Хорошая-плохая девочка

За окном квартиры знакомой Лины – Галины студентки медучилища сыпал мелкий, колючий дождь – Дыши глубже – сказала Галка, протирая иглу спиртом. Её рука не дрожала – Я всё лето практиковалась на апельсинах. Лина сидела на расшатанном стуле, задрав вязаную кофту. Грудь была не большой, с торчащими сосками, похожими на бледные ягоды. Ей было не холодно. Ей было всё равно. – Риск заражения, отторжения – монотонно перечисляла Галка, нанося разметку – Я в курсе – Сталина смотрела в потолок, где трещина напоминала карту незнакомой галактики. Она хотела это. Не пирсинг. А боль. Чёткую, честную, подконтрольную – Делай давай, Не трясись как заяц – подначивала Лина Галка зажгла спиртовку. Игла раскалилась докрасна. Лина сжала челюсть и кивнула. Первый прокол она почти не почувствовала адреналин заглушил боль. Только горячая волна прокатилась от соска до позвоночника, и на секунду перед глазами поплыли круги. Второй хуже. Игла вошла медленно, Галка перекосилась от напряжения, но Лина не издала ни звука. Только побелела как мел. – Штанги вставляй – выдохнула она, глядя в потолок. Галя дрожащими руками закрутила титановые шарики. Кровь выступила тонкими дорожками, но Лина махнула заживёт. Перекись зашипела на ранах. Головокружение усилилось, но девушка списала его на потерю крови и усталость. – Ты сумасшедшая – констатировала Галина, заклеивая проколы пластырем – Знаю. Лина оделась, натянула тонкий свитер, и ткань непривычно задела металл остро, неприятно. Она поморщилась, но улыбнулась. Её тело принадлежало ей. Только ей. Не школе, не родителям, не бывшей девушке Вике, не властной матери Вики Ольге Святославовне, с которой у Лины теперь были свои, совершенно особенные отношения. И уж точно не дурацкой советской морали, которая учила, что девочка должна быть скромной, послушной и без пирсинга. Домой она вернулась к десяти. Дверь в их квартиру была заперта. Изнутри ни звука, ни света в прихожей. Пока Лина шарилась по карманам, вспоминая брала ли она с собой ключи, скрипнула дверь слева. – Тише ты – раздался знакомый, грудной голос –Не грохочи. Из полумрака подъезда выступила Ольга Святославовна. На ней был домашний, но всё равно строгий халат тёмно-синего цвета, волосы убраны в тугой пучок. Без макияжа она казалась старше, но глаза цепкие, изучающие – Твои уехали – коротко бросила она, не здороваясь – В Гусев. Отец по делам, мать с ним. На двое суток. Ключи, дура, внутри оставила. Звонила твоя мать, просила присмотреть. Лина моргнула. В груди саднило. "Она просила присмотреть." Мать, которая покупала ей сигареты и закрывала глаза на ночные гулянки, отдала её в руки Ольги Святославовны. Это походило на изощрённую шутку. – Жить будешь у меня – Ольга сделала шаг назад, приоткрывая свою дверь – Два дня. Чтобы из дома ни ногой. Уроки под моим контролем. И без глупостей, Сталина. – Я поняла – тихо сказала Лина. Сердце колотилось о свежие ранки. Квартира главы города пахла нафталином, лаком для паркета и геранью. В гостиной на серванте стоял хрусталь, на стенах вышитые панно. В углу портрет Гагарина и вымпел с Лениным. Всё чинно, прилично, правильно. Ольга Святославовна выделила Лине диван в комнате Вики. Сама Вика, к счастью, ночевала у подруги,по крайней мере, так сказала мать. Лина разобрала рюкзак, нашла в ванне чистую майку, оставленную хозяйкой широкую, выцветшую, с надписью «Олимпиада-80». Вечером, после душа, она надела её. Белая ткань была тонкой, почти прозрачной от сырости. И когда Лина вышла на кухню за стаканом кефира, Ольга Святославовна поперхнулась чаем. Через майку отчётливо, неприлично чётко просвечивали две тёмные штанги пирсинга. Они стояли горизонтально, упираясьао влажный хлопок. – Что… – голос Ольги Святославовны сел. – *Что это на тебе, Сталина?* Лина взяла кефир, сделала глоток. Медленно, с вызовом, хотя под рёбрами уже наливалась боль. – Украшение. – Я не слепая – Ольга встала из-за стола. Её лицо каменело, превращаясь в маску праведного гнева – Ты сошла с ума? Ты понимаешь, что это? Заражение! Сепсис! Ты ребёнок ещё! – Мне семнадцать – холодно ответила Лина. Её альт, хриплый после душа, прозвучал резко. – Мне плевать. Снимай. Немедленно. – Нет. Тишина. Звякнула ложечка о блюдце. – Что ты сказала? – Ольга Святославовна шагнула вперёд. В ней проснулась та самая властность, которая заставляла замирать подчинённых. – Я здесь отвечаю за твою безопасность. Ты будешь делать, что я говорю. – Это моё тело! Моя жизнь! Я хочу – прокалываю. Хочу – курю. Хочу – сплю с тем, с кем хочу. Вам-то какое дело? Вы мне не мать. Ольга Святославовна побледнела. Её губы сжались в нитку. – Ты несносная, безответственная девчонка. – А вы притворщица – тихо сказала Лина. – Вы же знаете. Всё знаете про меня. И про то, зачем я ходила к вашей дочери. Ольга замерла. На одно мгновение в её глазах мелькнуло что-то человеческое страх, узнавание, запретное. – Ложись спать – выдохнула она. Голос дрогнул –Завтра поговорим. Лина проснулась от того, что её трясло. Не снаружи изнутри. Всё тело горело, как в печке, а грудь превратилась в два сплошных раскалённых угля. Она с трудом села. Майка прилипла к животу. Дышать было больно. Проверила градусник, который нашла в тумбочке: 39,2. – Чёрт… – прошептала она. Проколы распухли. Вокруг штанг образовались красные, горячие ореолы. От них тянулись тонкие красные нити верный знак воспаления. Она попыталась встать. Пол ушёл из-под ног. Сталина рухнула на колени, сбив со стола хрустальную статуэтку. Звон получился оглушительным. Через секунду в комнату влетела Ольга Стрельцова растрёпанная, без халата, в длинной ночной рубашке. Увидела Лину, скорчившуюся среди осколков, бледную, в липком поту. – Твою мать – сказала глава города. Это было первое матерное слово, которое Лина от неё услышала. Ольга опустилась на колени, прижала ладонь ко лбу девушки. Рука была холодной, как спасательный круг. – Проколы загноились – выдохнула Лина. Говорить было больно, каждый вдох отдавался в груди – Я думала… пройдёт… – Думала? Ты о чём вообще думала?! – голос Ольги сорвался на крик, но в крике этом было не осуждение страх – Ты мне говорила, что знаешь риски! Что тебе плевать! А теперь сидишь тут, с сепсисом, потому что… потому что… Она не договорила. Схватила Лину под мышки, почти силком подняла и уложила обратно на диван. – Не двигайся. Я сейчас.. Ольга металась по квартире как угорелая.Глаза у неё были красные, как будто она плакала: грелка, марганцовка, спирт, бинты, телефонная трубка в руке и опускается обратно врача на ночь в Радиогорске не вызвать, скорая приедет через час, если повезёт. А Лина тряслась и кусала губы, чтобы не закричать от боли, когда Ольга осторожно приподняла майку. – Придётся снимать украшения – сказала женщина, и голос её вдруг стал совсем тихим, почти нежным – Я не буду врать, будет больно. – Ложись. Я вытащу это. – Не надо – просипела Лина. – Надо – отрезала Ольга Святославовна. И в её голосе впервые прозвучала не власть, а мольба – Пожалуйста, девочка. Дай мне тебя спасти. Лина подчинилась. Ольга достала из аптечки маленькие кусачки для проволоки больше ничего подходящего не было. Лина зажмурилась, когда холодный металл коснулся горячей воспалённой кожи. Первую штангу срезали быстро. Лина взвыла и тут же прикусила ладонь, чтобы соседи не проснулись. Вторая застряла гной запёкся вокруг шарика, и Ольге пришлось повозиться с пинцетом. Лина чуть не потеряла сознание. – Всё, всё, готово – выдохнула Ольга, бросая окровавленные штанги на марлю. Теперь она обрабатывала ранки спиртом, а Лина шипела и плакала слёзы катились по веснушчатым щекам, смешиваясь с потом. – Терпи – сказала Ольга, накладывая повязку –Теперь грелка со льдом, чтобы сбить отёк. И антибиотики. У тебя есть на них аллергия? – Не знаю – прошептала Лина – Я не принимала антибиотики. – Рискнём. Если начнётся сыпь или остановится дыхание – вызову скорую. Другого выхода нет. Лина кивнула, уже не в силах спорить. Ольга вскрыла ампулу, набрала шприц и осторожно поставила укол в ягодицу, будто ребёнку, хотя сердце колотилось где-то в горле, а руки дрожали. Ольга не отстранилась. Она перевязала грудь девушки, укрыла её пледом, села рядом на пол, прислонившись спиной к дивану. И тогда, сама не понимая зачем, погладила Сталину по мокрым, белым как лён волосам. – Никому не говори – прошептала Ольга – Что ты видела меня… такой. – Спасибо – тихо сказала Лина. – Молчи – Ольга не повернулась Ты глупая, безрассудная девчонка. Я могла бы тебя выгнать. Вызвать милицию. Сказать твоей матери. – Но не выгнали. – Нет – голос Ольги дрогнул. Она наконец посмотрела на Лину и в глазах её, строгих, властных, привыкших к беспрекословному подчинению, вдруг блеснуло что-то человеческое. То, что просыпалось в ней только иногда, когда инопланетный разум, захвативший город, ослабевал и позволял Ольге Святославовне снова стать собой – Не выгнала. Лина протянула руку, но не дотянулась. Ольга сама взяла её ладонь холодную, тонкую, с обкусанными ногтями и сжала. – Больше никаких пирсингов в домашних условиях – сказала Ольга – Слышишь? – Слышу. – И не ври мне, что плевать на риски. Плевать – это когда умирать не страшно. А ты в три часа ночи тряслась как осиновый лист и звала на помощь. – Потому что вы пришли. Лина уже проваливалась в лихорадочный сон. Но сквозь шум в ушах услышала: – Моя дочь… Вика… она тоже не спала с мальчиками. Я знала. Знала про вас. И мне было… всё равно. Пауза. Хриплый, чужой, почти нечеловеческий вздох. – Потому что я сама… всю жизнь смотрела не туда. Лина не поняла, было ли это сказано вслух. Или просто почудилось в бреду. Она закрыла глаза и впервые чувствовала себя в безопасности. Утро обещало быть тяжёлым. Но они обе были теми, кто умеет терпеть.