всегда узнаёт». Джеймс открыл фотографию — плохое качество, снято, видимо, на телефон в ночном режиме со вспышкой. Старая акустическая гитара с отколотым уголком деки. И на грифе, аккуратными печатными буквами, надпись, которая даже через экран вызывала мурашки. «ХВАТИТ ПРЯТАТЬСЯ ВО ТЬМЕ. ВЫХОДИ» — Лили, — сказал Джеймс, и голос его прозвучал хрипло. — Нам нужно поговорить. — Ты бледнее обычного, — заметила она, не поворачивая головы. — Сириус прислал что-то про тот город? — Да. И ещё кое-что. Он рассказал ей всё. Про Билла Уизли. Про гитару. Про исчезновение взрослых. Про надпись, которая повторилась через полгода в двух разных местах. Про то, что они сейчас в восьмидесяти километрах от места, где всё это произошло. Лили слушала молча. Тишина в машине стала другой — не расслабленной, а напряжённой, как струна перед разрывом. — Джеймс, — сказала она наконец, и голос её был ровным, хотя он знал, что внутри у неё всё горит. — Мы приехали в отпуск. Мы сняли дом на неделю. Я хочу пить кофе по утрам и смотреть на море. Я не хочу расследовать исчезновения взрослых и переписываться с твоим информатором. — Но это не обычное исчезновение, Лили. — Все исчезновения — обычные, пока тебя не коснутся, — отрезала она, и Джеймс вдруг понял, что она не злится. Она боится. — Пожалуйста. Хотя бы эту неделю. Не ищи то, что не просит быть найденным. И не используй это как очередной повод попробовать написать книгу. Ты и так уже достаточно успешно завершил цикл про детектива Оливера Вуда. Он хотел возразить. Собрал слова в голове — про тьму, про детей, про стихотворение из сна («Где и волны бушуют, и безмятежная гладь»), про фонарик в кармане. Но посмотрел на её профиль — на сжатые губы, на рыжие волосы, выбившиеся из пучка, на руки, слишком крепко сжимающие руль — и промолчал. Он набрал Сириусу коротко: «Приезжай побыстрее. Кажется, здесь и правда происходит что-то странное, но я пока не могу ничего больше сказать». И отправил. Телефон пиликнул через секунду: «Уже в пути. Ну, то есть завтра в пути. А сейчас спи, Поттер. И не читай новости на ночь. Или читай. Мне нужен материал для твоего некролога». Джеймс усмехнулся, хотя было не до смеха. Дорога вилась вдоль побережья. Где-то впереди, всё ещё скрытый туманом, стоял Маяк — последняя линия обороны между светом и той самой тьмой, а вдали виднелся дом. Куда они и ехали. И именно сейчас из закусочной выбежал мистер Боунс, держа в руках ключи. Но было уже поздно. Машину было не догнать. Дом на острове Ныряльщика оказался именно таким, каким его описывали на сайте аренды: старый, но ухоженный, с толстыми каменными стенами, деревянными балками под потолком и огромными окнами, выходящими на озеро Колдрон. Генератор на заднем дворе выглядел как монстр из фильмов пятидесятых — ржавый, громоздкий, но работающий. Джеймс возился с ним почти час, прежде чем тот согласился ожить. — Давай же, — бормотал он, дёргая за шнур. — Не подводи. Ты нужен ей больше, чем я. Генератор чихнул, кашлянул облачком сизого дыма и зарокотал ровно, как старый кот, который наконец-то согласился мурлыкать. В доме зажглись лампы — сначала на кухне, потом в гостиной, потом по коридору. Джеймс услышал, как Лили выдохнула — этот выдох был слышен даже через закрытую дверь. Она боялась темноты. Теперь, когда везде горел свет, она могла дышать. Он вошёл в дом, стряхивая с куртки капли вечерней росы. — Готово, — сказал он, хотя она и так видела. — Ты гений, — Лили стояла посреди гостиной, кружась медленно, как ребёнок, и рассматривала стены. Тут было уютно: старый диван с выцветшими подушками, камин, на полках — книги в кожаных переплётах, на стенах — чёрно-белые фотографии рыбаков с прошлого века. Пахло деревом, сушёными травами и чем-то ещё, неуловимым, как прошлое. — Джеймс, посмотри. Это прекрасно. Мы будем здесь жить целую неделю. — Если генератор не сдохнет. — Не сдохнет. Ты же его починил. Он усмехнулся. Лили умела верить в него так, что иногда это пугало. Она видела в нём то, чего он сам в себе не видел — особенно сейчас, после двух лет творческого молчания, после того как слова перестали приходить, как будто кто-то перекрыл кран, и он сидел с пустой кружкой и ждал, когда снова польётся. Они обживались. Лили разобрала сумки и развесила вещи в шкафу — аккуратно, по цветам, как она любила. Джеймс нашёл в ящике кухни штопор и открыл бутылку красного, которую они купили на пароме. Разогрели консервированный суп, нарезали хлеб, съели всё это под звуки старого радио, которое поймало какую-то джазовую станцию. Ближе к вечеру Лили зажгла свечи. Не потому что генератор плохо работал — нет, свет горел везде, как она любила. Просто для уюта. Джеймс сидел в кресле у окна, смотрел на озеро Колдрон — чёрное, гладкое, как зеркало, — и думал о том, как странно, что тьма на воде не пугает его. Может, потому что она не та тьма. Просто вода. Просто ночь. — Джеймс, — Лили подошла сзади и обняла его за плечи. — У меня для тебя кое-что есть. — Если это ещё один сэндвич с тунцом, я счастлив. — Нет. Лучше. Она взяла его за руку и повела по коридору — мимо спальни, мимо ванной, к закрытой двери в конце. Джеймс не обратил внимания на эту комнату раньше, думал, что там чулан или кладовка. Но Лили открыла дверь с торжественным видом фокусника, который вот-вот вытащит кролика из шляпы. — Закрой глаза. — Лили... — Закрой, я сказала. Он закрыл. Услышал, как она щёлкнула выключателем, как внутри комнаты что-то загудело — высоко, тонко, знакомо. Потом она взяла его за подбородок и повернула голову прямо. — Открывай. Джеймс открыл глаза. На столе стояла печатная машинка. Старая, чёрная, с круглыми клавишами и рычажками по бокам — точно такая же, как у его отца в кабинете, как у него самого много лет назад, до того как он пересел на ноутбук с механической клавиатурой. Рядом — стопка белой бумаги. Края стопки были идеально ровными, как будто её только что вынули из пачки. Белая бумага. Чистая. Нетронутая. Джеймс почувствовал, как комната сжалась. Не буквально, конечно. Но воздух стал плотнее, будто в него добавили свинца. Белый лист на столе смотрел на него, и у этого взгляда не было цвета, но была форма. Форма провала. Того самого, в котором он жил уже два года. — Ты... — начал он и запнулся. Горло перехватило. — Ты зачем это? — Я подумала, — Лили говорила быстро, радостно, не замечая, как он побелел, — что тебе может помочь смена обстановки. Знаешь, иногда, чтобы писать, нужно вернуться к истокам. К механике. К тому, что чувствуешь пальцами. А не просто... — Лили. — Голос Джеймса был тихим. Слишком тихим. Но она не услышала. — И я тут заказала одну книгу, — продолжала она, вытаскивая из-за спины тонкую брошюру в синей обложке. — Доктор Снейп. Ты слышал о нём? Он специалист по творческим кризисам. Пишет, что проблема не в отсутствии таланта, а в блоках. Психологических блоках. И он разработал методику, которая помогает... — Лили. — ...распознать эти блоки и разрушить их. И здесь, на островах, есть центр, где он проводит сессии. Всего в часе езды от нашего дома. Я подумала, мы могли бы съездить, ты просто поговоришь с ним, без обязательств, просто... — Лили! Она замолчала. В комнате стало очень тихо. Слышно было только гудение генератора за окном и где-то далеко — крик ночной птицы. Джеймс стоял, глядя на печатную машинку, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, вязкое, злое. Не та тьма, что клубилась в трубпах на дороге. Другая. Та, что живёт в нём самом — страх, стыд, злость на себя за то, что он не может сделать самую простую вещь, которую умеет любой писатель. Написать слово. Просто слово. Но белый лист смотрел на него, и в его белизне была бездна. — Два года, — сказал Джеймс, и голос его дрожал. — Два года, Лили. Ты думаешь, я не пробовал? Ты думаешь, я не ездил к психологам? Не пил эти чёртовы таблетки, которые прописывает каждый второй? Не медитировал? Не плавал в сенсорной депривации? Не писал утром, не писал ночью, не писал вверх ногами? — Я просто хотела помочь, — её голос стал тише. Она отступила на шаг, и этот шаг был как пощёчина. — Ты хочешь, чтобы я пошёл к доктору Снейпу? — он усмехнулся, но смех вышел горьким, как старая корка хлеба. — К чуваку, который написал брошюру за три копейки и назвал её «Как разблокировать гения внутри»? Который, наверное, берёт пятьсот фунтов за сеанс и говорит людям, что их проблема в том, что они недостаточно любят себя? — Он помог многим, — упрямо сказала Лили, но её губы дрожали. — Я читала отзывы. — Отзывы пишут такие же отчаявшиеся люди, которые готовы поверить во что угодно, лишь бы не признать, что талант может кончиться. Знаешь что? Может. Он может просто взять и кончиться. Как бензин в машине. Как спички в коробке. Как... Не знаю что. Но ты должна это понять! Он стоял посреди маленькой комнаты, рядом с печатной машинкой, и не мог выжать из себя ни звука. В карих глазах плескались слезы, которые Джеймс не мог себе позволить выпустить наружу. Какая бы обида не плескалась внутри он держал себя в руках, ибо не ребенок. — Я не поеду к этому твоему Снейпу, — сказал он наконец. — Я не буду писать. Прямо сейчас. Может, никогда. И если тебе это не нравится, то... — Джеймс, — Лили подошла к нему и взяла за руку. — Мне нравишься ты. Не твои книги. Ты. Я просто хочу, чтобы ты перестал мучиться. — Тогда перестань меня лечить! Я здоров! Просто сейчас я не могу этого сделать. И если ты ещё раз скажешь про этого мудака мы уедем обратно в Лондон прямо сейчас! Слова вырвались раньше, чем он подумал. Они повисли в воздухе, острые, как осколки. Лили отпустила его руку. Тишина. Генератор за окном работал ровно, и свет во всём доме горел, но в этой комнате вдруг стало темно. Не физически. Морально. — Я выйду проветрюсь, — сказал Джеймс и, не глядя на неё, вышел в коридор. Он знал, что она не последует. Она боялась тьмы. А снаружи была ночь. Глубокая, безлунная, с редкими звёздами, которые едва пробивались сквозь облака. Он толкнул дверь и вышел на крыльцо. Холодный воздух ударил в лицо. Где-то на озере Колдрон плеснула рыба. Хотя казалось бы. В этом озере вряд-ли что-то водилось. Джеймс потёр лицо руками. Под очками глаза защипало — то ли от ветра, то ли от чего-то ещё, чего он не хотел признавать. — Идиот, — сказал он себе в темноту. — Ты просто идиот... Никто не ответил. Только ветер шевельнул ветви старой сосны у крыльца, и что-то жалобно скрипнуло в лесу. Джеймс стоял на пороге освещённого дома — одной ногой в свете, другой во тьме, после чего зажёг фонарик, что взял из прихожей и ступил на порядком заросший газон. Однако именно в этот момент всё пошло не так. Джеймс стоял поодаль от дома, сжимая в кармане фонарик, и думал о том, как вернётся в дом и извинится. Скажет, что погорячился. Что печатная машинка — прекрасный подарок. Что он просто устал с дороги и сорвался. Лили поймёт. Она всегда понимала. Он уже повернулся, чтобы войти, когда свет в доме мигнул. Один раз. Коротко. Как будто кто-то моргнул. Потом ещё раз. А потом погас совсем. — Генератор, — выдохнул Джеймс и уже сделал шаг к заднему двору, где рокотала железная тварь, но замер. Тишина была неправильной. Генератор не чихал и не кашлял — он молчал. И вместе с ним молчало всё. Ветер стих. Озеро Колдрон, которое ещё минуту назад тихо плескалось о берег, замерло, как затаившийся зверь. Даже деревянные балки дома перестали скрипеть. И в этой тишине он услышал её. — Джеймс? Голос Лили. Тонкий, растерянный, непонимающий. Он доносился изнутри — из гостиной, где минуту назад горели свечи. Джеймс рванул к двери. Внутри было темно. Не просто темно — чернильно, маслянисто, так, как бывает только в самых глубоких снах. Свечи погасли все сразу, и даже окна не пропускали света — будто кто-то занавесил их изнутри самой плотной тканью. — Лили! — крикнул он, выдирая из кармана фонарик. Нажал на кнопку. Фонарик не загорелся. — Нет, нет, нет... Он тряс его, стучал по ладони, сжимал в потных пальцах — ноль. Ни лучика. Только холодный металл и память о том, что когда-то он умел светить. — Джеймс, мне страшно, — голос Лили теперь звучал откуда-то слева, из коридора, что вёл к спальне. — Где свет? Я ничего не вижу. Пожалуйста, включи свет. — Я пытаюсь, — он шарил по стене в поисках выключателя, но пальцы проваливались в пустоту, как будто стена исчезла. — Лили, иди на мой голос. Иди ко мне. — Я не могу. Я не вижу. Джеймс… Последнее слово оборвалось не криком — всхлипом. Коротким, мокрым, как у ребёнка, который понял, что потерялся в толпе. А потом он услышал другое. Шорох. Мокрый, тяжёлый шорох, будто по полу волокли мешок с рыбой. Или тело. Или что-то, что хотело быть телом, но забыло, как это делается. — Лили? — его голос дрожал. — Лили, что это? — Я… я не знаю. Оно здесь. Рядом. Оно… оно холодное. Джеймс, оно трогает мои ноги. — Беги, — закричал он. — Беги к двери, чтобы ты ни делала! Беги! Он услышал её шаги — быстрые, сбивчивые, она споткнулась о что-то, вскрикнула. И в этот же момент дом выдохнул. Не метафорически. Реально — выдохнул. Стены дрогнули, пол под ногами Джеймса качнулся, и где-то над головой, в потолочных балках, что-то застонало протяжно, как живое. А потом стена справа от него исчезла. Не рухнула, не разбилась — исчезла. Вместо неё открылась чернота, в которой не было ничего, кроме запаха. Запаха мокрого камня, водорослей и ещё чего-то — сладковатого, тошнотворного, как цветы на похоронах. — Лили! Он успел услышать её крик. Всего один. А потом — всплеск. Тяжёлый, мокрый всплеск, будто в воду бросили мешок с песком. Или человека. — Лили!!! Куда бежать? Он не видел ничего. Он не мог даже понять, где в этом доме дверь, где окно, где та стена, которая только что исчезла. Но он знал, что там, за её пределами, была вода. Озеро Колдрон. Чёрное, холодное, глубокое. Он побежал на звук. Ноги нашли дверной проём сами — или то, что от него осталось. Джеймс вылетел на улицу, споткнулся о ступеньку, расцарапал ладонь о гравий, поднялся и побежал к воде. Здесь, снаружи, было чуть светлее. Нет луны, нет звёзд — но глаза привыкли. Он видел озеро. Чёрное, как растекшаяся смола, с редкими кругами на поверхности — расходящимися, широкими, как будто что-то только что ушло под воду. — Лили! — закричал он так громко, что сорвал голос. — Лили, отзовись! Ничего. Только круги на воде, которые становились всё шире и медленнее, словно озеро затягивало рану. Джеймс не думал. Он сунул руку в карман — фонарик всё ещё был там, мёртвый, холодный — и кинулся в воду. Холод ударил как дубина. Не просто холод — ледяная сталь, которая за секунду обожгла грудь, сковала лёгкие, вышибла воздух. Он не помнил, чтобы озеро Колдрон было настолько холодным даже октябрьскими ночами. Но это было неважно. Он нырнул. Под водой была не просто темнота. Под водой было отсутствие всего. Ни пузырьков, ни растений, ни рыбы, ни ила под ногами — ничего. Только чёрная, тягучая пустота, которая давила на барабанные перепонки и обжигала глаза, как кислота. Джеймс открыл глаза под водой — и ничего не увидел. Он шарил руками вокруг себя, пытаясь нащупать её — локоть, волосы, край футболки, что угодно. Но пальцы смыкались только на воде. Плотной, неподатливой воде, которая не выпускала его, но и не давала ничего. Лёгкие горели. Он вынырнул, хватая ртом воздух, откашлялся, закричал снова: — Лили! Тишина. Только круги на воде. Но теперь они были мельче. Озеро успокаивалось. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет. Он нырнул ещё раз. Глубже. Ещё глубже. Руки ломались о пустоту, ноги не чувствовали дна. Он нырял, пока лёгкие не начали кровоточить где-то внутри, пока в ушах не зашумело, а перед глазами не поплыли красные круги. Ничего. Лили не было. — Лили!! Его крик расколол ночь. Где-то на другом берегу озера птицы вспорхнули с деревьев, закричали, забились. Но здесь, в воде, было только холодно и пусто. Джеймс вылез на берег мокрый, дрожащий, потерянный. Он сел на колени в гравий и смотрел на озеро, которое было гладким, как стекло. Ни волны, ни всплеска, ни круга. Как будто ничего не случилось. Как будто он не слышал её крика. Как будто она вообще никогда не была здесь. Фонарик в кармане вдруг зажёгся. Сам. Джеймс вытащил его дрожащей рукой — маленький луч света ударил в темноту, жалкий, тонкий, почти бесполезный. Но он горел. И в этом свете на гравии, в том месте, где секунду назад стояла Лили, были следы. Мокрые следы. Большие, тяжёлые следы, которые вели не из дома — из дома они вели. Но эти были другие. Они вели из воды. И они принадлежали не человеку. Ни одному человеку, которого Джеймс когда-либо знал. Он сжал фонарик так, что побелели костяшки, и поднял глаза на озеро Колдрон. Чёрное. Глубокое. Бездонное. — Лили, — прошептал он уже не в крик, а в какую-то страшную, тягучую молитву. — Я найду тебя. Слышишь? Клянусь. Я найду тебя. Фонарик мигнул один раз. И погас. А из глубины озера, далеко-далеко внизу, где не было ни света, ни жизни, ни надежды, что-то посмотрело на него. И улыбнулось в темноте. Джеймс открывает глаза в своей разбитой машине на обочине. И в мыслях нет ни единого объяснения, где он и, самое главное: который сейчас день... Включив телефон Поттер видит, что прошла неделя с момента их прибытия сюда. И эту неделю своей жизни он не помнит от слова вообще. Сердце колотиться в груди, надо что-то делать. Немедленно.