Хорошая-плохая девочка

Вика сидела а на полу в маминой спальне. Дома никого не было , Ольга Святославовна ушла на внеплановое совещание, и это был первый случай за долгое время, когда Вика осталась одна в пустой квартире без присмотра. После того скандала в школе мать установила тотальный контроль: каждый шаг, каждый взгляд , всё на учёте. Эльбрус отменили. Овощехранилище назначили на июль. Вика ненавидела этот дом. Ненавидела идеальный порядок, выглаженные скатерти, хрусталь в серванте, который никогда не использовали. Но сегодня ей было просто скучно. И от скуки она начала шарить по ящикам. В нижнем отделении шкафа, под стопкой старых партийных брошюр и пожелтевших газет, она наткнулась на альбом. Не современный, с пластиковыми листами, а старый, на кнопках, с твёрдой картонной обложкой, обтянутой потёртым бархатом. На первой странице фиолетовыми чернилами было выведено: «Ольга С., 1972–1975. Не терять!» Вика открыла альбом и замерла. С первой страницы на неё смотрела девушка, которую она не узнавала. Длинные распущенные волосы, джинсы-клёш, кожаная куртка с бахромой точь-в-точь как у тех рокеров, которых они с Линой когда-то видели на чёрном рынке. В зубах незажжённая сигарета. В глазах дерзкий, почти безумный вызов. Подпись рядом: «Олька на слёте, 1973. Директор потом чуть инфаркт не схватил». Вика перевернула страницу. Ещё фото. Ольга обнимается с двумя парнями с длинными волосами, у одного гитара. На обороте: «Рок-концерт в подвале. Милиция пришла через час. Успели свалить». Дальше больше. Вот Ольга с синяком под глазом и гордой улыбкой. Надпись гласила: «Драка с комсомольцами из соседней школы. Мы им показали!» А вот она стоит на крыше какого-то здания, размахивая флагом, который явно не советский чёрно-жёлто-белый, какой-то непонятный. Вика не верила своим глазам. Эта девушка с бешеным взглядом её мать? Та самая женщина, которая орала на неё за каждую минуту опоздания, за невыученное стихотворение, за слишком громкую музыку? «Как же так? – думала Вика, перелистывая страницу – Она была... точно такой же, как я. Даже хуже». И тут её пальцы замерли. На следующем развороте было всего две фотографии. Но они остановили время. Первая: две девушки сидят на подоконнике в каком-то полуразрушенном здании. Одна Ольга, смеющаяся, запрокинув голову. Вторая с белыми, почти платиновыми волосами, собранными в небрежный хвост, с лёгкой улыбкой и огромными светлыми глазами. Они держатся за руки. И губы их соприкасаются в поцелуе. Вика узнала эту девушку мгновенно. Это невозможно было не узнать. Прямые волосы цвета белого блонда. Голубые глаза. Тонкие веснушки на носу. Это была Рената Черемхина. Мать Лины. Сердце Вики пропустило удар. Она перевернула страницу дрожащими руками. Вторая фотография была ещё откровеннее: та же самая постель видимо, общага или съёмная квартира. Две девушки, завёрнутые в одну простыню на двоих, голые плечи, спутанные волосы. Ольга обнимает Ренату со спины, уткнувшись носом в её затылок. Обе улыбаются сонно, счастливо. На обороте одна короткая фраза почерком Ольги: «Наше утро. Никогда не забуду» Вика закрыла альбом. Открыла снова. Фотографии не исчезли. – Этого не может быть – прошептала она в пустоту. Вечером того же дня Ольга Святославовна вернулась домой уставшая, с папкой бумаг под мышкой. Скинула туфли у порога, прошла на кухню, налила чаю. Вика сидела в гостиной на диване, прижимая к себе альбом, как бомбу замедленного действия. – Что с тобой? – холодно спросила мать, заметив её лицо – Опять двойку получила? – Мам – голос Вики дрожал – Я нашла это. Она положила альбом на журнальный столик. Ольга Святославовна посмотрела на обложку. И впервые в жизни Вика увидела, как её мать... растерялась. На одно короткое, бесконечное мгновение с лица Ольги спала маска строгой партийной чиновницы. В её глазах мелькнуло что-то живое, испуганное, очень молодое. И очень человеческое. – Где ты это взяла? – спросила она тихо. Угрожающе тихо. Но голос дрогнул. – В твоём шкафу. Мам... кто эта девушка? Ольга молчала почти минуту. Потом медленно села напротив, взяла альбом, открыла ту самую страницу. Посмотрела на фотографии. Её лицо стало каменным,но в углах глаз блестела влага. – Ты хочешь знать правду? – спросила она неожиданно спокойно. Вика кивнула. – Рената Черемхина – сказала Ольга – Мы учились вместе. Я была... как ты сейчас. Бунтарка, хулиганка, позорище для родителей. Она была комсомолкой, отличницей, пай-девочкой. Такие притягиваются, знаешь ли. – Вы были... вместе? Ольга криво усмехнулась. В этой усмешке не было ничего от строгой главы города. Была боль, которой много лет. – Мы любили друг друга, Вика. Два года. Прятались, боялись, врали всем. Думали, что это навсегда. А потом она выбрала карьеру. Вышла замуж за Фёдора Черемхина, тогда он был многообещающим чиновником. Родила Лину. А я... я выбрала власть. И тоже родила тебя. От человека, которого никогда не любила. Вика сидела, не в силах вымолвить ни слова. – Ты говорила, что лесбиянки это извращение – наконец прошептала она – Ты сама говорила! В школе, когда Лину... когда меня... – Я говорила то, что должна была говорить – голос Ольги стал глухим – Забыла, в каком городе мы живём? Радиогорск, режимный объект, радар. Достаточно одного слуха и меня сместят, вышлют куда-нибудь в Магадан. А тебя отправят в детдом как дочь «морально нестабильной». Ты думаешь, я не знаю, как это работает? Я в комсомоле была, Вика. Я видела, что делают с «неправильными». На кухне повисла тишина. Старый холодильник загудел, выбивая свою одинокую дробь. – Поэтому ты так меня контролировала? – спросила Вика еле слышно – Поэтому ты не давала мне дышать? Потому что боялась, что я стану... как ты? – Потому что я знаю, чем это кончается – ответила Ольга – Одиночеством. Страхом. И жизнью с человеком, которого ты не любишь, только чтобы никто не догадался. Ольга Святославовна встала, подошла к окну. Её отражение в тёмном стекле выглядело призраком. – Рената... я вижу её иногда. На совещаниях. Мы здороваемся, говорим о погоде, о работе. Никто не знает. Никто никогда не узнает. – Лина... – выдохнула Вика – Лина знает? Ольга резко обернулась. – Ты с ума сошла? Рената не говорила ей. И никогда не скажет. Это убьёт и её, и девочку. – Но её мать знает про неё – тихо сказала Вика – Про Лину. Она знает, что Лина... что ей нравятся девушки. Ольга замерла. Её лицо сделалось белым, как бумага. – Что ты сказала? – Я сказала... – Вика запнулась, понимая, что сказала лишнее – Мы встречались. С Линой. Почти полтора года. А потом я её бросила. Потому что испугалась. Как ты. Долгое молчание. Ольга смотрела на дочь так, будто видела её впервые. – Ты... – голос матери прервался – Ты была с ней? С дочерью Ренаты? – А что – вдруг усмехнулась Вика, и в этой усмешке было что-то от той старой фотографии, от той дикой Ольги из семидесятых – яблоко от яблони недалеко падает? Ольга Святославовна закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Вика испугалась сначала, что мать плачет. Но потом поняла,она смеётся. Горько, надрывно, почти истерично. – Господи – прошептала Ольга сквозь смех и слёзы – Я всю жизнь строила из себя образец советской морали. А моя дочь трахалась с дочерью моей бывшей любовницы. Мы цирк, Вика. Просто цирк. Она опустилась на диван рядом с дочерью. Впервые за много лет близко, по-человечески. И Вика вдруг почувствовала, как от матери пахнет не духами «Красная Москва», а тем же самым страхом, который жил в ней самой. – Прости – сказала Ольга неожиданно – Я не умела иначе. Я думала, если буду жёсткой ты не повторишь моих ошибок. А ты их повторяешь. Потому что они – это не ошибки. Это мы сами. Вика молчала. Она смотрела на альбом, на фотографию, где две молодые девушки целовались на подоконнике, и мир вокруг казался иным не таким железобетонным, не таким бесповоротным. – А сейчас? – спросила Вика– Ты её... всё ещё любишь? Ольга долго молчала. Потом взяла альбом, закрыла его и убрала обратно в шкаф. – Некоторые двери лучше не открывать, Вика. Усвоила? – Я не про закрытые двери –ответила Вика – Я про те, которые мы сами себе захлопываем. На кухне снова загудел холодильник. За окном опускался холодный вечер. И в первый раз за долгое время мать и дочь сидели рядом, не строя из себя никого. Просто две женщины, которые слишком хорошо понимали друг друга. И которые обе слишком долго боялись это признать.