Вой для лисьего сердца

Так же, как золотистое солнце неизменно сменяется серебряной луной, а шумный день — тихой, полной звёзд ночью, законы этого мира тоже меняются под напором времени. Ещё несколько лет назад люди боялись даже выглядывать за околицу: ходить в леса, где во мраке скользили тени с горящими глазами, считалось верной смертью. Некоторые отчаянные души всё же выходили на охоту на редких существ, надеясь добыть их шкуры или клыки. Оборотни в своё время пытались защититься — рычали в ответ на страх, давали яростный отпор, вгоняя людей в ещё больший ужас своим воем и силой. Большинство схваток между людьми и оборотнями заканчивались плачевно для обеих сторон. Даже несмотря на то, что у последних было больше шансов из-за звериной силы и устойчивости к ранам, их численность не превышала и половины людского населения. Конфликт двух сторон решился слишком внезапно, как гром среди ясного неба. Настали времена, когда урожай стал скудным, а поля — чахлыми и бесплодными. Люди прекрасно понимали, что даже стараясь изо всех сил, вероятность умереть с голоду росла с неимоверной скоростью. Оборотни же недостаток растительной пищи могли легко перекрыть мясом дичи, но людские поселения слишком стремительно разрастались, и страх, что их скрытые деревни найдут, становился всё ощутимее, тяжелее, словно камень на груди. Тогда Мин Су — вожак стаи с пронзительным, спокойным взглядом — решил предложить людям сделку. Оборотни поставляли свежие продукты питания на рынок, а люди в ответ переставали охотиться на оборотней и не строили свои города вблизи их земель. Это было выгодно для обеих рас. Конечно, союз приняли не все. Многих оборотней раздражал сам факт того, что придётся сотрудничать с теми, кто ещё недавно травил их стальных собак. Таким был и вожак одной из горных стай — Чон Хэсу. Угрюмый и гордый, с длинными шрамами на руках, альфа решил выступить против союза с людьми. Мин Су хотел решить всё мирно, но это не понравилось последнему. Завязалась жестокая драка, в которой клыки сталкивались с клыками, а земля впитывала чужую кровь. В последствии которой Чон погиб, оставив стаю без вожака и своего маленького сына Чон Хосока. Мин Су принял решение объединить стаи и забрать осиротевшего волчонка в свою семью. У вожака был свой сын Юнги — молчаливый, с острым умом и цепким взглядом. У них с Хосоком была разница в три года. Хосок поначалу казался маленьким ураганом: очень закрытым, угрюмым и злым волчонком, который скалился на каждого, кто подходил слишком близко. В душе он обвинял Юнги и его отца в смерти собственного, шипел и царапался, отказываясь от еды. Но потом всё улеглось. Шрамы затянулись, обида ушла вглубь, уступив место привычке и... чему-то тёплому. Иногда, глядя на то, как двое мальчишек возятся в траве или спят, свернувшись в один огромный клубок, можно было подумать, что они стали настоящей семьёй. Но годы шли, словно быстрые воды в весеннем потоке. Оба альфы росли, набирались сил, и все прекрасно понимали: вожаком стаи может быть только один. На самом деле Хосок не претендовал на власть. Слишком много боли принёс ему этот титул. Поэтому он собрал остатки бывшей стаи своего отца — тех, кто помнил запах гор и холодный ветер вершин — и молча ушёл в горы. Туда, где они когда-то жили, где эхо помнило голос Чон Хэсу, а луна светила так же ярко, но уже не обещала покоя. Когда мы упоминали, что союз понравился далеко не всем, это касалось не только волков. Где-то в самой глуши, куда не ступала нога ни одного человека — да что там нога, даже оборотни не осмеливались ступать на эти земли, — в этом обманчиво безопасном уголке, заросшем вековыми деревьями с цепкими корнями, колючими кустами дикой малины и шиповника и окружённом глубокими, чавкающими болотами, жили лисы-оборотни. Их было катастрофически мало: ведь именно их в первую очередь отлавливали люди. Желали нежное мясо, сдирали красивые шкурки, вешали на стенах в своих убежищах словно дорогой трофей. К моменту, когда был заключён договор, лис осталось десятка два, не больше. После Союза они не выходили из своих топей и не контактировали с людьми — в отличие от волков, не доверяли, предпочитая тихую, скрытую жизнь. Со временем они обустроились: построили лёгкие жилища из тростника и глины, вырыли норы-убежища под корнями старых дубов. Их становилось больше, голоса звонче, а сердца — смелее. И было у них своё чудо, которое они охраняли пуще жизни, словно зеницу ока. Среди обычных рыжих лис, сливающихся с пожухлой листвой, был тот, кто отличался от всех. Его шерсть отливала глубоким, тёмно-серым цветом — почти пепельным, с красноватыми, словно языки пламени, участками на острой морде и изящной голове. Пак У Ён — омега с редчайшей расой, пахнущий сладкой, дурманной лавандой, аромат которой мог одурманить любого альфу, лишить рассудка и воли. Омега, мечтающий не о долге, а о настоящей любви в ту самую ночь судьбы, когда сердца бьются в унисон, выросший в любви и заботе, был в искреннем недоумении, когда ему сказали, что он обязан выйти за альфу такой же редкой расы, чтобы продолжить род. В ту ночь У Ён сбежал. Под покровом молодого месяца, когда даже луна не желала выдавать беглеца. Омега, который никогда в жизни не выходил за пределы деревни, угодил в старую, проржавевшую ловушку, оставшуюся ещё с тех тёмных времён. Железные челюсти захлопнулись, и он повис в воздухе, беспомощно вращаясь на тугой верёвке, скуля от боли и страха. Благо, ему помог лис-одиночка, который случайно проходил мимо — безымянный бродяга, не прибившийся ни к одной стае. Кто знал, что эта случайная встреча в болотной глуши перевернёт судьбу не только людей, но и волков, запустив цепочку событий, о которой сложат легенды. Лис-одиночка, спасший У Ёна, оказался альфой — самым обычным, рыжей окраски, такой же, как и все лисы, что окружали Пака У Ёна в родной деревне. Даже несмотря на то, что альфа был одиночкой — ни стаи, ни семьи, ни дома, где ждали бы у порога, — он без раздумий пригласил перепуганного омегу в своё жилище. Домик стоял в самой глуши леса, затерянный среди сосен с обомшелыми стволами, где солнечный свет пробивался сквозь кроны редкими золотыми монетами. Там, у потрескивающего очага, пахнущего сушёными травами и старой древесиной, омега и поведал историю своей несчастливой судьбы. К его удивлению, в глазах Пак Юн Хо — именно так звали спасителя — не было жалости, той тягучей, липкой жалости, которую У Ён привык видеть во взглядах других. Было только тихое понимание и спокойная уверенность. С того самого дня У Ён начал жить с альфой. Сначала — из благодарности, потом — из привычки, а затем и вовсе сердце само выбрало этот путь. А через годика полтора, как бы странно и предсказуемо ни звучало, у них родился омега, которого назвали Чимин. Маленький, тёплый комочек с любопытными глазами, который ещё не умел говорить, но уже требовал к себе всё внимание мира. Маленький омега унаследовал рыжий цвет волос от отца — яркий, как осенняя листва, и редкий, почти серебристый окрас шерсти от папы, из-за чего стал ещё более ценным сокровищем для родителей. Они смотрели на него так, будто в их руках оказалась сама звёздная пыль, и ни за что на свете не отдали бы её. Первые три года семья лис жила в домике в лесной глуши, вдали от чужих глаз и любопытных носов. Тишина, убаюкивающий шум дождя по крыше и запах мокрой коры стали первой колыбелью для Чимина. Но когда малыш немного подрос и начал задавать слишком много вопросов, на которые у родителей не было ответов, они решили переехать в небольшой городок на краю равнины. Люди, жившие в нём, прекрасно знали, что это семейка — оборотни. Но это никак не повлияло на ту особую, почти трепетную любовь, которую испытывал каждый житель к семье Паков, особенно к Чимину. Его баловали, угощали сладостями, совали в ладошки тёплые пирожки и мягкие игрушки. Маленький омега рос, окутанный заботой и любовью с ног до головы, словно пушистым одеялом. Люди, живущие в деревне, учили его всему, что знали сами: читать, считать на камешках, отличать съедобные травы от ядовитых. Но было и то, что очень сильно расстраивало Чимина, заставляя хмурить светлый лоб и надувать губы. Папа с отцом строго-настрого запретили ему ходить в лес. «Ни шагу за околицу», — говорили они, и в их голосах звучала такая сталь, что спорить не хотелось. И даже если — не дай бог — Чимин столкнётся с другим оборотнём, он не должен был контактировать с ним. Ни разговаривать, ни смотреть в глаза, ни тем более следовать за ним. Мальчик не понимал причины, но чувствовал: за этим запретом стоит не злая прихоть, а что-то очень страшное, о чём родители боятся говорить вслух. В это же время, недалеко от той самой деревни, где рос маленький Чимин, купаясь в любви людей и родителей, росли Юнги с Хосоком. Если так прикинуть, на тот момент, когда семья лис полностью обустроилась в городке и омеге уже исполнилось целых шесть лет — шустрый, любопытный, с вечно растрёпанными рыжими кудрями, — Юнги было шестнадцать, а Хосоку — восемнадцать. Два молодых альфы в самом соку, с горячими сердцами и ещё более горячей кровью. Но оба даже не думали становиться вожаками, словно сама мысль об ответственности была им чужда и скучна. Для них было обычным делом дурачиться до хрипоты, валяться на сочной летней траве, задрав морды к бегущим облакам, и спорить — кто быстрее затащит в постель того или иного омегу. Их голоса разносились над поляной то громким смехом, то ворчливыми пререканиями, а иногда — звонкой вознёй, из которой в воздух летели клочья шерсти и пригоршни земли. Как бы Мин Су ни пытался вразумить обоих сорванцов, выходило у него из рук вон плохо. Старший вздыхал, хмурил седеющие брови, читал долгие нотации при свете костра — но всё разбивалось о юношеское упрямство и легкомыслие, как волна о прибрежный утёс. Он надеялся, что это пройдёт со временем, что ветер перемен остудит их пыл, но чем старше становились альфы, тем ветренее было их поведение. Когда вожак устал пытаться вразумить сыновей, когда каждая беседа заканчивалась раздражённым фырканьем и хлопаньем двери, ему пришлось поставить их перед фактом. Без лишних сантиментов, без права выбора. Именно тогда, под холодным взглядом отца, почувствовав тяжесть неизбежного, Юнги стал вожаком стаи лесных волков — молодым, неопытным, но цепким, с острым умом и языком. А Хосок, в чьей груди всё ещё жила старая, незажившая рана, принял решение уйти в горы. Он собрал тех немногих, кто помнил его отца, кивнул Юнги на прощание — без слов, лишь взглядом, в котором было и уважение, и горечь, — и скрылся в туманной дымке, уводя свою стаю туда, где холодные вершины касались небес, а ветер пел старые песни о потерянном доме. ✦✦✦ С момента, когда Юнги стал вожаком, прошло уже около двенадцати лет. Целых двенадцать долгих лет, наполненных то затяжными дождями, то жарким солнцем, то снежными буранами, от которых стая пряталась в глубоких пещерах. Это время повлияло на альфу очень полезно: он наконец понял, что значит быть вожаком. Его вечная игривость и ветреность, те самые черты, что когда-то сводили с ума старого Мин Су, исчезли, словно их и не было. На смену пришли строгость — холодная, как горные ручьи, и глубокая, почти отеческая забота о стае. Теперь каждое его слово имело вес, каждый взгляд читался подчинёнными как приказ. Юнги вырос в того самого вожака, которым его отец мог бы гордиться. С Хосоком Юнги виделся редко — может, раз в полгода, а то и реже, когда судьба сталкивала их на нейтральных землях или когда возникала нужда в помощи горной стаи. Но отношения между альфами по-прежнему оставались тёплыми, почти братскими. Они не нуждались в долгих разговорах: короткий кивок, хлопок по плечу, понимающая усмешка — и всё ясно без лишних слов. Хосок, к слову, тоже стал хорошим вожаком. Его горное поселение разрослось: вместо нескольких жалких землянок выросли добротные жилища, вырубленные в скалах и утеплённые шкурами. Его стая освоила все премудрости горного дела — от добычи железной руды до искусной обработки камня, которым славились волки из клана Чона ещё при его отце. Ах да, есть одна особенность, которую мы немного упустили. Говоря о Юнги, нельзя не упомянуть, что он был далеко не обычным волком — ни по крови, ни по облику. Его окрас достался ему от папы, который принадлежал к редчайшей расе. Шерсть Юнги варьировалась от глубокого, почти пепельного серого до ослепительно-белого, переливаясь на свету как северное сияние. Но самое удивительное открывалось в человеческой ипостаси: его волосы были чёрно-белыми, причём линия проходила идеально ровно, словно кто-то невидимый провёл кистью посередине. Правая часть волос отливала вороновым крылом — чёрная, густая, без единого светлого волоска. Левая же была белоснежной, как первый снег на горных вершинах. Этот странный, почти мистический контраст делал его лицо одновременно прекрасным и пугающим, приковывая взгляды всех, кто видел его хотя бы раз. Омеги шептались о нём по ночам, альфы смотрели с завистью и уважением, а враги, встретившись с ним глазами, на миг теряли волю — слишком необычным, слишком запоминающимся был этот волк с расколотой надвое душой, написанной на его собственном лице. Сегодняшний день выдался воистину жарким — даже несмотря на то, что была лишь начало весны, а на календаре ещё значился месяц, когда земля только начинала оттаивать после долгой зимы. Солнце пекло так, словно решило пропустить несколько сезонов вперёд, и воздух дрожал над ещё влажной почвой. Самое время, чтобы начать готовить землю для будущего урожая: перекапывать, удобрять, боронить, пока она не успела высохнуть и превратиться в камень. По идее, Юнги с остальными альфами должен был провести на поле до поздней ночи, вгрызаясь в твёрдую землю лопатами и не поднимая головы. Но матушка-природа решила иначе: сначала в небе появилось палящее солнце, которое, казалось хотела поджарить каждого, кто выйдет на улицу, затем, легкий ветерок, который ещё утром приятно лизал коду, словно испарился, поэтому работать дальше стало попросту невозможно — силы покидали тела быстрее, чем пот с разгорячённых лиц. Поэтому, когда солнце было в зените, самой сильнойчастии стаи пришлось вернуться в деревню. Юнги шёл к своему домику, который находился на окраине деревушки, подальше от суеты и чужих глаз. Альфа давно уже не любил шум, который исходил от молодых волков во время их вечных игр и потасовок. Ему нравилась тишина — та, в которой можно было слышать только собственное дыхание и потрескивание дров в печи. Домик стоял на отшибе, притулившись к старому дубу, чьи корни уходили глубоко в землю, а крона раскинулась широким шатром, даруя спасительную тень в такие знойные дни. Альфа почти подошёл к своему пристанищу, как вдруг заметил на крыльце знакомый силуэт. На ступеньках, поджав под себя ноги и болтая босыми пятками, сидел Тэхён. Омега мгновенно встрепенулся при виде альфы, вскочил на ноги и расплылся в своей знаменитой квадратной улыбке — той самой, от которой у половины стаи подкашивались колени. Розоватые волосы Тэхёна слегка развивались на ветру, то и дело падая на глаза, но он не убирал их, словно ему нравилось щуриться от солнечных лучей. Это была главная особенность этого волчонка — с детства розовые волосы, нежные, словно лепестки пиона, такие же, как и его аромат: сладковатая, чуть горьковатая роза, которая всегда появлялась раньше самого омеги, предупреждая о его приближении. — Твой альфа вернулся, чего ты тут ошиваешься? — спросил Юнги, останавливаясь в нескольких шагах и скрещивая руки на груди. Его голос звучал ровно, без намёка на приветствие. — Ну вернулся и вернулся, — пожал плечами Тэхён, нисколько не смутившись. — Мне нужен ты, а не он. Юнги уже собирался зайти в дом, сделав вид, что не расслышал этой наглости, но, поняв, что от Тэхёна легко не отделаться, остановился. Впускать в свой дом омегу он не собирался. Это был его уголок, его крепость, его пристанище — место, где никто не имел права нарушать границы. Тем более Тэхён. Этот неотёсанный и буйный волчонок за пять минут перевернёт ему весь дом, переставит всё вверх дном, а потом ещё и обидится, если ему сделают замечание. Альфа повернулся к Киму и медленно прошёлся по нему взглядом — от босых ступней, испачканных в пыли, до розовой макушки. Юнги никогда не понимал Тэхёна. Младший уже как полгода жил с альфой — одним из лучших в стае, между прочим. За Мун Чхолем — именно так звали альфу Тэхёна — бегали полдеревни омег, готовых на всё, лишь бы заполучить его внимание. Но альфа выбрал именно Кима. Юнги иногда видел разные парочки, но те в основном не отходили друг от друга: постоянно целовались у всех на глазах, зажимались в тени деревьев, шептали что-то на ухо. Тэхён же вёл себя так, будто совсем не любил Чхоля. Омега приходил домой лишь ночью, когда нужно было спать, и все прекрасно знали, что даже во время течки он не подпустил к себе альфу. Это было очень странно. Конечно, Тэхён постоянно отмахивался, когда у него что-то спрашивали и неизменно отвечал одно и то же: он ждёт ночь судьбы и не хочет торопиться. В конце концов, это его первые отношения. — Так что ты хотел? — спросил альфа, показывая всем своим видом — расслабленной, но напряжённой позой, холодным взглядом, сведёнными бровями — что он не особо-то и рад омеге. Но тот словно ничего не замечал, продолжая улыбаться и смотреть на Юнги снизу вверх широко распахнутыми глазами. — Можно я с Джином завтра в город съезжу? — выпалил Тэхён, чуть подавшись вперёд, словно пытаясь сократить расстояние между ними. — Нет, — отрезал Юнги, даже не задумавшись. Голос его стал твёрдым, как сталь. — От тебя и так проблем не мало, а отпустить тебя в город — это как подписать смертный приговор. Тэхён надул губы, но не двинулся с места, продолжая стоять на ступеньках и загораживать проход в спасительную прохладу дома. — Юнги, ты же понимаешь, что даже если ты запретишь мне, я сбегу, но всё равно попаду в город? — хитро прищурившись, спросил Тэхён, и его квадратная улыбка стала ещё шире — настолько, что в глазах заиграли озорные искорки. В его голосе не было ни капли сомнения или просьбы — только уверенность волка, который давно уже решил, что сделает по-своему, и спрашивает разрешения лишь из вежливости. Юнги тяжело вздохнул — глубоко, всем нутром, как это делают уставшие отцы, когда понимают, что их дети никогда не слушаются. Он перевёл взгляд на небо, словно ища там ответ или поддержку. На нём по-прежнему было яркое, палящее солнце — неестественное для ранней весны, такое же упрямое и нелогичное, как стоящий перед ним розоволосый омега. Жёлтый диск висел в зените, выжигая глаза, и от его света на сетчатке оставались тёмные пятна, даже когда альфа закрыл веки. Альфа зажмурился — сильнее, чем обычно, — и тяжело, с каким-то обречённым хрипом вздохнул во второй раз. Конечно, он понимал. Тэхён никогда и никого не слушал, поэтому запрещать что-то ему было бесполезно, словно пытаться остановить горную лавину голыми руками или приказать ветру не дуть. Омега всё равно сделает по-своему, и никакие угрозы, никакие наказания не помогут. Юнги медленно опустил взгляд с небес на землю — туда, где стоял Тэхён, всё так же улыбаясь и ни капли не сомневаясь в своей правоте. Несколько секунд они смотрели друг на друга: альфа — устало и обречённо, омега — выжидающе и победно. Затем Юнги шагнул вперёд, отодвигая омегу с дороги так, словно тот был всего лишь надоедливой мухой — без злости, но и без особой нежности. — Делай что хочешь, — буркнул альфа, даже не обернувшись. Его голос звучал глухо, сквозь зубы, и в нём слышалась та самая усталость, которая копилась годами от постоянных выходок младшего поколения. Дверь дома с глухим стуком захлопнулась за его спиной, оставив Тэхёна одного на крыльце под палящим солнцем. Омега на мгновение замер, затем хмыкнул, поправил растрепавшиеся на ветру розовые волосы и, довольный собой, спрыгнул со ступенек, направившись прочь — туда, где его уже наверняка ждали новые приключения. А в воздухе всё ещё витал лёгкий аромат розы, смешанный с пылью и жарой, — запах, который Юнги ненавидел и одновременно с которым свыкся, как с неизбежностью завтрашнего дня. Приятная прохлада дома обволакивала, словно мягкое одеяло из утреннего тумана. После уличной жары, которая плавила воздух и выжигала глаза, тишина и сумрак жилища казались настоящим спасением. Сегодня Юнги устал сильнее, чем обычно, — а всё из-за этой проклятой жары, неестественной для начала весны. Альфа никогда не любил такую погоду: ему по душе была прохлада — та, от которой по коже бегут мурашки и хочется закутаться в плед, а не палящее солнце, готовое поджарить тебя заживо и превратить в кусок вяленого мяса. Юнги подошёл к кровати и буквально упал на неё, погружаясь в объятия прохладных простыней и мягкого одеяла. Тело приятно заныло от долгожданного расслабления, мышцы, которые всё утро работали на пределе, наконец-то отпустили. Завтра должен был прибыть Хосок со своей стаей — горные волки. Это означало, что про поля можно забыть снова. И почему-то эта мысль вызывала у Юнги не досаду, а тихое облегчение. Тэхён сорвался с места, как только дверь за старшим закрылась. Его босые ступни почти не касались земли, когда он сбегал с крыльца и нёсся через деревню, распугивая молодняк и заставляя остальных волков оборачиваться ему вслед. Омегу ничуть не смутила грубость вожака — зная Юнги, Тэхён был уверен, что альфа пребывает в таком состоянии постоянно: вечно недовольный, вечно уставший, вечно с этим тяжелым взглядом исподлобья. Для Кима сейчас главное было сбегать к Джину, чтобы предупредить — они завтра едут вместе, договорённость есть договорённость, — а потом можно будет побегать по лесу, размять ноги и вдоволь надышаться свежим воздухом. Конечно, можно было сказать и Мун Чхолю — альфа, наверное, обрадовался бы, узнав, куда его омега собрался. Но в конце концов, Тэхён же не обязан перед ним отчитываться, правда? Он сам себе голова, сам себе хозяин, и если ему захотелось в город, значит, он поедет в город. Поэтому можно и не говорить. Сэкономленное время лучше потратить на что-то более полезное. Тэхён без стука, словно вихрь, влетел в дом Джина, распахнув дверь так резко, что та ударилась о стену. Он застал старшего за готовкой какой-то странной настойки. Жидкость неестественного, мутно-зелёного цвета неприятно пахла — чем-то болотным, гнилым и одновременно приторно-сладким, от чего к горлу подкатывала тошнота. Тэхён скривился, сморщив нос, и уставился на стеклянную колбу, в которой булькало это сомнительное варево. Омега с каштановыми волосами, гладкими и блестящими, как дорогой шёлк, не обратил на вошедшего ровно никакого внимания. Он сосредоточенно измельчал травы — длинными, изящными пальцами, с невероятной аккуратностью — и бросал их в стоящую рядом стеклянную колбочку, что-то тихо бормоча себе под нос. Джин всегда был таким: спокойным, размеренным, невозмутимым, словно сама природа создавала его из утренней росы и вечерней тишины. — Что за дрянь? — пробубнел Тэхён, всё ещё кривясь и прикрывая нос рукавом. — Этой дрянью я лечу всех, включая тебя, — усмехнулся Джин, даже не глянув на вошедшего. В его голосе звучала мягкая, почти отеческая укоризна, но без капли настоящей злости. Он привык к выходкам Тэхёна, как привыкают к шуму дождя за окном — вроде бы и мешает, а куда без него. Тэхён фыркнул, но спорить не стал. Вместо этого он плюхнулся на лавку у стены, болтая ногами, и принялся наблюдать за тем, как старший колдует над своими склянками. Аромат розы, который он принёс с собой, медленно смешивался с горьковатым запахом трав, создавая странную, но почему-то уютную композицию. — Ты зачем пришёл? — прервал тишину Джин, наконец оставив своё занятие и повернувшись к Тэхёну. Его карие глаза смотрели спокойно, но в уголках губ уже пряталась лёгкая усмешка — он слишком хорошо знал этого розоволосого омегу, чтобы всерьёз удивляться его визитам. — Я завтра еду с тобой, — квадратная улыбка осветила лицо Тэхёна, сделав его похожим на солнечного зайчика, который прыгает по стенам. В голосе звучала такая уверенность, будто решение уже принято, обсуждению не подлежит и вообще — вопрос закрыт. — Юнги тебе разрешил? — лукаво спросил старший, приподняв одну бровь. Конечно, он понимал: Тэхёну и спрашивать не надо. Если он что-то задумал, его не остановить ни запретами, ни угрозами, ни даже самим вожаком. Юнги иногда соглашался с Тэхёном только для того, чтобы младший отстал и не дурил голову — старая, проверенная тактика, которая работала безотказно. — Он сказал: «Делай что хочешь», — весело, с ноткой самодовольства произнёс Ким, поправляя выбившуюся розовую прядь. Джин рассмеялся — звонко, открыто, запрокинув голову, и этот смех разлился по комнате, разгоняя тяжёлый запах трав. Он кивнул, мол, хорошо, завтра поедешь со мной. Тэхён не долго думая, вскочил с лавки — одним пружинистым движением, — и направился к выходу. Он же не будет сидеть и смотреть, как Джин разбирается со своими травками, когда на улице такая прекрасная погода, а лес зовёт. Омега вышел на улицу и огляделся, щурясь от яркого солнца. С одной стороны, под раскидистыми кронами старых дубов, резвились молодые волчата — серо-бурые комочки шерсти с непропорционально большими лапами, которые то и дело падали, спотыкаясь друг о друга. Поодаль сидели старшие, лениво приглядывая за ними и переговариваясь вполголоса. С другой стороны хлопотали альфы — даже несмотря на жару, они всё равно с чем-то возились: чинили забор, таскали брёвна, спорили о чём-то, размахивая руками. «Чхоля нет, значит, не судьба», — подумал Тэхён, слегка пожав плечами. Он не чувствовал разочарования — скорее лёгкое равнодушие, как и всегда, когда дело касалось его альфы. Омега стянул с себя одежду — быстро, без лишней стеснительности, — и аккуратно сложил её на пороге у дома Джина, решив, что заберёт на обратном пути. Ткань была лёгкой, почти невесомой, и ветер тут же подхватил край рубахи, но Тэхён придавил её подобранным с земли камешком. В прыжке, не долетая до земли, Тэхён превратился в волка — стремительно, изящно, словно это был танец, отточенный годами. Его шерсть переливалась от белого к нежно-розовому, как облака на закате или сахарная вата, которую так любили дети на ярмарках. Такого окраса не было больше ни у кого во всей округе — ни среди волков, ни среди лис, — и когда он нёсся по деревне, все оборачивались ему вслед, замирая на мгновение, чтобы проводить это чудо природы взглядом. Он помчался в сторону леса — туда, где кончались поля и начинались густые заросли, где воздух пах хвоей и влажной землёй, а не потом и усталостью. Там, где-то в глуши, омега недавно приметил местечко: обрыв, с которого открывался вид на водопад. Вода падала с высоты серебряными нитями, разбивалась о камни и взлетала миллиардом брызг, рождая в воздухе радугу. Это было поистине прекрасным — тем самым местом, где можно было забыть обо всём на свете: о запретах, о долгах, о навязанных чувствах и альфах, которых не выбирало сердце. Там, глядя на бесконечный поток воды, Тэхён чувствовал себя свободным — по-настоящему, впервые за долгое время. И сейчас он бежал туда, распугивая птиц и мелких зверьков, чувствуя, как ветер играет с его шерстью, а сердце бьётся в унисон с быстрыми шагами. Чонгук сидел на обрыве и задумчиво смотрел на водопад. Серебряные струи падали с высоты, разбиваясь о камни внизу, их шум убаюкивал, создавая ощущение полного отрыва от реальности. Альфе было слишком хорошо — его ни капли не смущало, что он сидит нагишом, раскинув руки в стороны и подставив лицо тёплому ветру. Он только вышел из воды, и прозрачные капельки медленно стекали по его мокрым волосам, прилипшим ко лбу, по широкой спине, где играли мышцы, и, срываясь вниз, разбивались о землю с едва слышным звуком. Вода была ледяной — горные источники никогда не прогреваются даже в самый жаркий день, — но Чонгуку нравилось это чувство: когда тело горит изнутри, а снаружи остывает, превращаясь в камень. Кажется, завтра они уже должны прибыть в деревню стаи Юнги. Чонгук знал старшего — видел пару раз на ежегодных встречах, обменивался парой фраз. Они приходили в его деревню, так же как и стая Юнги наведывалась к ним. Правда, в этот раз было что-то серьёзное — альфа чувствовал это всем своим нутром, хотя Хосок и говорил, что они просто навещают соседей. Но когда они навещали Юнги раньше, шло несколько волков — вожак и пара приближённых. А тут — почти вся стая. Это было слишком подозрительным, слишком странным, чтобы быть простым визитом вежливости. Альфа вздрогнул, когда услышал позади себя шорох — тихий, почти неслышный, но в тишине леса различимый как крик. Из-за своих мыслей он даже не сразу уловил аромат чужака — тот ворвался в его ноздри внезапно, сладковатый, цветочный, совершенно не вписывающийся в хвойно-землистый запах леса. Чонгук не понимал, кого могло сюда занести: ведь это место было скрыто не только от людей, но и от волков — его тайна, его убежище, о котором он никому не рассказывал. Чонгук насторожился, тело мгновенно напряглось, готовое к любой опасности, и он бесшумно встал на ноги. Но в ту же секунду ему на встреча летел розоватый комочек шерсти, ароматно пахнущий розами — так сильно и приторно, что голова пошла кругом. Комочек взвизгнул, кубарем покатился по земле и замер у самых ног Чонгука. Затем этот пушистый шар превратился в омегу — резко, слишком неожиданно даже для Чонгука. Омега тихо застонал и принялся потирать ушибленную поясницу, морщась от боли. — Как же больно, — надув губы, заговорил волчонок, и его голос прозвучал обиженно и капризно, как у ребёнка, которого отшлёпали за шалость. Чонгук усмехнулся — тихо, с лёгким рычанием в горле. Этот звук заставил омегу замереть, а затем отскочить в сторону, словно ошпаренный кипятком. Его глаза расширились до предела, зрачки сузились, и в них отразился неподдельный ужас — Тэхён явно не ожидал увидеть здесь кого-то, а уж тем более голого альфу, который стоял перед ним, не делая попытки прикрыться или спрятаться. Альфа бесстыдно осмотрел омегу с ног до головы — не спеша, смакуя, словно оценивал редкую добычу. Он был красивым. Очень красивым. Изящные линии тела, плавные, как изгибы реки, тонкая талия, бледная кожа, на которой ещё не успели проступить следы от падения. Волосы были удивительного, нежно-розового цвета — такого Чонгук не видел никогда в жизни, даже у самых редких оборотней. А глаза — большие, влажные, тёмные — смотрели на него снизу вверх, как у перепуганного оленёнка, который застыл перед волком, забыв, как бежать. Чонгук почувствовал, как внутри заскреблось что-то тёмное, первобытное. Он прикусил щеку изнутри — достаточно сильно, чтобы почувствовать металлический привкус крови на языке. Ему определённо нравился этот вид. Когда омега смотрел на него снизу вверх — напуганный, раскрасневшийся, с полуоткрытыми от шока губами, — в груди альфы разгорался опасный огонь, который он привык тушить холодной водой. Чонгук сделал шаг вперёд, и его тень упала на Тэхёна, накрыв его целиком. Тэхён опомнился быстро — в одно мгновение страх исчез, сменившись привычной дерзостью, и он вскочил на ноги, отряхивая прилипшие к телу травинки. Конечно, перед ним стоял безумно красивый альфа — это невозможно было отрицать даже при всём желании. Широкие плечи, узкие бёдра, каждая мышца словно вырезана из мрамора безжалостным, но талантливым скульптором. Но его таким не возьмёшь, поэтому омега скептически осмотрел обнажённое тело альфы — медленно, демонстративно, с лёгким прищуром, — всем своим видом показывая, что его такой расклад совсем не смущает. Ни тени стеснения, ни намёка на смущение — только холодное, почти надменное любопытство. — Хоть бы прикрылся, — фыркнул Тэхён, дёрнув плечом, после чего обошёл альфу по широкой дуге, старательно демонстрируя полное безразличие, и уселся на самый край обрыва, свесив ноги вниз. — Что? — в недоумении переспросил Чонгук, медленно поворачиваясь к омеге. Его голос прозвучал глухо — он до сих пор не мог поверить в происходящее. Наглость этого розоволосого омеги ввела альфу в настоящий ступор. Он не привык к такому — абсолютно не привык. Обычно перед ним стелились все, особенно омеги: опускали глаза, краснели, заикались, пытались понравиться. А этот... Этого даже не смущало, что Чонгук стоит перед ним голый, ни капельки не стесняясь собственной наготы. Так Тэхён его ещё и рассматривал с ног до головы — причём так, словно перед ним стоит не альфа, у которого мышцы как из камня высечены, а какой-то щуплый альфачок, не стоящий внимания. Взгляд скользил по телу оценивающе, равнодушно, даже с лёгким пренебрежением. — Ты совсем охренел? — отойдя от первого шока, закипел Чонгук. Голос его стал низким, опасным, в горле заклокотало рычание. Он быстрым шагом подошёл к Тэхёну, нависнув над ним сзади, — огромный, голый, злой, готовый разорвать наглеца в клочья. Тэхён даже не оглянулся. Он продолжал сидеть, закинув ногу на ногу, и смотреть на водопад, делая вид, что ему абсолютно плевать на альфу, на его гнев, на его угрожающий тон. На самом деле это было не так — совсем не так. Омега ни разу в жизни не видел голых альф. Полуголых — да, сколько угодно. Но голых — полностью, без капли одежды — даже если и видел мельком, никогда не смотрел ниже пояса. Сейчас же, если он повернёт голову на своего нового знакомого — если альфу вообще можно так назвать, — то упрётся носом прямо в его достоинство. А оно у него, надо признать, было не маленьким — это Тэхён успел заметить, пока разглядывал альфу с ног до головы. Но раз Ким решил поиграть в неприступного омегу, нужно было продолжать. Играть, так до конца. — Если ты меня хоть пальцем тронешь, тебя мой альфа на кусочки разорвёт, — не глядя на Чонгука, вновь заговорил Тэхён. Голос его звучал спокойно, даже лениво, словно он обсуждал погоду, а не угрожал незнакомцу расправой. — А твоего альфу не смущает, что ты крутишь своей задницей перед чужаком? — хмыкнул Чонгук, и в его голосе зазвучала откровенная насмешка. Он заметил, как омега едва заметно напрягся, как кровь прилила к его щекам, делая их ещё более розовыми. Он попал в точку, и оба это понимали. Чонгука бесил этот омега — бесил до зубовного скрежета, до дрожи в руках. Тот вторгся на его территорию, на его личный обрыв, о котором никто не знал. Он давно мог бы схватить этого наглеца за шкирку и скинуть с чёртова обрыва — внизу мелко, не убьётся, но хорошо промокнет и запомнит на всю жизнь. Но было одно «но». Слишком большое «но». Его заводило поведение омеги. Чёрт возьми, его заводило! Ему нравилось, как омега огрызается, как сверкает глазами, как не боится — ни капли, хотя должен был бы дрожать от страха. Ему нравилось, как тот вилял бёдрами, проходя мимо, — с такой аппетитной, круглой задницей, что взгляд прилипал сам собой. Да, даже несмотря на злость, Чонгук обратил на это внимание — и не мог заставить себя отвести взгляд. — Вилял своей аппетитной и наверняка упругой задницей, — наклонившись к омеге так близко, что их лица разделяли считанные сантиметры, повторил Чонгук. Его голос стал низким, тягучим, почти мурлыкающим, а язык выдвинул щеку изнутри, придавая лицу наглое, вызывающее выражение. Глаза альфы сверкнули опасным огнём — в них читалось и раздражение, и странное, почти болезненное удовольствие от этой перепалки. Тэхён опешил от такой наглости. На секунду его мозг словно завис, не в силах обработать услышанное. А затем в нём вскипела такая ярость, что он замахнулся рукой, чтобы влепить альфе звонкую пощёчину — со всей силы, со всей злостью, на которую только был способен. Но Чонгук оказался быстрее. Он перехватил руку омеги на полпути — крепко, железной хваткой, — и рывком прижал к себе, не оставляя ни малейшего зазора между их телами. Тэхён почувствовал, как достоинство Чонгука упирается ему прямо в живот — твёрдое, горячее, недвусмысленное — поскольку омега был немного ниже альфы, и их тела сложились в идеально тесную посадку. Сердце пропустило удар, затем забилось где-то в горле. — Ты с какой стаи? — спросил Чонгук, удерживая Кима на месте без видимых усилий. Его голос звучал спокойно, почти лениво, словно он не держал брыкающегося омегу, а просто беседовал за чашкой чая. — Отпусти меня, придурок! Тебе Юнги шею свернёт, если ты мне что-то сделаешь! — зашипел Тэхён, дёргаясь в его руках, как пойманная птица. Он извивался, пытаясь высвободиться, но хватка альфы была подобна стальным тискам. — Так ты со стаи Юнги, — протянул Чонгук, и на его губах расцвела довольная, хищная улыбка. Он наблюдал за потугами омеги с явным, почти неприличным удовольствием — как кот, играющий с мышью, которая уже обречена, но ещё не знает об этом. — Как тебя зовут, колючка? Вот меня — Чонгук. — Я твоего имени не спрашивал! — закричал Тэхён, дёрнувшись особенно сильно. Голос сорвался на визг — от злости, от бессилия, от чего-то ещё, что он отказывался признавать даже сам в себе. Омега понимал, что их с Чонгуком силы и близко не стояли. Альфа был выше, шире в плечах, тяжелее — казалось, он состоял из одних мышц и сухожилий. Но Тэхён больше не мог стоять в объятиях этого альфы. Просто потому... Это было неправильно. Вот если бы у него спросили — нравится ли ему так стоять, он бы без раздумий ответил, что да. Потому что стоять так близко, чувствовать жар чужого тела, чувствовать дыхание альфы на своей коже — горячее, прерывистое, опаляющее — это было... И ещё этот аромат. Аромат мускуса — терпкий, животный, пьянящий. Запах Чонгука, казалось, сводил с ума. Он пробирался через нос, который начинало уже щипать от перенасыщения, и заполнял лёгкие, оседая где-то глубоко в груди сладкой, запретной тяжестью. Чонгук же следил с явным удовольствием за тем, как омега старательно пытается вырваться. Волосы Тэхёна растрепались окончательно — розовые пряди падали на лицо, щекотали щёки. Щёки раскраснелись от усердия, глаза блестели — то ли от слёз, то ли от гнева, то ли от того и другого вместе. Но была небольшая проблема — точнее, очень большая проблема, которую альфа не мог игнорировать. По всему телу пробежала волна возбуждения, причём очень сильная — такая, что стало трудно дышать, а в голове помутилось. — Меня возбуждает то, как ты вырываешься, — наклонившись к самому уху Тэхёна, прошептал Чонгук, касаясь губами его ушной раковины. Голос стал хриплым, низким, срывающимся на рычание. — И если ты не прекратишь, то мне придётся тебя изнасиловать, — с усмешкой добавил Чонгук, и в этой усмешке не было ни капли шутки. Тэхён замер. Сразу весь — прекратил дышать, прекратил дёргаться, даже сердце, казалось, остановилось на мгновение. В омеге боролось слишком много противоречивых чувств — страх, злость, унижение и что-то ещё, тёмное, пугающее, что он никогда не чувствовал раньше. Он даже поймал себя на мысли, что не чувствовал себя таким с Чхолем — никогда. С Чхолем всё было правильно, удобно, предсказуемо. А здесь... здесь земля уходила из-под ног. Омега медленно поднял взгляд на Чонгука. И чёрт, он готов был утонуть в этих чёрных глазах — бездонных, горячих, прожигающих насквозь. Тэхён почувствовал, как его собственное тело расслабляется против воли — мышцы тают, плечи опускаются, даже дыхание выравнивается. Проклятье. Проклятье, проклятье, проклятье! Недолго думая — пока альфа не успел насладиться своей победой, — Тэхён улыбнулся своей знаменитой квадратной улыбкой. Сладкой, обманчивой, такой, от которой у любого сердце ёкнет. А затем, что было сил, вгрызся зубами в руку Чонгука — глубоко, до крови, до хруста на зубах. Альфа взвыл — не столько от боли, сколько от неожиданности — и разжал хватку, схватившись за укушенную руку. Он не был готов к такому. Совсем не был готов. Тэхён же, пользуясь моментом, отскочил на безопасное расстояние, на бегу превращаясь в волка — стремительно, изящно, — и скрылся в глубине леса, сливаясь с тенями и кустами. — Ах ты сучонок! — орал Чонгук ему в спину, схватившись за место укуса, из которого сочилась алая кровь, капая на землю. Голос эхом разнёсся по лесу, вспугнув птиц с ближайших деревьев. Альфа прекрасно знал, что след исчезнет через максимум час — волчья регенерация не шутка, — но он всё равно не был готов к такому повороту событий. Омега несколько секунд назад улыбался ему. Улыбался той самой улыбкой — квадратной, искренней, солнечной, от которой у альфы внутри всё переворачивалось и хотелось уши к голове прижать от счастья, словно у влюблённого щенка. К тому же он сам почувствовал, как омега расслабился в его руках — всем телом, без остатка, доверчиво и беззащитно. И альфа бы ни за что не подумал, что этот розоволосый, пахнущий розами, с глазами оленёнка, укусит его! Да ещё и так больно! Да ещё и сбежит, оставив стоять голым посреди леса с кровоточащей раной и дурацкой улыбкой, которую он не мог стереть с лица, сколько ни пытался. Чонгук выругался сквозь зубы, сплюнул кровь с разбитой губы (когда успел?!) и уставился в ту сторону, куда исчез розовый волк. В груди клокотало странное чувство — злость пополам с чем-то ещё, тёплым и щекочущим, что он отказывался называть своим именем. «Колючка», — подумал он, и уголки губ предательски поползли вверх. Джин сидел на поляне и размеренно собирал лечебные травы, бережно срезая стебель за стеблем. Завтра он ехал в город — на рынок, за новыми склянками и редкими ингредиентами, которые нельзя было найти в окрестных лесах, — поэтому ему нужно быть во все оружии. Омега уже, наверное, в пятнадцатый раз перебирал собранные растения, раскладывая их по аккуратным кучкам: зверобой отдельно, ромашка отдельно, тысячелистник — в самую дальнюю. Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в нежные персиковые тона, и воздух наполнился вечерней прохладой, такой приятной после изнурительной дневной жары. Он услышал его уже давно — сначала далёкий треск веток, потом шорох листьев под тяжёлыми лапами, затем частое, сбивчивое дыхание. Аромат кедра — терпкий, смолистый, насыщенный — не оставлял сомнений: это точно был альфа. Джин усмехнулся про себя: как волк может быть таким шумным? Словно не хищник крадётся, а стадо лосей прёт сквозь чащу, не разбирая дороги. И только он об этом подумал, как прямо к его ногам кубарем, поднимая в воздух облако травяной пыли и лепестков, скатился бурый волк. — Чёрт, если ты следил за мной, это не значит, что можно травы мять, — нахмурился Джин, оценив ущерб. Большая часть поляны, которую он так старательно обходил, собирая целебные растения, теперь была примята — будто по ней прошёлся ураган, а точнее, очень неуклюжий волк. — Прости, — заговорил Намджун, в один плавный, но отчего-то неловкий момент, превращаясь в человека. Он поднялся на ноги, отряхивая прилипшие к коже травинки и мелкие веточки, и протянул омеге руку — широкую ладонь с длинными пальцами, чуть дрожащую от смущения. — И я за вами не следил... Намджун выглядел растерянным — по-настоящему, искренне растерянным, как щенок, которого поймали на шалости. На самом деле он просто разведывал территорию. Остальная часть стаи была ещё далеко — они должны были подойти только к завтрашнему утру, — а Намджун решил пробежаться вперёд, оценить местность, отметить границы... и случайно наткнулся на омегу. Альфа не собирался лететь кубарем — просто так вышло, лапа подвернулась, корень предательский попался. Было стыдно, невероятно стыдно, и он чувствовал, как к щекам приливает кровь. Джин протянул свою руку, вкладывая её в чужую, большую ладонь — горячую, чуть шершавую, с мозолями на пальцах, — и позволил помочь себе подняться. Травы тихо зашелестели под ногами, когда он встал во весь рост, отряхивая колени. — Вы слишком шумные и неуклюжие для хищника, — улыбнулся омега, и в его голосе зазвучали тёплые, почти ласковые нотки. Глаза его сузились в доброй усмешке, и Намджун почувствовал, как внутри всё сжимается от этой улыбки. Джин скользнул взглядом по Намджуну, оценивая — быстро, почти незаметно. Альфа перед ним был с каштановыми волосами, небрежно торчащими в разные стороны, словно он только что встал с постели или провёл рукой в волосах в сотый раз. Крепкие плечи, широкая грудь, длинные ноги — сложение атлета, но при этом какая-то мягкость в чертах лица, почти мальчишеская. Кожа была загорелой — такого глубокого, золотистого оттенка, какой бывает только после долгого пребывания на солнце. И когда он успел так загореть? Джин поймал себя на мысли, что рассматривает альфу дольше, чем следует, и поспешил отвести взгляд. — Извините ещё раз, я осматривал местность и наткнулся на вас, — виновато пробормотал альфа, теребя пальцами край воображаемого рукава. В его голосе слышалось искреннее сожаление — не только о примятых травах, но и о собственной неловкости. — Да ладно, — махнул рукой Джин, легко, почти беззаботно, отпуская ситуацию. — Вы, должно быть, из стаи Хосока? Намджун кивнул, чуть расслабив плечи — кажется, он боялся, что его примут за врага или нарушителя границ. — Тогда я могу проводить вас до деревни, — предложил омега, уже делая шаг в сторону тропинки, ведущей к своей деревне. — Не стоит, — мягко ответил Намджун, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти застенчивая настойчивость. — Думаю, будет странно, если я приду без стаи. Хосок... ну, он захочет, чтобы мы все вошли вместе. Как положено. Джин кивнул, понимающе, и только сейчас заметил то, что заставило его сердце биться чуть быстрее. Он увидел улыбку на лице альфы — широкую, тёплую, открытую. А затем и ямочки, красующиеся на его щеках, — глубокие, как маленькие воронки, в которых хотелось утонуть. Они появлялись каждый раз, когда Намджун улыбался чуть шире, и делали его суровое, в общем-то, лицо невероятно милым и домашним. Джин улыбнулся в ответ — невольно, непроизвольно, просто потому, что невозможно было не улыбнуться в ответ на такую искренность. Так мощный альфа стоял перед ним — высокий, широкоплечий, с руками, способными, наверное, согнуть подкову, — и при этом вёл себя словно нашкодивший щенок: отводил глаза, переминался с ноги на ногу, теребил пальцы. Это было так мило, что Джин почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди — сладкое, как мёд, и немного щемящее, как первая весенняя капель. «Осторожнее, Ким Сокджин», — мысленно сказал он себе, но улыбку с лица убрать так и не смог. — Я обещаю вам, что помогу в следующий раз — после того, как мы прибудем в вашу деревню, — сказал Намджун, подняв взгляд и посмотрев Джину прямо в глаза. В его голосе звучала такая уверенность, такая непоколебимая твёрдость, что Джин на мгновение опешил. В этих карих глазах, тёплых и глубоких, как лесные омуты, не было ни капли сомнения или пустого бахвальства — только спокойная, взрослая решимость человека, который привык отвечать за свои слова. — Тогда скажите хотя бы своё имя, чтобы точно не смогли отвертеться, — улыбнулся Джин, стараясь перевести всё в шутку, чтобы скрыть лёгкое замешательство. Голос его звучал легко, почти игриво, но сердце почему-то колотилось быстрее обычного. — Я Ким Намджун, — ответил альфа, и его голос не потерял ни капли уверенности — напротив, стал ещё твёрже, словно он произносил не просто имя, а клятву. Он смотрел на Джина не мигая, и в этом взгляде читалось что-то такое, отчего у омеги перехватило дыхание. — А вы? — Я Джин, — коротко ответил омега, опуская глаза и делая вид, что ему нужно поправить корзинку, которую он только что поднял с земли. Одно имя — без фамилии, без принадлежности к стае, без лишних подробностей. Но Намджун кивнул так, словно услышал всё, что хотел. Тишина повисла между ними — не неловкая, а какая-то особенная, наполненная смыслом, который ни один из них не решался озвучить. Ветер шевелил каштановые пряди на голове альфы и игриво трепал волосы Джина, разнося в воздухе аромат свежесобранных трав и далёкого леса. Намджун коротко кивнул — на прощание, но в этом кивке было что-то обещающее, почти торжественное. Затем он развернулся, сделал несколько шагов в сторону леса и в прыжке превратился в волка — стремительно, бесшумно, грациозно, словно сама природа создавала этот переход длиною в жизнь. Бурая шерсть блеснула в лучах заходящего солнца, и через мгновение альфа уже скрылся в чаще, растворившись среди стволов и теней, словно его и не было. Джин остался стоять на поляне, глядя вслед исчезнувшему волку. В руках он всё ещё сжимал корзинку с травами, но мысли были далеко — где-то там, в чаще, где только что стоял этот странный альфа с ямочками на щеках и голосом, способным свернуть горы. «Ким Намджун», — повторил про себя омега, пробуя имя на вкус. Оно оказалось твёрдым, надёжным, как обещание, которое дают только раз и держат всю жизнь. Вздохнув, Джин взял корзину удобнее и направился в сторону деревни, чувствуя, как внутри поселилось что-то новое — лёгкое, трепетное, почти забытое. Что-то, чему он пока не решался дать имя. ✦✦✦ Чимин бежал со всех ног на другой конец деревни — к дедушке Хо. Именно этот пожилой омега когда-то заключил мир с волками, подписал тот самый договор, который изменил жизнь двух рас. А сейчас он рассказывал истории о прошлом — о временах, когда люди и оборотни ещё враждовали, о битвах, потерях и великих примирениях. На самом деле эти истории уже знала вся деревня, а молодому поколению было уже не столь интересно, что происходило на свете до их рождения. Но Чимин был другим. Он готов был бегать к дедушке каждый день, только чтобы послушать какую-нибудь историю. И плевать, что он слышал их тысячу и один раз, и плевать, что он мог рассказать их наизусть от корки до корки, — он всё равно прибегал и просил рассказать ещё, и ещё, и ещё. Папа очень часто ругал Чимина за то, что он надоедает пожилому человеку, но лис был непреклонен. К тому же сам дедушка Хо был только рад видеть Чимина. Он обожал маленького оборотня и очень часто говорил, что хотел бы такого сына, хотя у него уже был свой — альфа, выросший серьёзным и ответственным, совсем не похожим на этого рыжего непоседу. Пак подбежал к одному из прилавков и с горящими глазами уставился на содержимое. На прилавке были разложены мучные изделия — с разными вкусами, разными формами: пышные булочки, хрустящие круассаны, посыпанные сахарной пудрой коржики. За долгое время проживания среди людей Чимин научился питаться так же, как и обычные люди, любить то же, что и они. Поэтому единственное, что отличало оборотня от людей, — это быстрая регенерация, теплокровность и способность превращаться в лиса. В остальном он был самым обычным мальчишкой, который обожал сладкое и не мог пройти мимо свежей выпечки. Чимин втянул аромат булочек — тёплый, дрожжевой, с нотками корицы и ванили — и звучно облизнулся. — Чимини, — улыбнулась пожилая женщина из-за прилавка, вытирая руки о передник. Её морщинистое лицо осветилось теплом, как всегда при виде любимого малыша. — Тебе как обычно? — Тётушка Ли! — улыбнулся омега во весь рот, сверкнув глазами. — Да, спасибо! Чимин с замиранием сердца наблюдал, как тётушка ловкими, привычными движениями складывала в крафтовый пакет булочку с корицей — ту самую, которую так любил омега, с хрустящей сахарной корочкой и тягучей, пряной начинкой, — и булочку с маком для дедушки Хо. На самом деле именно эта женщина была первой, кто не испугался их семьи. Семья Пак, решившая жить в деревне, не раскрывала того, что они оборотни, — отец с папой боялись, что люди не примут чужаков, что начнётся охота, как в старые времена. Но люди тоже были не глупыми — они следили за новыми жильцами, наблюдали, шептались по углам. Не из корыстных побуждений, конечно нет. Просто всем было интересно, откуда же взялась эта странная пара с неугомонным ребёнком, который слишком быстро бегал, слишком громко смеялся и слишком вкусно пах. Раскрыл себя Чимин случайно — по глупости, как это обычно бывает у детей. Ему было всего пять лет, когда он, желая поиграть с соседским мальчиком, прямо у того на глазах, вопреки строжайшим запретам родителей, превратился в маленького серого лисёнка. Тогда начался такой шум... Люди кричали, плакали, прятались по домам, запирали двери на засовы. Кто-то схватил вилы, кто-то — охотничий нож. Все боялись, думали, что лисы пришли мстить, что они убьют их в собственных постелях. А тётушка Ли... тётушка Ли испекла большой пирог с мясом — румяный, душистый, с хрустящей корочкой — и заявилась в дом к лисам, чтобы извиниться за всю деревню. Она стояла на пороге, дрожащая, но решительная, и говорила так долго и сбивчиво, что в конце концов расплакалась. Только после этого жители деревни поняли, что им нечего бояться. Что эти лисы — не чудовища из старых легенд, а просто семья, такая же, как и все, только с пушистыми ушами и хвостом. Чимин заметил круассан с бананом — золотистый, слоёный, с аппетитной начинкой, виднеющейся из-под края теста, — и вспомнил, что именно такие любит Бен Шин — сын дедушки Хо. Сердце забилось быстрее при мысли о том, как обрадуется альфа. — А можно ещё этот круассан? — спросил Чимин, указывая пальчиком на выпечку и забавно наклоняя голову набок. — Конечно можно! — воскликнула тётушка Ли, и в её голосе прозвучала такая радость, будто Чимин сделал ей одолжение своей просьбой. Она быстро упаковала круассан в тот же пакет, стараясь не помять нежное тесто, и протянула его омеге. Омега быстренько расплатился за выпечку, ссыпав мелочь в протянутую ладонь, и со всех ног побежал в сторону дома дедушки — так быстро, что только пятки сверкали. Сегодня он хотел вновь услышать историю про волка. Про того самого, который, по легенде, был очень редким и крупным — крупнее всех, кого когда-либо видели в этих лесах. А ещё, дедушка говорил, что его волосы были чёрными с одной стороны и белыми с другой, и что он был таким сильным, что никто не мог победить его в честном бою. Чимин замирал каждый раз, когда слышал эту историю, представляя себе этого загадочного волка, стоящего на вершине горы с развевающейся на ветру чёрно-белой гривой. Дверь лису открыл Бен Шин. Увидев омегу, он широко улыбнулся — тёплой, немного ленивой улыбкой, от которой у Чимина внутри всё переворачивалось. — Привет, Чим, — сказал альфа, пропуская омегу в дом и придерживая тяжёлую деревянную дверь. — Дедушка у себя? — Чимин аж подпрыгнул от нетерпения, его рыжие волосы подскочили в такт движению, а глаза засверкали от предвкушения, заставляя Бен Шина рассмеяться — низко, раскатисто, с явным умилением. — Да, дедушка у себя, — улыбнулся Шин и втянул воздух носом, улавливая тонкий аромат выпечки, просачивающийся сквозь крафтовую бумагу. — Чем так вкусно пахнет? — Это выпечка! Тут и тебе есть! — залепетал Чимин, протягивая пакет альфе, и в его голосе звучала такая искренняя радость, словно он дарил не просто круассан, а целое сокровище. Омега радостно наблюдал, как Бен Шин запустил руку в пакет, достал круассан и откусил большой кусок, прикрыв глаза от удовольствия. У Чимина бабочки запорхали в животе — сотни маленьких, разноцветных бабочек, — когда он увидел, как альфа жмурится, как его лицо расслабляется, а на губах застывает блаженная улыбка. — Какая вкуснотища, — протянул Бен Шин, прожевав, и мягко потрепал Чимина по волосам своей большой тёплой ладонью. Это прикосновение было таким нежным, таким привычным и одновременно заставляло сердце омеги биться где-то в горле. Чимин тихо рассмеялся — счастливо, немного смущённо. — Иди, дедушка тебя заждался. Я вам чай принесу. Чимин, чувствуя, как уши горят — розовеют и становятся горячими, словно к ним приложили маленькое солнышко. Омега поспешил в комнату дедушки Хо. Он знал эту дорогу наизусть, как свои пять пальцев, как каждую тропинку в родном лесу. Сначала направо, лестница на второй этаж — старая, скрипучая, с прогнутыми от времени ступенями, — вторая дверь справа. Казалось, Чимин сможет найти дорогу даже без света, даже с закрытыми глазами, даже если весь дом перевернут вверх дном. Лис буквально влетел в комнату, словно не боясь потревожить покой пожилого человека, и расплылся в улыбке, обнаружив, что дедушка Хо сидел на кровати — прямой, как сосна, с тёплой улыбкой на морщинистом лице — и словно ждал его. — Мой любимый мальчик пришёл, — улыбнулся Хо, и его голос, чуть хрипловатый от возраста, прозвучал так ласково, что у Чимина защипало в глазах. Старик похлопал ладошкой по кровати — по мягкому стёганому одеялу, вышитому цветами, — приглашая сесть рядом. — Иди ко мне. Чимин быстро преодолел расстояние от двери до кровати — в два прыжка и уселся, прижимая пакет с выпечкой к груди, словно драгоценность. От него пахло корицей, свежим хлебом и чем-то сладким, и этот запах смешивался с ароматом старых книг и сушёных трав, которыми была пропитана комната. — И что ты хочешь услышать сегодня? — поинтересовался альфа, прищурившись и чуть наклонив голову. — Хочу про того волка! — воскликнул Чимин, не в силах сдержать своего нетерпения. Голос его зазвенел, как колокольчик. — Волшебного! Чимин смотрел на старшего горящими глазами — такими яркими, такими живыми, что в них можно было увидеть отражение всего света. Если бы кто-нибудь не знал, что Чимину уже восемнадцать, он никогда бы не поверил — ведь омега вёл себя как ребёнок! Такой же непосредственный, такой же восторженный, такой же открытый миру, без капли той взрослой усталости, что поселяется в глазах у других. Дедушка Хо смотрел на него и невольно улыбался — таких чистых душой он не встречал уже много лет. — Кстати, Чимин, — вдруг серьёзно заговорил старший, и его голос стал ниже, весомее, заставляя омегу замереть. — Ты знаешь, что именно в твоём возрасте многие омеги находят свою пару в Ночь судьбы? — задал вопрос дедушка, заметив, как в глазах младшего загораются огоньки любопытства, смешанного с лёгким трепетом. — Ночь судьбы? — переспросил Чимин, почти шёпотом, словно это был какой-то великий секрет, который нельзя произносить вслух. Он даже подался вперёд, чуть приоткрыв губы, и в его глазах отразилось священное благоговение. — Да, — кивнул старший, и его седые волосы мягко качнулись в такт движению. — Кто знает — может, и тебе в этом году повезёт. Чимин ахнул — тихо, едва слышно, но от всего сердца. Он представил, что у него может появиться кто-то, к кому он будет испытывать те самые чувства, которые остальные называют любовью. На самом деле омега не совсем понимал, что же такое любовь. Он многое любил. Вот, например, булочки с корицей, которые так вкусно пахли — тёплые, мягкие, с хрустящей сахарной корочкой. Или, например, валяться в мягкой траве летом, глядя на облака и угадывая в их причудливых формах драконов и кораблей. А ещё он любил полевые цветы — васильки и ромашки, которые росли на опушке леса, и как пахнет земля после дождя, и как щекочет нос ветер. Но разве это та самая любовь, о которой все говорят? Та, от которой сохнут и чахнут, ради которой совершают подвиги и пишут стихи, из-за которой теряют голову и забывают о себе? Чимин попытался представить, как у него появится пара. Например, кто-то, кто похож на его отца — такой же надёжный, спокойный, с тёплыми ладонями. Ведь папа говорит, что их отец самый лучший, и Чимин верил этому безоговорочно. Но эту мысль пришлось быстро отогнать, потому что во всех историях, которые рассказывал дедушка, лисы были... плохими. Хитрыми, коварными, жестокими. И хотя Чимин знал, что это неправда, что его семья — самая добрая и любящая в мире, где-то глубоко внутри шевелился червячок сомнения: а вдруг другие увидят в нём только лиса, а не человека? — Дедушка Хо... — Что такое, Чимин? — А моей парой может быть человек или... волк, например? — с надеждой спросил омега, в его голосе звучало что-то робкое, почти испуганное, словно он боялся услышать ответ. — Конечно, это может быть кто угодно, — кивнул старший, и его глаза, выцветшие от времени, но всё ещё такие мудрые, мягко блеснули. — Это будет тот, кого выберет матушка-природа. А она никогда не ошибается. Чимин выдохнул — с облегчением и с новой, непонятной тревогой одновременно. Он посмотрел в окно, где за стеклом медленно темнело весеннее небо, и подумал о том, что где-то там, среди лесов и гор, возможно, уже живёт тот, кто станет его судьбой. Тот, кого он ещё не встретил, но кто уже идёт к нему — сквозь время, расстояние и все преграды. Сердце забилось быстрее, и омега поспешно прижал к груди пакет с булочками, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и щемящее, похожее на предчувствие чуда. ✦✦✦ Юнги шёл среди деревьев, осматривая территорию. Волк ступал массивными лапами почти беззвучно — словно летел над землёй, не касаясь её, растворяясь в ночной полутьме. Его путь освещала луна — полная, бледно-золотая, похожая на огромный волчий глаз, — и тихий шелест только-только появляющихся листьев, которые ветер ласково перебирал, словно струны арфы. Воздух был прохладный и свежий, напоённый запахами отсыревшей коры, прошлогодней листвы и далёких цветов, — самый раз для такой прекрасной ночи. Альфа не знал, куда идёт. Просто шёл вперёд — дальше от деревни, дальше от всех, туда, где есть только он и шум леса, словно сама матушка-природа что-то нашептывала на ухо волку на своём древнем, забытом языке. Серо-белая шерсть переливалась под лунным светом, отливая серебром там, где падал луч, и сливаясь с тенями там, где света не хватало. Внезапно ударивший запах чужака — резкий, чужеродный, пахнущий чем-то сладковатым и незнакомым — заставил альфу остановиться. Ноздри раздулись, втягивая воздух, анализируя, запоминая. Уши, словно локаторы, поворачивались в разные стороны, пытаясь уловить источник звука — даже самый тихий шорох, даже самое лёгкое дыхание. Секунду. Две. И Мин сорвался с места, как выпущенная из лука стрела, обнаружив то место, откуда донёсся звук. Юнги не ошибся, когда увидел перед собой рыжий хвост — пушистый, мелькнувший между стволами, словно язык пламени. С рыком, полным ненависти — глухим, рвущимся из самой груди, — альфа гнался за незнакомым ему лисом-оборотнем, едва не хватая того за хвост. Земля летела из-под лап, ветер свистел в ушах, но волк не слышал ничего, кроме бешеного стука собственного сердца. Юнги готов был разорвать этого лиса на кусочки — и ему было плевать, был ли это ребёнок или взрослая особь. В висках пульсировало только одно — убить. Юнги ненавидел лис с самого детства. Точнее, с того момента, когда его папу растерзал один из лисов. Юнги был тогда совсем маленьким — ладошки крошечные, зубки молочные, — и ничем не смог помочь. Лисы напали внезапно — днём, когда все альфы были на поле, а в деревне остались только омеги с волчатами. Волк до сих пор помнил каждую деталь того дня: как ярко светило солнце, как пахло кровью и страхом, как земля под лапами стала скользкой и липкой. Помнил, как папа пытался его защитить — загородить собой, оттеснить к дому, спрятать за своей спиной. А когда в него вцепились лисы — один за другим, рыжие тени с горящими глазами, — папа шептал, умолял, чтобы Юнги закрыл глаза. «Не смотри, сынок, не смотри...» — шептали окровавленные губы, а голос с каждой секундой становился всё тише и тише. Альфа ненавидел себя за это. Ненавидел, что не смог спасти папу. Ненавидел, что испугался — что его маленькое тело свело судорогой, а ноги отказались бежать. Ненавидел, что закрыл глаза, как просили, и ничего не видел, но слышал всё — каждый хруст, каждый всхлип, каждый последний выдох. С того момента Юнги поклялся — на крови, на луне, на всём, что было для него свято, — что убьёт любого лиса, который попадётся ему на глаза. Ни пощады, ни сомнений, ни жалости. Только смерть. Свою добычу Юнги нагнал быстро — слишком быстро для того, кто пытался убежать. Лис перед ним скулил, шипел и пятился назад, упираясь спиной в ствол старого дуба. Его глаза были полны ужаса — огромные, чёрные, в них плескалось такое отчаяние, что у любого другого разорвалось бы сердце. Но у Юнги сердце давно уже превратилось в камень. Альфа, не долго думая, бросился на лиса, придавив того своим весом — тяжёлым, как глыба, неумолимым, как судьба. Лис извивался, скулил, пытался укусить — щёлкал зубами в воздухе, царапал когтями грудь волка, оставляя неглубокие царапины, которые Юнги даже не почувствовал. Но для такого крупного волка, как Юнги, он был словно мушка — мелкая, назойливая, ничего не представляющая собой букашка, которую можно раздавить одним движением. Ни силы, ни веса, ни шанса. Альфа стиснул зубы на шее добычи — там, где билась тоненькая жилка, где бешено пульсировала жизнь — и свернул шею. Один короткий, резкий рывок — и тело под ним обмякло, перестало дёргаться, перестало скулить. Тишина. Ему было плевать, есть ли у этого омеги семья. Плевать, ждал ли его кто-то дома — быть может, маленькие лисята, которые придут спать, а отца не найдут. Плевать, любил ли он кого-то или кто-то любил его. Альфу охватила ярость и злость — старая, глубокая, въевшаяся в кости, — при виде этого ненавистного рыжего существа. Лис был мёртв. Ещё один. Но станет ли легче? Нет. Никогда не станет. Юнги отошёл от бездыханного тела, выдохнул — тяжело, с хрипом, — развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Кровь на морде уже начала засыхать, превращаясь в липкую корку, но он не слизывал её — пусть будет, как напоминание. Его мнение о лисах никогда не изменится. Он будет ненавидеть, будет убивать до конца жизни — пока все твари не сдохнут, пока последний рыжий хвост не исчезнет с лица земли. И пусть кто-то назовёт это безумием. Пусть кто-то скажет, что месть не лечит раны. Юнги было всё равно. Он давно уже не хотел исцеления — он хотел справедливости. Своей, волчьей, кровавой справедливости. Луна скрылась за облаком, и лес погрузился в темноту. ✦✦✦ Хосок стоял в центре небольшой поляны, залитой лунным светом, и осматривал свою стаю. Усталые, но не сломленные, волки расположились кто где — кто-то уже свернулся калачиком, положив морду на лапы, кто-то лениво переговаривался с соседом, а молодняк всё никак не мог угомониться, норовя устроить потасовку прямо перед сном. По подсчётам вожака, они должны были добраться до деревни Юнги на следующее утро, но, видимо, придётся повременить. На самом деле Хосоку хотелось как можно скорее увидеться с Юнги — обсудить все важные вопросы, которые стояли на кону, обменяться новостями, может быть, просто увидеть знакомое лицо после долгой разлуки. Но стая была в пути со вчерашнего дня, и палящее солнце — неестественно жаркое для этого времени года — могло пошатнуть даже самого сильного волка. Поэтому Хосок не стал рисковать. Он должен был заботиться о своей стае — это был его долг, его ответственность, его крест, который он нёс с тех пор, как ушёл в горы. Чон осмотрел поляну ещё раз, пересчитывая глазами знакомые силуэты, и, не увидев двух альф, нахмурился. Тяжело вздохнув, он покачал головой — там, где Чонгук, всегда проблемы, это было аксиомой, не требующей доказательств. Оправдание для Чонгука Хосок мог ещё придумать — младший сейчас думал одним местом, и это точно была не голова. А куда мог деться Намджун? Этот крупный и неуклюжий волк мог попасть в какие-нибудь неприятности, а Хосок об этом даже не узнает. Вожак уже начал всерьёз подумывать — не пойти ли на поиски пропавших, — когда заметил, что оба альфы выходят из чащи леса. Намджун шёл не спеша, опустив голову и тяжело дыша, — казалось, он едва волочил лапы от усталости. И при этом тихо порыкивал на Чонгука, который вился вокруг старшего, как назойливая муха, — то подбежит спереди, тявкнет в лицо, то сзади зайдёт, пытаясь укусить за лапы. Когда Чонгук наконец укусил Намджуна за хвост — довольно чувствительно, судя по тому, как дёрнулся старший, — тот не выдержал. С рыком, в котором смешались усталость и раздражение, он прыгнул на младшего, прижимая его к земле всей своей тушей, и зарычал — низко, предупреждающе, почти по-настоящему зло. Хосок усмехнулся, глядя на эту возню. Чонгук всегда был таким — слишком неугомонным, слишком дерзким, творящим всё, что в голову взбредёт, и, похоже, жаркая погода его совсем не волновала. Вожак подошёл к волкам — неторопливо, вразвалочку, — и те мгновенно прекратили потасовку. Намджун слез с Чонгука и в ту же секунду превратился в человека — в широкоплечего, мускулистого мужчину с каштановыми волосами, торчащими в разные стороны, и усталыми, но всё ещё живыми глазами. Чонгук, не долго думая, повторил за старшим — и вот уже перед Хосоком стояли двое обнажённых альф, один из которых смотрел на другого с откровенным вызовом. — Хосок, ты всё веселье испортил, — сказал Чонгук, не сводя хитрых глаз с Намджуна. В его голосе звучала наигранная обида, но уголки губ предательски подрагивали, выдавая довольную улыбку. Намджун смотрел на Чонгука так, словно хотел его убить — и не фигурально, а вполне буквально. Его взгляд прожигал младшего насквозь, челюсти были плотно сжаты, а в груди клокотало такое раздражение, что, казалось, ещё пара слов — и он сорвётся. Он уже устал от выходок Чонгука, который неустанно доставал его с того самого момента, как Ким шел к стае, после осмотра территории. Чонгук догнал его по дороге и пытался вывести на игру — прыгал вокруг, дёргал за уши, лаял прямо в морду, — но Намджун слишком устал, чтобы реагировать. Слишком. Сильно. Устал. А сейчас, после долгого перехода и после того как его укусили за хвост, казалось, он был готов убить. — Я тебя точно скоро убью, — оскалился Намджун, и в его голосе не было ни капли шутки. Только глухая, усталая злоба и обещание скорой расправы. Чонгук лишь усмехнулся в ответ, нисколько не испугавшись, — он слишком хорошо знал Намджуна, чтобы бояться его пустых угроз. — Вы где были? — спросил Хосок, скрестив руки на груди и прищурившись. Его голос звучал ровно, без намёка на угрозу, но в нём чувствовался тот самый тон вожака, который не терпел лжи. Он заметил, как лица обоих альф изменились — едва уловимо, но для его тренированного взгляда достаточно, чтобы понять: они оба думают сейчас о чём-то далёком, не имеющем отношения ни к стае, ни к переходу, ни к предстоящей встрече с Юнги. Намджун слегка улыбнулся — той самой мягкой, рассеянной улыбкой, которая появлялась на его лице, когда мысли уносили его куда-то далеко. Он вспомнил омегу с мягкими чертами лица, изящными движениями, с руками, которые так бережно перебирали лечебные травы, словно каждое растение было драгоценностью. Альфе казалось, что этот омега смог бы сделать всё, за что взялся, — так спокойно и уверенно он двигался, так естественно смотрелся на фоне залитой вечерним солнцем поляны. А ещё этот аромат корицы — тёплый, пряный, домашний, — который осел в лёгких и до сих пор не выветрился, напоминая о себе каждый раз, когда Намджун делал глубокий вдох. Почему сейчас он подумал, что нужно было согласиться пройтись до деревни, как предложил ему Джин? Не чтобы добраться быстрее стаи — нет, в этом не было нужды. А чтобы убедиться, что омега добрался благополучно. Чтобы проверить, что в лесной чаще с ним ничего не случилось. Хотя что может случиться с волком в лесу, который он знает как свои пять пальцев, даже если он омега? Ничего. Ровным счётом ничего. И всё же где-то глубоко в груди засело беспокойство — лёгкое, почти незаметное, но от этого не менее реальное. Вспоминая о Джине, во взгляде альфы мелькнула еле заметная нежность — тёплая, тихая, похожая на первый луч солнца после долгой ночи. И Хосок не упустил этого. В глазах Чонгука вспыхнул огонёк — яркий, живой, почти хищный. Альфа вспоминал омегу, имени которого он так и не узнал. Того самого — с волосами нежно-розового цвета, которые падали на глаза и развевались на ветру, и с ароматом роз, таким сильным и сладким, что он врезался в память слишком ярко, чтобы его можно было забыть. Он до сих пор помнил каждый изгиб тела этого омеги — как тот извивался в его руках, пытаясь вырваться, как напрягались мышцы под гладкой кожей. Каждую ямочку на пояснице, каждую впадинку на спине. И эта чёртова родинка на носу — маленькая, едва заметная, которую Чонгук разглядел в тот самый момент, когда прижимал омегу к себе, когда они стояли так близко, что можно было пересчитать ресницы. Альфа очень надеялся на судьбу и матушку-природу — на то, что они сведут его с этой колючкой снова. Потому что впервые за долгое время ему захотелось не просто переспать с омегой и забыть, а узнать его имя. Услышать его голос. Увидеть эту квадратную улыбку ещё раз — ту самую, от которой у альфы внутри всё перевернулось. — Я осматривал окрестности, — хором ответили Намджун и Чонгук, а затем переглянулись — и в этом взгляде было что-то странное: смесь удивления, лёгкой вины и того самого секрета, который они пока не готовы были раскрыть. А Хосок видел. Всё видел. Он видел, как на губах Намджуна расцвела лёгкая улыбка, когда тот о чём-то задумался — и ямочки на его щеках были слишком отчётливыми, слишком глубокими, чтобы это была просто случайная усмешка. Видел, как Чонгук сжал руки в кулаки — так, что побелели костяшки, — и толкнул щёку изнутри языком, а глаза горели каким-то странным, незнакомым огнём, которого Хосок раньше у него не замечал. Вожак промолчал, но в его голове уже складывалась картинка. Он не знал, что именно произошло в лесу, куда отлучились эти двое, — но чувствовал: что-то случилось. Что-то важное. Что-то, что изменило их обоих, пусть они сами этого ещё не осознали. «Ну что ж, — подумал Хосок, пряча усмешку в уголках губ. — Посмотрим, что принесёт нам завтрашний день». Луна поднялась выше, заливая поляну призрачным серебряным светом, и где-то вдалеке заухала сова, нарушая тишину ночного леса. ✦✦✦ Джин вышел из дома и направился к небольшой пристройке на окраине деревни — именно там, под навесом из потемневшего от времени дерева, стоял небольшой джип, подаренный людьми в знак примирения. Машина была уже старой — краска облупилась на капоте, кое-где виднелись следы ржавчины, а шины давно просили замены, — но в необходимости менять её пока что не было. Она ещё служила верой и правдой, как старый пёс, который не бросит хозяина, даже когда лапы уже не бегут. Автомобиль водить умели немногие — это было сложное, требующее внимания и сноровки дело, — и Джин был одним из этих немногих. Ким сжимал в руках корзинку с уже готовыми отварами и специями, которые он планировал продать вместе с мясом, заготовленным на продажу ещё накануне. В корзинке побрякивали стеклянные флаконы, и запах целебных трав смешивался с утренней свежестью. Подходя к пристройке ближе, Джин увидел Юнги и ещё нескольких альф, которые помогали загружать машину товаром. Тяжёлые ящики с мясом перекочёвывали из рук в руки, укладываясь в багажнике с той особенной тщательностью, которая бывает только у тех, кто делает это не в первый раз. Омега подошёл ближе и улыбнулся — тепло, по-домашнему, как улыбаются старым друзьям, которых не видели целую вечность, хотя расстались всего несколько часов назад. — Уже не спишь? — спросил он, чуть наклонив голову. Юнги повернулся к подошедшему Джину — и улыбнулся в ответ. Не той дежурной, холодной усмешкой, которой он обычно встречал чужаков, а настоящей — редкой, тёплой, почти неуловимой улыбкой, которая появлялась на его лице лишь в самые светлые мгновения. Этот омега был одним из немногих, кто мог видеть такую улыбку Юнги. На самом деле их связывало слишком многое, и почти каждый член стаи знал об этом. Нет, они не были любовниками или чем-то в этом роде — ничего такого. Просто Юнги из-за Джина впервые в жизни бросил вызов отцу. Около двенадцати лет назад родители Джина погибли — точнее, были убиты людьми. Это случилось ещё до заключения перемирия, в те тёмные времена, когда лес пропитался кровью и страхом, а каждый шорох мог оказаться последним. К тому моменту с семьёй Джина жил ещё и Тэхён, чьи родители погибли также — из-за лис, разорвавших их в клочья прямо на глазах у маленького розоволосого волчонка. Тогда семья Ким не смогла оставить маленького омегу одного и забрала его к себе. Но когда погибли и родители Джина, оба омеги остались одни — ни семьи, ни защиты, ни крова над головой. А по законам стаи, установленным очень давно — ещё в те времена, когда волки жили по правилам выживания, а не разума, — говорилось, что такие омеги становятся ничейными. То есть любой альфа мог взять их силой, и никто не имел права вступиться. Когда Юнги услышал, как его отец спокойно, буднично говорит, что если Джин и Тэхён хотят избежать этой участи, то должны жить с альфой, который выберет каждого из них, — в нём что-то перевернулось. Омеги тогда стояли в кругу альф — маленькие, дрожащие, перепуганные. Тэхён жался к Джину, вцепившись в его рукав, и тихо плакал, а старший, хотя сам трясся от страха, пытался успокоить его, гладил по голове и шептал какие-то бессмысленные, но тёплые слова. Когда Юнги увидел это, его охватила такая ярость, что он готов был перегрызть глотку любому альфе, лишь бы защитить омег. Пусть до этого он не обращал на них внимания, не знал даже, как их зовут — по сути, для него они были никем, чужими, случайными. Но он не мог так всё оставить. Отец Юнги рычал на сына, приказывал не лезть не в своё дело, но альфа кружил вокруг омег, скалясь на каждого, кто делал шаг в их сторону. Конечно, Юнги не выдержал бы против всех тех альф, что стояли рядом, пожирая омег похотливыми взглядами, — слишком много их было, слишком сильны. Но ему на помощь пришёл Хосок. Старший альфа в два шага преодолел расстояние до Юнги, на ходу превращаясь в волка, и принялся ходить вокруг омег вместе с младшим — огромный, лохматый, с горящими глазами и оскаленной пастью. Мин Су пришлось сдаться. Скрежеща зубами, но понимая, что сына и приёмного сына ему не переубедить, он отдал омег Юнги. Тот в свою очередь вместе с Хосоком заботился о них — защищал, кормил, оберегал. Они даже иногда устраивали кровавые драки, если кто-то решал пустить грязные слухи о Джине или как-то не так смотреть на Тэхёна. — Уже всё готово, — кивнул Юнги, когда последний ящик с товаром был погружён в машину. Голос его звучал ровно, деловито, но в глазах всё ещё теплился тот самый огонёк, который зажигался только рядом с теми, кто был ему по-настоящему дорог. Тэхён выскочил из дома, как только солнце начало виднеться из-за горизонта — робкое, золотистое, ещё не успевшее набрать силу. Ему не терпелось поехать в город, не терпелось увидеть людей — их суету, их голоса, их странную, совсем не похожую на волчью жизнь. Омега бежал сломя голову, едва не сбивая любого, кто попадался ему на пути. Его розовые волосы развивались на ветру, путались и падали на глаза, но, казалось, ему это совсем не мешало — он видел только цель и ничего больше. Вот впереди он уже увидел Джина и Юнги — их силуэты на фоне старого джипа, сгружающих последние ящики. Глаза Тэхёна загорелись, и волчонок ускорился, переходя с быстрого шага на лёгкий бег. Старшие ещё не заметили его — они о чём-то разговаривали, повернувшись друг к другу, — поэтому Тэхён решил подкрасться тихо и незаметно, крадучись, как настоящий хищник, пригибаясь и стараясь ступать бесшумно. Но когда он оказался уже совсем рядом — рукой подать, — старшие как по команде повернулись к нему. Омега разочарованно вздохнул, понимая, что испугать их не получилось. Огонёк в его глазах чуть поник, а губы сложились в обиженную гримасу. Но горевать долго Тэхён не умел. Не долго думая, он подлетел к Джину и обнял его — крепко, по-детски, уткнувшись носом в плечо старшего. Он почувствовал, как руки Джина обвили его маленькое тело — надёжно, защищая, словно от всего мира сразу, — и на лице расплылась такая широкая, счастливая улыбка, что стало видно все его квадратные зубы. Тэхён очень сильно любил своего хёна — того, кто был рядом всегда, с самого того рокового дня, когда мир рухнул и превратился в пепел. Джин всегда помогал и оберегал Тэхёна, словно курица-наседка своё единственное яйцо — трепетно, заботливо, иногда слишком назойливо, но всегда искренне. Старший всегда мирился с неугомонностью омеги, ругал, когда было нужно, — и ругал так, что хотелось провалиться сквозь землю, — и учил всему, что знал сам: как собирать травы, как отличать съедобные грибы от ядовитых, как не терять голову в опасных ситуациях (последнему Тэхён так и не научился). Выпутавшись из объятий старшего омеги — не без труда, потому что Джин не хотел отпускать, — Тэхён метнулся к Юнги, горя глазами и широко раскинув руки. — Даже не думай, — пробубнил Юнги, прекрасно понимая, что сейчас произойдёт, но уголки его губ предательски поползли вверх, выдавая истинные чувства. Голос звучал ворчливо, почти сердито, но в нём не было ни капли настоящей злости. Тэхён бросился на Юнги, буквально повиснув на нём, как маленькая обезьянка на дереве, и обхватил сильную шею альфы руками, тесно прижимаясь всем телом. Пусть альфа и делал вид, что недоволен таким поведением — хмурил брови, цокал языком и что-то невнятно бормотал о том, что «этот омега когда-нибудь сведёт его с ума», — Тэхён почувствовал, как старший придерживает его за поясницу, чтобы он не упал. В этом был весь Юнги: снаружи — грубый, неприступный, колючий, как ёж, а внутри — мягкий, тёплый и до невозможности милый, просто спрятанный под толстым слоем брони, которую он снимал лишь перед самыми близкими. Тэхён отстранился от старшего, спрыгнул на землю и тут же схватил Джина за руку — требовательно, нетерпеливо, дёргая в сторону машины. — Поехали уже в город! — воскликнул омега, и его голос звенел от возбуждения, как натянутая струна. Джин рассмеялся — звонко, заливисто, запрокинув голову, — махнул Юнги на прощание, открыл дверцу автомобиля и плавно скользнул в салон. Тэхён, этот неугомонный волчонок, уже сидел на соседнем сиденье — ёрзал, вертелся, заглядывал во все щели, словно видел машину впервые в жизни. Джип плавно двинулся с места, мягко покачиваясь на ухабах, и Джин вывернул на небольшую тропинку, ведущую к главной дороге. Тэхён прилип к окну, прижавшись носом к стеклу так сильно, что оно запотело, и старался запомнить всё, что видел за прозрачной стеной: мелькающие деревья, просыпающееся поле, редкие домики на обочине — целый мир, который открывался перед ним, унося всё дальше от привычного леса. Сердце билось где-то в горле, и омега улыбался, не в силах сдержать эту глупую, детскую радость от предстоящего приключения. ✦✦✦ Чимин натянул чёрные шорты, мягко облегающие бёдра, и белую футболку — свободную, чуть великоватую, отчего казался ещё более хрупким и невесомым, — и пулей выбежал из комнаты, чуть не споткнувшись о порог. Сегодня они с папой идут на рынок. Омега уже предвкушал, что сможет найти что-то вкусное или интересное, познакомиться с новыми людьми — с теми самыми, что приезжают из других городов, привозят диковинные товары и рассказывают невероятные истории. Чимин обожал ходить на рынок — особенно когда приезжали гости издалека, когда воздух наполнялся чужими запахами, а глаза разбегались от разноцветья прилавков. Чимин быстро спустился на первый этаж — перепрыгивая через ступеньки, держась за перила одной рукой, — и забежал на кухню, где стоял папа и колдовал над завтраком. У Ён, в лёгком домашнем платье и переднике с вышитыми цветами, переворачивал блинчики лопаткой — ловко, умело, как делал это каждое утро. Он обернулся, услышав топот маленьких ног, и на его лице расцвела тёплая, сонная ещё улыбка. — Привет, милый, — мягко сказал омега, и его голос прозвучал как утренняя колыбельная. Он вернулся к своему занятию, перекладывая румяные блинчики на большую тарелку. — Садись, сейчас будем кушать. — Пап, а может, потом позавтракаем? — с надеждой спросил Чимин, складывая руки в умоляющем жесте и делая самые жалобные глаза, на которые только был способен. Он уже представлял, как бежит по рынку, вдыхая ароматы свежей выпечки и жареного мяса, и завтрак казался ему досадной помехой. — Нет, Чимин, сначала завтрак, потом на рынок, — строго сказал омега, но на губах его всё равно расцвела улыбка, потому что устоять перед этим ребёнком было невозможно даже когда он не строил умильные глазки. Голос звучал твёрдо, но в нём чувствовалась та особая родительская нежность, которая превращает любой запрет в проявление любви. Чимин, как послушный ребёнок — ну, почти всегда послушный, — сел за стол, пододвинул к себе стул и принялся наблюдать за тем, как папа аккуратно выкладывает блинчики на тарелку. Стопка росла, от неё поднимался пар, и запах ванили и топлёного масла разливался по кухне, заставляя желудок урчать от нетерпения. Омега встрепенулся, когда на кухню вошёл отец — Пак Юн Хо. Альфа был раздет по пояс, и по его телу, по каждой мышце, напряжённой после утренней работы, стекали прозрачные капельки пота, блестящие в лучах солнца, проникающих через кухонное окно. Его рыжие волосы — тот самый оттенок, который Чимин перенял у отца, яркий, как осенняя листва, — были зачёсаны назад и мокрые от пота, отчего казались темнее обычного. Обычно в такое время отец помогал на рынке пожилым жителям, которым было тяжело справляться с прилавками: таскал тяжёлые ящики, налаживал навесы, чинил сломанные скамейки. Видимо, сегодня он начал пораньше. Отец подошёл к Чимину, наклонился и потрепал того по волосам — широкой, тёплой ладонью, пахнущей деревом и потом, — затем выпрямился и направился к мужу. У Ён, заметив приближающегося альфу, тут же начал бухтеть — тихо, почти ласково — о том, что альфа потный, что он весь липкий и чтобы он и близко не подходил к готовой еде. Но Пак Юн Хо лишь усмехнулся, проигнорировал все причитания, притянул своего омегу к себе за талию и поцеловал — прямо в губы, долго, со вкусом, не обращая внимания ни на блинчики, ни на сына, ни на весь белый свет. От этой сцены Чимин покраснел — густо, до самых корней волос, — и поспешно отвернулся, уставившись в окно. Он сделал вид, что его безумно интересует вид на соседский забор, но уши всё равно горели, а на душе было тепло и немного неловко — как всегда, когда родители вели себя так, будто его не было в комнате. «Вечно они...», — подумал омега, но улыбка всё равно расползлась по лицу, потому что смотреть на любовь отца и папы было и стыдно, и приятно одновременно. Быстренько позавтракав — умяв целую горку папиных блинчиков и запив их тёплым молоком с мёдом, — Чимин вместе с папой встал из-за стола и принялся убирать грязную посуду. Тарелки звенели, вода журчала из крана, и омега то и дело поглядывал в окно, проверяя, не стало ли на улице светлее. И вот, Чимин уже полностью готовый — в своих чёрных шортах и белой футболке, с маленьким кошельком, привязанным к поясу, — нетерпеливо переминался с ноги на ногу, ожидая, пока родитель соберётся. Омегу даже потряхивало от предвкушения — мелкая дрожь пробегала по пальцам, а сердце колотилось где-то в горле, словно пойманная птица. Когда его папа наконец появился в дверном проёме — в лёгких шортах и свободной футболке, с плетёной корзиной на сгибе локтя, — Чимин уже вылетел из дома, даже не дождавшись, пока отец закроет дверь, и со всех ног побежал по направлению к рынку. По пути он встречал знакомых — соседей, которые уже знали его в лицо, торговцев, которые махали ему из своих лавок, — и все они с улыбкой здоровались с молодым лисом, а кто-то даже желал удачной покупки. Сзади, чуть отставая, шёл У Ён, который изо всех сил старался успеть за сыном. Он то и дело просил Чимина бежать помедленнее — «Не гони так, споткнёшься!», «Подожди меня, куда ты так спешишь!», — но омега словно не слышал, ускоряясь с каждым шагом, и остановился лишь на входе на рынок, там, где начиналось царство шума, цвета и запахов. Отовсюду пахло выпечкой — свежей, только что вынутой из печи, с хрустящей корочкой и пышащей жаром начинкой. Сладостями — леденцами на палочках, разноцветными, как стекляшки, и тягучей карамелью, которую тянули прямо на глазах у покупателей. Незнакомые люди сновали туда-сюда, в разной, яркой одежде, какой не носили в их деревне: пёстрые платки, расшитые бисером жилеты, кожаные сапоги с загнутыми носами. Они проходили вдоль прилавков, выбирая, что купить, торгуясь и смеясь, перекрикивая друг друга, и в этом хаосе была своя, особая, почти завораживающая гармония. Глаза Чимина расширились — стали круглыми, как блюдца, — а сам омега замер на мгновение, пытаясь впитать в себя всё, что видел: каждую деталь, каждый оттенок, каждый запах. Рынок жил своей жизнью, пульсировал, дышал, и Чимин чувствовал, как эта жизнь подхватывает его и несёт в своём потоке. Его папа подошёл сзади и мягко положил руку на плечо Чимина — тёплую, успокаивающую, чуть сжимающую в знак того, что он рядом. — Не отходи далеко, — тихо сказал У Ён, и в его голосе слышалась та самая родительская тревога, которая никогда не покидает родителя, даже когда их дети уже выросли. Лисёнок кивнул — послушно, но рассеянно, потому что взгляд его уже блуждал по рядам, выбирая, с чего начать. Они вошли на рынок, и в нос Чимину ударили новые, приятные запахи, смешиваясь в один пёстрый, головокружительный букет. Омега с открытым ртом — точь-в-точь как маленький ребёнок, впервые попавший в пещеру с сокровищами, — смотрел на прилавки, подходя почти к каждому, рассматривая товары, трогая ткани и пробуя на зуб орешки, которые услужливо протягивали продавцы. Вдруг Чимин насторожился. Его ноздри затрепетали, улавливая тонкий, едва различимый среди всего этого многообразия аромат — сладковато-кислый, терпкий, до боли знакомый. Запах его самой любимой ягоды — черники. Той самой, что росла на опушке леса, которую он собирал каждое лето, перемазываясь в соке с головы до пят. Чимин, забыв просьбу папы держаться рядом, сорвался с места — резко, словно его дёрнули за ниточку, — и рванул вперёд, лавируя между людьми, протискиваясь сквозь толпу, не замечая ничего вокруг, кроме этого манящего, пьянящего запаха. Прилавок с любимой ягодой он нашёл без проблем — огромный лоток, доверху наполненный синими, почти чёрными, с матовым налётом ягодами, которые гроздьями лежали на свежих зелёных листьях. Чимин попросил у продавца баночку — побольше, самую большую, что есть, — торопливо расплатился, ссыпав монетки в мозолистую ладонь торговца, и, не в силах больше терпеть, запустил пальцы в баночку, достал горсть черники и отправил в рот. Ягоды лопались на языке, выпуская сладкий сок, смешанный с лёгкой кислинкой, и Чимин прикрыл глаза от удовольствия, чувствуя, как внутри разливается счастье — чистое, настоящее, почти детское. Он принялся уплетать лакомство, не замечая, что папа где-то далеко позади, что вокруг шумят и спорят, что чёрные шорты уже выпачканы в синем соке. Сейчас был только он и черника — и больше ничего. Тэхён рассматривал все вокруг, пытаясь запомнить все, чтобы потом хвастаться Юнги, который постоянно отнекивался и не ездил в город. Все мясо, что они с Джином привезли на продажу, было аккуратно подвешено на прилавки, аромат специй щекотал нос, привлекая новых покупателей. Они были здесь совсем ничего, но большую часть того, что они привезли, почти раскупили. Внезапно, взгляд Тэхёна остановился на омеге, который отошёл от прилавка напротив с баночкой черники. Он так уплетал лакомство, что кажется не замечал ничего вокруг. А Тэхён заметил его. Омега слегка коснулся локтя, рядом сидящего Джина. -Хён, - позвал волчонок. Джин оторвался от книги, которую читал до этого и перевёл взгляд на Тэхёна. Младший стоял с раскрытым ртом и смотрел куда-то вперед. Старший проследил взглядом туда-сюда куда смотрел Ким и ахнул. Перед ними стоял омега с ярко-рыжим волосами. Джин не мог ошибиться - перед ними был лис, только они имели такой оттенок волос. В голове старшего никак не укладывалось, что лис может делать среди людей, ведь они до сих пор врождавали. Возможно, окружающие даже не догадывались, что среди них ходит хищник. Хотя этого лисёнка сложно было назвать опасным хищником, он к уплетал чернику и выглядит уж слишком безобидным. — Чимин! — услышав своё имя, омега обернулся, выныривая из сладкого черничного забытья. К нему спешила тётушка Ли — её пёстрый платок развевался на ветру, а корзинка в руках уже была наполовину наполнена покупками. Она подошла к Чимину и, умиляясь этому ребёнку — перепачканному в чернике с ног до головы, с синими губами и такими же синими пальцами, — нежно погладила его по голове, чуть взъерошив рыжие волосы. Она достала из корзинки чистый платок — белый, с вышитыми васильками — и аккуратно вытерла рот Чимина, ворчливо причитая о том, что «мамочки на такого замарашку без слёз смотреть не могут». Омега смешно зажмурился, подставляясь под заботливую руку, совсем не замечая пристального взгляда волков за прилавком — тех самых, что следили за этой трогательной сценой с противоположной стороны. — Ты с папой пришёл? — спросила старушка, и омега послушно кивнул, всё ещё жуя последнюю ягоду. — Давай я тебе кое-что покажу, — сказала женщина и, взяв Чимина за руку, потянула к соседнему прилавку — тому самому, где на деревянных подносах было разложено свежее мясо, а рядом стояли баночки с травами и специями. — Вот, скажи папе, что тут лучше всего мясо брать, — улыбнулась тётушка, указывая на самый дальний угол прилавка, где лежали отборные куски. — Тебе сейчас особенно нужно кушать мясо, — лукаво добавила женщина, подмигнув, и в этом взгляде было что-то такое, отчего Чимин снова залился краской, хотя и не до конца понял намёк. Чимин активно замотал головой, соглашаясь на всё, что говорит ему старушка, — он готов был обещать что угодно, лишь бы она смотрела на него так тепло и заботливо. Пообещав всё передать папе, Чимин попрощался с тётушкой, когда та сказала, что ей пора бежать — «Дел невпроворот, а я с тобой тут рассиживаюсь». Тэхён и Джин, наблюдавшие за этой картиной из-за прилавка с мясом, переглянулись. Первым решился Тэхён — его любопытство всегда побеждало осторожность. — Они знают, что ты лис? — удивлённо спросил омега, прищурившись и чуть наклонив голову набок. Чимин повернулся к незнакомцу — розововолосому, с яркой, почти вызывающей внешностью, — пытаясь понять, точно ли к нему обращаются. За разговорами с тётушкой Ли он не сразу разглядел этого омегу, стоящего перед ним. Но сейчас тот был перед ним во всей красе: растрёпанные розовые волосы, квадратная улыбка, которая то появлялась, то исчезала, и цепкий, изучающий взгляд. На самом деле Чимин не понимал, почему ему задают такой вопрос. Он же никогда не скрывал, что он лис — после того, как об этом узнала вся деревня, скрывать не было смысла. — А я должен это скрывать? — совсем растерялся Пак, хлопая глазами, и его рыжие ресницы заметно задрожали. Он смотрел, как брови розововолосого медленно поднимаются вверх, и чувствовал себя всё более неуютно. — Я уже давно живу тут, и все знают об этом, — словно оправдываясь, добавил он, переминаясь с ноги на ногу и крепче прижимая к груди баночку с черникой. Тэхён стоял, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба, и не знал, что ответить. Этот лис шутит сейчас? Какой нормальный человек будет жить с ним— ещё и зная, что он оборотень? Это было слишком странно, слишком неправильно, слишком... не укладывалось в голове. Ким подошёл к Чимину ближе — почти вплотную — и прищурился, разглядывая его с головы до ног, словно диковинную зверушку. Чимин сглотнул под пристальным взглядом омеги — в горле пересохло, а сердце забилось где-то у самого горла. — Вы, наверное, из другого города? — робко спросил Чимин, делая крошечный шаг назад. — Папа говорил, что не все люди знают, что мы лисы, — задумчиво пробормотал омега, опуская глаза и рассматривая носки своих сандалий. — Мы оборотни, — сказал Джин, до этого стоявший молча, и его голос прозвучал ровно, спокойно, без тени угрозы. Он внимательно наблюдал за реакцией молодого лиса, и в его взгляде читалось что-то похожее на понимание. — Оборотни? — ошарашенно переспросил Чимин, и его голос дрогнул — сорвался на тонкий, испуганный писк. Баночка с черникой задрожала в руках. — Папа запрещает мне общаться с такими, как я... — Почему? — удивлённо спросил Тэхён, делая шаг вперёд, но Чимин тут же отступил, инстинктивно, словно защищаясь. — Мы не такие, как ты. Мы волки. Чимин сглотнул — в горле пересохло окончательно, и язык стал ватным. Хотелось сбежать. Прямо сейчас, не оглядываясь, раствориться в толпе, спрятаться за папиной спиной, оказаться дома, в безопасности. Он и правда никогда не видел оборотней — только слышал о них из рассказов дедушки Хо и запретов отца. На самом деле он думал, что они будут намного страшнее — огромные, лохматые, с горящими глазами и кровавыми пастями. Ведь папа с отцом не просто так запрещали ему общаться с ними. Но сейчас, глядя на волков, стоящих перед ним, — таких обычных, таких... красивых, что ли, — омега не мог понять запрет родителей. Они не выглядели опасными. Совсем. Тэхён заметил, как Чимин слегка дрожит под его напором — мелкая дрожь пробегала по плечам, заставляя баночку с черникой позвякивать о крышку, — и понял, что перегнул палку. Слишком напористо, слишком громко, слишком близко. Поэтому он решил сменить тактику. На его лице расцвела квадратная улыбка — та самая, солнечная, способная растопить любое сердце, — и голос стал мягче, теплее, почти ласковым. — Я Ким Тэхён, — объявил омега, чуть склонив голову, и указал на старшего: — Это Джин. — Я Чимин, — пискнул лис, чуть расслабив плечи, и на его губах появилась робкая, неуверенная улыбка. Он всё ещё сжимал баночку, но дрожь уже прошла. И тут Тэхён не удержался. Потому что Чимин был слишком милым — с этими надутыми губами, перепачканными в чернике, с этими огромными испуганными глазами, похожими на два тёмных озера, с этим робким, неуверенным голосом. Волчонок не мог устоять, чтобы не потискать нового знакомого. Он рванул к Чимину, обнимая его так крепко, как только мог, и принялся кружить на месте, прижимая омегу к себе. — Божечки, какой же ты всё-таки хорошенький! — воскликнул Тэхён, отстраняясь ровно настолько, чтобы разглядеть Чимина со всех сторон, словно оценивая дорогую игрушку. Он крутил его и так, и эдак, заглядывая в лицо, в затылок, даже под мышку, пока лис окончательно не покраснел. Омега залился краской — густой, пунцовой, от корней волос до самых ключиц, — и стоял, прижимая к груди баночку с черникой как единственную защиту, смущённо глядя себе под ноги. Он не знал, куда девать руки, куда смотреть, как реагировать на такое количество внимания. — А это что у тебя? — спросил Тэхён, наконец отпустив жертву, и указал пальцем на баночку. — Черника, — тихо ответил Чимин, всё ещё не поднимая глаз. Тэхён скривился — сморщил нос, скривил рот, словно съел лимон, — и мотнул головой, выражая крайнюю степень неодобрения. — Как ты это ешь? Они же такие кислые! — А вы не кушаете чернику? — удивился Чимин, наконец поднимая взгляд. — Я её обожаю. Она сладкая, если правильно выбрать. — Не-е, мы любим землянику и клубнику, — улыбнулся Тэхён и, не удержавшись, принюхался к лису — втянул носом воздух, прямо у его шеи, так близко, что Чимин почувствовал тёплое дыхание на коже. — Как же ты всё-таки вкусно пахнешь! Чимин снова залился краской — во второй, в третий раз за эту короткую встречу. У них не было принято обнюхивать друг друга. Когда он был маленьким, папа всегда ругал его за это, объясняя, что так нельзя, что это может испугать людей. Поэтому Чимин уже и забыл, какого это — когда кто-то втягивает твой запах, оценивая, запоминая, наслаждаясь. Теперь это казалось странным и немного запретным, как подсмотренный взрослый секрет. — Чимин! — услышал омега за спиной знакомый, напряжённый голос, и сердце ухнуло вниз. Чимина охватила паника — липкая, холодная, от которой немеют пальцы и перехватывает дыхание. Нужно было уходить. Сейчас же. Если папа увидит его с другими оборотнями, будет ругаться — сильно, долго, с тем особенным разочарованием, которое хуже любого крика. Чимин хотел было сбежать — сделать шаг, второй, раствориться в толпе, — но было уже поздно. У Ён уже стоял за спиной сына — высокий, напряжённый, с каменным лицом и горящими глазами. Он взял Чимина за руку — крепко, почти до боли, — и резко завёл за спину, закрывая собой, словно щитом. В его позе читалось всё: страх, защита, готовность рвать и кусать за своего детёныша. Джин почувствовал напряжение — оно повисло в воздухе, как затянувшаяся перед грозой тишина. Он осмотрел старшего омегу с ног до головы — быстрым, цепким взглядом, запоминая каждую деталь: пепельные волосы, собранные в низкий хвост; тонкие, изящные черты лица; напряжённую линию плеч; запах... И тут его осенило. Это был тот самый омега, о котором рассказывал отец Юнги. Лис с редчайшей расой, пахнущий лавандой, способной одурманить любого альфу. Тот самый, что сбежал от своих сородичей, которые видели в нём лишь инкубатор для продолжения рода. Ким сделал шаг вперёд — медленно, плавно, стараясь не спровоцировать, — и схватил Тэхёна за руку, оттаскивая его от У Ёна подальше. Он поднял свободную руку ладонью вперёд, показывая, что они не причинят вреда, что у них нет оружия, нет злых намерений, только пустое любопытство. Но старший омега не стал слушать. Он схватил Чимина за плечо — крепко, требовательно — и потянул его прочь от Джина и Тэхёна, в толпу, к выходу, к безопасности. Чимин даже не успел попрощаться — только бросил последний растерянный взгляд на розововолосого волка, который остался стоять посреди рынка с квадратной улыбкой, медленно сползающей с лица.