Вой для лисьего сердца

Тэхён сидел в машине и задумчиво смотрел в окно, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Они с Джином продали всё очень быстро — товар разобрали в первые же часы, словно люди только и ждали их приезда, — поэтому солнце было ещё высоко в небе, а они уже возвращались в деревню. Омеге очень понравилось в городе. Он разглядывал каждого человека, который проходил мимо, подмечал их привычки, жесты, манеру говорить — и некоторые из них казались ему до безумия странными. Например, зачем люди пользуются этими непонятными баночками, от которых их природные запахи смешиваются с ароматом какой-то резкой, чужеродной химии? Зачем заливать себя этими духами, если можно просто быть собой? А ещё он не понимал, зачем людям так много света. На протяжении всего рынка, на каждом прилавке висели фонари — большие, маленькие, керосиновые и масляные, — но на улице было уже светло, солнце поднялось достаточно высоко, а они всё равно горели, чадили и моргали, создавая странный, нелепый полумрак среди бела дня. Тэхён правда не мог этого понять — ведь оборотни хорошо видят даже в самой глубокой тьме, им не нужны лишние источники света, чтобы различать дорогу или лица. А потом омега вспомнил своего нового знакомого — Чимина. Кажется, он говорил, что им запрещено обнюхивать друг друга. Как же так? Как можно понять, кто перед тобой — друг или враг? Как можно узнать настроение, намерения, страх или радость, если не чувствуешь запаха? Тэхён мотнул головой, отгоняя эти мысли, и перевёл взгляд на Джина. Старший омега вёл машину — спокойно, уверенно, одной рукой держа руль, другой опираясь на подлокотник, — и тоже витал в своих мыслях. Ким не мог понять, как У Ён оказался среди людей. Как получилось, что редчайший лис, пахнущий лавандой, сбежавший от своих сородичей, прибился к человеческой деревне и даже завёл семью? И тот лисёнок, Чимин... Судя по всему, он был его сыном — слишком похожи чертами лица, слишком одинаково двигались, кажется, они даже пахли как-то схоже. Но у Чимина были рыжие волосы — яркие, огненные, совсем не такие, как у У Ёна. Это могло означать лишь одно: отец Чимина был обыкновенным лисом, рыжим, как осенняя листва. Омега поджал губы, обдумывая. Он думал о том, стоит ли говорить о лисьей Юнги. С одной стороны, альфа ненавидел лис — ненавидел лютой, слепой, всепоглощающей ненавистью, въевшейся в его сердце с детства. Джин боялся, что как только Юнги узнает о них, он сразу же пойдёт в город и убьёт их — не раздумывая, не слушая, не задавая вопросов. Просто потому, что они лисы. Потому что для него все лисы одинаковы — все заслуживают смерти. Но с другой стороны, если Джин правильно попросит, если найдёт нужные слова, может быть, Юнги и не тронет их. В конце концов, судя по всему, семью Чимина любит вся деревня — люди к ним хорошо относятся, защищают, заботятся. Это что-то да значит. Джин перевёл взгляд на лес, узнавая знакомые очертания деревьев — они почти были дома. Стая Хосока, должно быть, уже на месте — к этому часу они точно добрались до деревни, разбили лагерь где-то на окраине, ждут встречи с вожаком. А это значит, что Намджун тоже должен там быть. Аромат кедра вновь ударил в нос — терпкий, смолистый, живой, — словно альфа был где-то поблизости, совсем рядом, за поворотом. В груди разлилось тепло — то самое, которое Джин пытался игнорировать, но оно упрямо возвращалось каждый раз, когда он думал о том неуклюжем, застенчивом волке с ямочками на щеках. Ким и сам не заметил, как этот альфа пробрался в его голову — и застрял там, не желая уходить. Он вспоминал его растерянный взгляд, когда тот кубарем скатился к ногам; его виноватое «прости», сказанное таким искренним голосом, что невозможно было злиться; его широкие ладони, тёплые и надёжные, которые помогли ему подняться. Витая в своих мыслях, Джин даже не сразу заметил, как они прибыли в деревню. Джип мягко затормозил у знакомого дома, и только тогда омега очнулся от своих грёз. Тэхён выскочил из машины, чуть ли не на ходу — распахнул дверцу, едва колёса перестали крутиться, и выпрыгнул наружу, даже не дождавшись полной остановки. Он стянул с себя одежду — быстро, нетерпеливо, кидая её прямо на землю, не заботясь о том, что она испачкается, — и в прыжке превратился в волка. Розовато-белая шерсть блеснула на солнце, и омега со всех ног побежал в сторону деревни — туда, где его уже наверняка ждал Юнги, туда, где можно было выплеснуть накопившуюся энергию. Джин вылез из машины, подобрал разбросанную одежду младшего — футболку, шорты, всё это в пыли и траве — и тяжело вздохнул, покачивая головой. Это добром точно не закончится. С этим розовым ураганом никогда ничего не заканчивалось добром. Но Джин всё равно улыбнулся — устало, тепло, почти по-матерински — и пошёл следом за убегающем волчонком. ✦✦✦ Юнги уже после отъезда Джина и Тэхена принялся готовиться к приёму гостей. Разместить новоприбывших сородичей не составило большого труда — они уже давно, ещё прошлой осенью, принялись за строительство новых домов на окраине деревни, предвидя, что стая Хосока будет наведываться чаще. Хосок и правда пришёл не просто погостить — что-то подсказывало Юнги, что должно произойти что-то плохое, но он пока не знал, что именно. Последнее время альфа ловил на своей территории слишком много лис — они шныряли по лесу, оставляли следы, метили границы, словно чувствовали себя хозяевами. Кажется, даже в других городах говорили, что лисы грабят сараи, забирая птицу и другую живность, - обнаглели окончательно, забыли, что такое страх. Юнги обошёл всю деревню, оценивая масштаб работ. Часть альф достраивали новый дом — там оставалось только поставить дверь, и он будет готов, уютный и тёплый, готовый принять первых жильцов. Кто-то готовил дрова на сегодняшний вечер — поленья звонко раскалывались под ударами топоров, щепки разлетались в стороны, пахло свежей древесиной и смолой. Кто-то уже занимался едой — над кострами висели котлы, в которых булькало и шипело, разнося по округе аппетитные запахи тушёного мяса и диких трав. Солнце было высоко в небе, но оно не было таким палящим, как вчера, — лёгкая облачность прикрывала его время от времени, и свет становился мягче, словно сквозь тонкую ткань. Это совсем не мешало работать, и даже самые тяжёлые физические усилия не казались сейчас изнурительными. Юнги уже направился было к своему дому — подальше от суеты, в тишину, — как вдруг приметил Чонгука. Младший стоял посреди деревни, посреди всей этой деловой суеты, в одних шортах — босой, растрёпанный, с горящим взглядом, — и явно кого-то высматривал. Он вертел головой, вглядывался в каждое лицо, в каждую тень, и его напряжённая поза говорила о том, что он не просто так торчит здесь уже неизвестно сколько времени. Альфа сменил направление и направился к Чону. Нельзя сказать, что Юнги с Чонгуком были друзьями — нет, между ними не было той теплоты, что связывала его с Хосоком, не было долгих разговоров по душам и совместных воспоминаний. Но второй был когда-то в их стае — пусть тогда был ещё совсем маленьким, путался под ногами, пугал старших своим неуёмным характером, — и скорее всего уже и не помнит тех дней. К тому же Чонгук иногда приходил с Хосоком погостить, и за эти короткие визиты Юнги успел привыкнуть к его присутствию — как привыкают к шуму за окном, который перестаёшь замечать. Чонгук стоял и высматривал одного-единственного омегу — того самого, с розовыми волосами и ароматом роз, который плотно застрял в его голове и, видимо, совсем не собирался уходить. Альфа пришёл со стаей ещё утром — они добрались до деревни затемно, разбили лагерь на окраине, дождались рассвета, — но так и не смог найти розоволосого. Он вглядывался в каждый уголок деревни, в каждую дверь, в каждое окно, надеясь увидеть знакомый силуэт, знакомую улыбку, знакомое покачивание бёдер. Но такого желанного омеги, пахнущего розами, нигде не было — словно он испарился, сквозь землю провалился, растворился в утреннем тумане. Чонгук даже не заметил, как к нему подошёл Юнги — так глубоко он погрузился в свои поиски, так сосредоточенно шарил взглядом по каждому сантиметру деревни. Поэтому он вздрогнул, когда старший заговорил — резко, всем телом, и даже шерсть на загривке встала дыбом от неожиданности. — Кого высматриваешь? — спросил Юнги, изучая младшего внимательным, цепким взглядом. Голос его звучал ровно, без намёка на насмешку, но в глазах уже загорался опасный огонёк — тот самый, который появлялся, когда альфа чувствовал что-то неладное. Он ждал ответа, скрестив руки на груди, и его растрепанные волосы, в которых чёрное и белое сплетались в причудливый узор, шевелились на ветру, придавая ему ещё более внушительный вид. Чонгук поджал губы — сжал их в тонкую, почти невидимую линию, — словно взвешивая, стоит ли говорить об этом, мало ли что подумает старший. Хотя Чонгук и не смог бы объяснить, зачем ему этот омега. Он даже сам не мог понять, чем зацепила его эта колючка, чем задела за живое, чем заставила думать о себе даже спустя столько часов. Но думая о нём, сердце почему-то билось быстрее — глухо, тяжело, разгоняя кровь по венам, — а дыхание сбивалось, словно он только что пробежал десяток километров. Ему снова хотелось прижать этого омегу к себе — прижать, вдохнуть его цветочный запах, почувствовать его тепло, даже несмотря на то, что младший его укусил. Больше того — именно из-за этого укуса, из-за этой дерзости, из-за этой необузданности он и не мог забыть розоволосого волчонка. Юнги пристально следил за альфой — не отрывая взгляда, ловя каждое движение, каждую смену выражения на лице. Он пытался уловить, куда младший смотрит, что именно высматривает в этой деревне, где каждый камень знаком и каждая тень изучена. Он прекрасно понимал, что Чонгук не стал бы просто так стоять посреди поляны — не такой это альфа, чтобы тратить время на пустое стояние. Значит, высматривал кого-то очень старательно. Юнги заметил, как Чонгук потянулся к своей руке и сжал её на предплечье — жест нервный, почти защитный, словно он пытался себя успокоить. Его глаза бегали, продолжая кого-то выискивать, — цепкие, внимательные, горящие нетерпением. Но внезапно Чонгук замер. Весь — сразу, будто его парализовало. Кажется, даже дышать перестал — плечи застыли, грудь не поднималась, только глаза продолжали работать, впиваясь в одну точку. Юнги перевёл взгляд в направлении, куда смотрел Чонгук, и увидел серо-розового волчонка. Тэхён бежал к нему навстречу — со всех ног, распугивая других омега и заставляя альф шарахаться в стороны, — и словно не замечал никого вокруг. Его розовая шерсть переливалась на солнце, хвост был поднят трубой, а уши торчали вперёд, полные решимости и радости. Тэхён радостно завилял хвостом, когда заметил Юнги — так сильно, что казалось, сейчас оторвётся, — словно щенок при виде хозяина, вернувшегося после долгой разлуки. Ему так не терпелось поделиться с Юнги своими впечатлениями: рассказать о городе, о странных людях, о лисёнке с рыжими волосами, который пах лилиями и смущался как ребёнок. Хотя старший скорее начнёт ворчать — начнёт бурчать что-то о том, что Тэхён слишком много болтает, что ему нужно думать головой, а не языком, — но омега знал: даже несмотря на это, Юнги всё равно его выслушает и запомнит всё, что Тэхён ему расскажет. Потому что так было всегда — с самого первого дня, когда маленького перепуганного волчонка вместе с Джином забрал Юнги. Тэхён вилял хвостом, скулил от нетерпения и прыгал возле Юнги, пытаясь привлечь его внимание, лизнуть в щёку или хотя бы потереться носом о плечо. Из-за этого старший нахмурился — свел брови к переносице, состроил самую недовольную мину, на которую был способен, — и начал бурчать, отодвигая морду омеги в сторону. Но в его рычании не было злости — только привычная, почти ласковая ворчливость, как у старшего брата, который вечно недоволен, но на самом деле без ума от своего младшего. А Чонгук стоял в двух шагах и смотрел на Тэхёна — того самого, которого искал всё утро, — и не мог вымолвить ни слова. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, а перед глазами всё плыло, кроме этого розового волка, который даже не смотрел в его сторону. «Колючка», — подумал альфа, и на губах сама собой расцвела глупая, счастливая улыбка. Тэхён в считанные секунды превратился в человека — щёлк, и вот уже вместо розового волка перед Юнги стоял обнажённый омега с растрёпанными волосами и горящими глазами, — и принялся нагишом прыгать вокруг старшего, размахивая руками и не замечая ни холода, ни смущения окружающих. — Ты бы видел его! — пищал Тэхён, подпрыгивая на месте, словно резиновый мячик. — Он такой хорошенький! Такой милый лисёнок! С рыжими волосами и глазами, как две чернички! Услышав слово «лисёнок», Юнги напрягся. Всё его тело окаменело за долю секунды — плечи поднялись, спина вытянулась в струну, мышцы затвердели, готовые к атаке. Брови сошлись на переносице, образовав глубокую, почти болезненную складку, а руки сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки. Даже Чонгук невольно напрягся — холодная волна чужой ярости ударила и по нему, заставляя внутренности сжаться в тугой узел. Конечно, он тоже знал о ненависти Юнги к лисам — об этом ходили легенды, об этом шептались по углам, об этом предупреждали всех чужаков, кто впервые попадал в эту деревню. Но Тэхён словно ничего не замечал. Он продолжал прыгать, продолжал лепетать про Чимина, не видя, как лицо Юнги становится каменным, как воздух вокруг сгущается и тяжелеет. — Но Чимин говорил, что папа запрещает ему обнюхиваться, потому что они живут среди людей, — лепетал Тэхён, забавно хмурясь и подражая, видимо, тому самому лисёнку. — Хватит, — оборвал его Юнги. Голос прозвучал тихо, но в этой тишине было столько стали, что любое другое слово показалось бы криком. Альфа старался говорить ровно и спокойно, но злоба в его голове была ощутима — она пульсировала в висках, стучала в зубах, застилала глаза красной пеленой. — Юнги, но он правда очень хороший! — не унимался омега, даже не понижая голоса. — Его в деревне все просто обожают! Люди! Обычные люди! Они знают, что он лис, но всё равно его любят! Чонгук сглотнул — в горле пересохло, как в пустыне. Даже он, альфа из другой стаи, не связанный с Юнги узами подчинения, чувствовал подавляющую ауру, исходящую от вожака. Она давила на плечи, на затылок, на грудь, заставляя инстинкты первобытного страха просыпаться и кричать: «Опасность! Подчинись! Беги!» Альфа непроизвольно опустил голову, обнажая шею — древний, животный жест, означающий признание чужого превосходства, готовность подчиниться вожаку. Он кинул взгляд на Тэхёна, но тот, видимо, совсем не чувствовал напряжения. Такое бывает, подумал Чонгук. Альфа может контролировать доминирование, если этот кто-то очень важен ему. Если этот кто-то занимает особое место в его сердце — такое, что он готов защищать его даже от собственной ярости. Неужели Тэхён был омегой Юнги? Неужели этот розоволосый, неугомонный, вечно прыгающий и лепечущий волчонок принадлежит самому Юнги? До этого Чонгук готов был бороться с каждым за этого омегу — рвать глотки, проливать кровь, идти до конца. Если, конечно, Тэхён не соврал, что у него есть альфа. Но готов ли он пойти против Юнги, чтобы забрать Тэхёна? Ведь если идти против Юнги — значит идти против Хосока. А если идти против Хосока — значит остаться одному, без стаи, без дома, без защиты. В лучшем случае его изгонят. В худшем — убьют. Чонгук сжал челюсти так, что заныли зубы, и продолжил наблюдать, не вмешиваясь. Джин всё это время не спеша направлялся к Юнги и Тэхёну — шёл размеренно, держа в руках оставленную одежду младшего, — но заметив, как Юнги напрягся, как изменилось выражение его лица, понял: дело дрянь. Надо было запретить Тэхёну говорить про Чимина. Надо было предупредить, зажать рот, отвлечь на что-то другое — зная, как альфа относится к лисам, зная эту его слепую, животную ненависть, которая не знает пощады. Но Джин не успел подойти — не успел даже шагу сделать, — как прямо у него над ухом прогремел злобный рык. — Тэхён! — это был Мун Чхоль. Альфа подошёл к Джину стремительно, как хищник, почуявший добычу, — огромный, разъярённый, с горящими глазами и перекошенным от злости лицом. Он вырвал у Джина из рук одежду Тэхёна — резко, грубо, даже не поблагодарив, — и почти бегом направился к своему омеге, сжимая ткань в кулаке так, что она жалобно затрещала. Мун был раздражён до предела — мало того что Тэхён не сказал, что едет в город, так ещё и крутит своей задницей перед каким-то альфой из другой стаи, пока его законный альфа ждёт его дома, злится, мерит шагами комнату и придумывает наказание. Тэхён увидел своего альфу — и встрепенулся. Его тело дёрнулось, словно от удара током, глаза расширились, и он сделал шаг навстречу, повинуясь инстинкту, который кричал: «Нужно уходить. Пока не поздно. Альфа зол — очень зол — может случиться что-то плохое». В прошлый раз, когда Тэхён вернулся слишком поздно, Мун ударил его. Это было первый и последний раз — после того вечера Мун поклялся, что никогда больше не поднимет руку, что сдержит себя, что будет терпеть выходки своего неугомонного омеги. Но Тэхён помнил. Помнил боль, помнил страх, помнил, как впервые в жизни понял, что такое настоящая физическая сила, направленная против него. После этого он начал слегка бояться — только чуть-чуть, самую малость, потому что страх не мог укротить этого неугомонного омегу, не мог заставить его подчиняться и слушать альфу, пусть тот и был его альфой. Мун Чхоль подошёл к Тэхёну — быстрым, тяжёлым шагом, от которого земля, казалось, содрогалась, — и схватил его за запястье. Крепко. Жёстко. Пальцы впились в тонкую кожу, сдавливая кости, оставляя синяки, которые проступят уже через несколько минут. Омега зажмурился. Всё тело сжалось в комок, плечи поднялись к ушам, а губы побелели от напряжения. Больно. Очень больно. Он не кричал — только прикусил нижнюю губу, чтобы не заскулить, не показать слабость, не дать альфе лишнего удовольствия видеть его страдания. Слёзы подступили к глазам, но Тэхён не позволил им упасть — только сжал веки сильнее, прячась в темноту, где не было ни боли, ни страха, ни этого проклятого альфы, который считал, что имеет на него право. Юнги, наблюдавший за этой сценой, напрягся каждой клеткой своего тела. Ему никогда не нравился этот альфа. Точнее, Мун был хорошим, крепким альфой — работал не покладая рук, никогда не спорил с вожаком, исправно платил дань и участвовал в общих делах. Но будь Тэхён его сыном, он бы ни за что не хотел, чтобы Чхоль стал его альфой. Что-то было в этом волке не так — что-то глубоко, болезненно не так, что заставляло шерсть на загривке вставать дыбом каждый раз, когда он оказывался рядом. Кулаки альфы невольно сжались, когда Мун схватил Тэхёна за запястье — он видел, как побелели пальцы Чхоля, как безвольно повисла рука омеги, как лицо Кима исказилось от боли. Юнги даже сделал шаг вперёд — один короткий, импульсивный шаг, который мог стоить ему всего, — но младший одними губами прошептал: «Не надо». Без звука, без воздуха, только едва заметное движение губ, которое тем не менее прожгло вожака насквозь. Юнги замер. Он и сам понимал — не надо. Даже будучи вожаком, он не имел права вмешиваться в отношения пары. Таков закон, древний и незыблемый, как смена дня и ночи. В противном случае ему пришлось бы сражаться с Муном — и убить альфу, или умереть самому, или изгнать альфу, разрушив хрупкое равновесие внутри стаи. Он наблюдал, как Мун натягивает на Тэхёна одежду — грубо, дёргано, не заботясь о том, удобно ли омеге, застёгнуты ли пуговицы, — и не мог ничего сделать. Он ведь сам дал добро Тэхёну, когда тот пришёл и сказал, что ему нравится Мун. Сказал с той своей квадратной улыбкой, сияя как маленькое солнце, и Юнги, скрепя сердце, кивнул. Как же он сейчас жалел об этом кивке. Чонгук тоже наблюдал за этим молча — сжав челюсти так, что заныли зубы, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Внутри всё взрывалось от злости на этого альфу — на его грубые руки, на его собственнический взгляд, на то, как он обращается с омегой, словно с вещью. Он бросил взгляд на Юнги и мгновенно понял, что вожак не может сделать ровным счётом ничего — так же, как и он сам. Это был не его омега, чужой, принадлежащий другому, и у него не было на него никакого права. Пока что. Чонгук был готов прямо сейчас бросить вызов Муну — сорваться с места, взреветь, вцепиться в глотку этому наглому альфе, который посмел делать больно тому, кто пах розами. Но он заметил, как Тэхён шепчет «не надо» — и заткнул своего внутреннего волка, который бился внутри от ярости, рвался наружу, требовал крови и защиты. Заткнул, задушил, запер в самой глубокой клетке, хотя каждое волокно его существа кричало обратное. Джин, подошедший к альфам, поджал губы — тонко, почти незаметно, но в этом жесте читалось столько боли и бессилия, сколько не высказать словами. Ему не нравился альфа, которого выбрал Тэхён. Не нравился с самого начала, с первой минуты, как только младший привёл его знакомиться. Старший прекрасно знал, что за Мун Чхолем бегали все омеги в стае — он был крупным, сильным и на первый взгляд заботливым, умел говорить красивые слова и делать широкие жесты. Но Джин видел то, чего не видели эти глупые маленькие омеги. Видел, как взгляд Чхоля становится холодным, когда Тэхён отворачивается. Видел, как его хватка становится чуть крепче, чем нужно. Видел, как иногда в его голосе проскальзывали нотки, от которых кровь стыла в жилах. А ещё он видел, что Тэхёну не нравится Чхоль — по-настоящему не нравится, не лежит к нему сердце, не тянется душа, — но не знал, как донести это до младшего, как объяснить, что можно не соглашаться, что можно отказаться, что можно искать другого. Ким открыл рот, чтобы хоть как-то исправить ситуацию — сказать что-то, остановить, вмешаться, — но сразу же закрыл, когда услышал рык. Чонгук исподлобья наблюдал за Муном — за тем, как тот одевает Тэхёна, словно куклу, как тот безвольно стоит, потупив взгляд, как альфа прикасается к Тэхёну грубо, даже не пытаясь быть нежным. Чону казалось, что каждое прикосновение Чхоля опорочивало самое дорогое, что Чонгук видел в этой жизни. И даже сам не понял, как из его груди вырвался предупреждающий рык — низкий, вибрирующий, полный такой древней, первобытной ярости, что воздух вокруг, казалось, задрожал. Рык, который говорит о том, что он готов защищать омегу любой ценой — даже ценой собственной жизни, даже против целой стаи, даже против самого закона. Четыре пары глаз уставились на него — удивлённые, встревоженные, предупреждающие. Но он искал лишь одни глаза — оленьи, тёмные, напуганные глаза Тэхёна. Грудь часто вздымалась, ноздри раздувались, вдыхая запах роз, который уже начинал выветриваться, уносимый ветром в сторону дома Чхоля. Тэхён смотрел на Чона — смотрел с мольбой, такой отчаянной и такой понятной: не надо, пожалуйста, не надо, это не твоё дело. На самом деле он боялся за Чонгука — боялся, что этот глупый альфа с горящими глазами сорвётся и бросится на Муна, и тогда случится непоправимое, и кровь прольётся на эту землю, и виноват во всём будет он, Тэхён, потому что не смог промолчать, потому что не смог спрятаться, потому что не смог не привлечь внимание этого безумного альфы. Он заметил Чонгука ещё как только тот показался в поле зрения вместе с Юнги — сразу, мгновенно, краем глаза уловил знакомый силуэт, и сердце пропустило удар. Он просто сделал вид, что не замечает его — отвёл взгляд, переключился на Юнги, начал прыгать и лепетать что-то про лисёнка, лишь бы не смотреть в ту сторону, лишь бы не встречаться глазами с тем, кто заставил его сердце биться быстрее. Потому что он боялся собственной реакции на этого альфу. Боялся, что выдаст себя. Боялся, что все увидят то, что он пытается спрятать. Он всё ещё помнил прикосновение альфы — горячие ладони на своей талии, тяжёлое дыхание на своей коже, шёпот у самого уха, от которого кровь прилила к щекам. И это пугало — пугало до дрожи в коленях, до комка в горле, до желания забиться в самую тёмную нору и никогда не выходить. Чхоль перекинул Тэхёна через плечо — грубо, небрежно, словно мешок с мукой, — и понёс в сторону дома. Омега смотрел под ноги своего альфы — на мелькающую землю, на примятую траву, на пыльные камни — и не смел даже дёрнуться, не хотел поднимать взгляд, чтобы случайно встретиться с глазами Чонгука. Потому что знал: если посмотрит, то не сможет сдержать слёз. А плакать перед этим альфой, показывать ему свою слабость, свою боль — этого он не мог допустить. Ни за что. Чонгук смотрел на уходящего альфу с Тэхёном — на то, как Мун шагает широко и тяжело, не оглядываясь, как безвольная рука омеги болтается в такт шагам, как розовые волосы свисают вниз, закрывая лицо, — и ярость накрыла его с новой, невиданной силой. Она поднялась откуда-то из самой глубины, из тех тёмных уголков души, где живут древние, животные инстинты, и затопила сознание, застилая глаза красной пеленой. Он повернулся в сторону леса — резко, одним движением, — в прыжке превратился в волка, наплевав, что одежда разошлась по швам и упала на землю жалкими клочьями. Чонгук рванул в лес — с рыком, с воем, с таким отчаянием, что птицы в ужасе взметнулись с веток, — не зная, куда и зачем бежит. Главное — подальше. Подальше от этой деревни, от этого места, от этого проклятого зрелища, которое врезалось в память раскалённым железом. Чтобы не видеть эти глаза, полные мольбы. Чтобы не помнить, как Мун грубо хватал омегу — так, словно тот был вещью, собственностью, куском мяса, который можно тискать и бросать по своему усмотрению. Ведь альфа не понимал — как так можно? Как можно быть таким жестоким с тем, кто пахнет розами? С тем, у кого волосы цвета весеннего заката и улыбка, способная растопить лёд в самой холодной душе? Тэхён был таким нежным — Чонгук помнил это кожей, помнил, как тот извивался в его руках, как его тело напрягалось и расслаблялось, как пахло от него — розами, страхом и чем-то ещё, неуловимым, сводящим с ума. С ним нельзя было грубо. Нельзя жестоко. С ним надо ласково — обнимать, целовать, ласкать, шептать на ухо глупые нежности, вдыхать его запах, чувствовать его тепло, делать всё, чтобы он улыбался своей квадратной улыбкой. Будь Ким его омегой — он бы так и делал. Каждый день. Каждую минуту. Каждое мгновение. Но это был чужой омега — омега другого альфы, связанный законом, обязательствами, выбором, который Тэхён сделал сам, и от этого Чонгук злился ещё больше, до скрежета зубов, до хруста в челюстях. Он рычал, кидался на стволы деревьев, сдирая кору когтями, оставляя глубокие борозды на вековой коре. Он бежал, не разбирая дороги, ломая кусты, распугивая мелких зверьков, и ветер свистел в ушах, но не мог заглушить голоса в его голове — голоса, который шептал: «Ты упустил его. Ты не защитил. Ты позволил ему уйти». И неважно, что он был чужим. Неважно, что у неё есть альфа. Неважно, что закон на стороне Муна. Внутри Чонгука билось только одно — желание выть, рвать, уничтожать, лишь бы стереть из памяти образ Тэхёна, висящего на плече этого грубого альфы. Юнги и Джин так и остались на месте — два силуэта посреди деревни, провожающие взглядами две уходящие фигуры. Они переводили взгляд туда, где исчез Мун с Тэхёном, — в сторону их дома, к которому вожак не имел права приближаться, — потом туда, где исчез Чонгук, — в лес, который теперь, наверное, содрогался от его ярости, — и ничего не понимали. — Мне он не нравится, — прервал тишину Джин, имея в виду Мун Чхоля. Голос его звучал тихо, но в этой тишине было столько уверенности, что не поспоришь. — Мне тоже, — вздохнул Юнги, и в этом вздохе было столько усталости, сколько не бывает даже после самой тяжёлой работы. И вновь наступило молчание — тяжёлое, липкое, как патока, заполнившее всё пространство между ними. Казалось, каждый думал о своём, но на самом деле их единственным центром раздумий был Тэхён. Только Джин думал, как убедить младшего пересмотреть их с Муном отношения — как подобрать слова, чтобы не ранить, не напугать, не заставить защищаться, а помочь, открыть глаза, показать, что можно жить иначе. А Юнги думал, что он может сделать, чтобы огородить омегу от этого альфы — в рамках закона, не переступая границ, не вмешиваясь в чужую пару, но при этом обеспечив безопасность того, кого считал почти своим. — Юнги... — позвал омега, и его голос дрогнул. Вожак вопросительно промычал, не оборачиваясь. — Тэхён прав, тот лис... — начал Джин, но Юнги перебил его — резко, жёстко, голосом, не терпящим возражений. — Я не трону их до тех пор, пока они не сунутся в лес, — отрезал вожак. Каждое слово падало на землю, как камень — тяжёлое, незыблемое, окончательное. — Если я замечу их в лесу, мне будет плевать, случайно они забрели или нет. Они умрут. Юнги не позволил Джину сказать что-то ещё — не дал и рта раскрыть. Он просто развернулся — резко, чеканно, как солдат на плацу, — и пошёл по направлению к своему дому, к той самой тихой окраине, где его никто не тревожил. Ему нужно было время подумать — в одиночестве, без чужих голосов, без чужих проблем, только он и его мысли. Мысли не давали покоя — они крутились вокруг Тэхёна, вокруг лисьей семьи, вокруг всего того хаоса, который обрушился на него за один день. Альфу удивлял тот факт, что лисы живут среди людей — и не просто живут, а существуют открыто, не скрывая своей природы. Это ломало всё его представление о мире — о том, что люди и оборотни не могут жить в мире, что лисы всегда будут врагами, что любой рыжий хвост в лесу — это угроза. А тут — целая семья, которую обожают, которую защищают, для которой люди готовы встать горой. Это было слишком сложно, слишком противоречиво, слишком... не вписывалось в его чёрно-белую картину мира, где есть только «свои» и «чужие», «хорошие» и «плохие», «волки» и «лисы». Юнги вошёл в дом, закрыл за собой дверь и прислонился к ней лбом, чувствуя, как холодное дерево немного остужает пылающий лоб. Он зажмурился и пообещал себе: разберётся со всем этим завтра. А сегодня — просто отдохнёт. Если, конечно, мысли позволят. ✦✦✦ Чимин сидел на подоконнике, поджав под себя ноги, и задумчиво смотрел в окно. За стеклом медленно угасал день, окрашивая небо в нежные персиковые и лиловые тона, но краски вечерней зари не радовали омегу. Настроение было безнадёжно испорчено, хотя с утра он обещал себе много нового и интересного — встречу с незнакомцами, яркие впечатления, возможно, даже приключения. А вместо этого — резкий окрик отца, крепкая хватка на запястье и унизительное возвращение домой, словно он был нашкодившим щенком. Омега так и не понял, почему папа так разозлился. Точнее, он заметил: папа злился только когда стоял перед волками — напряжённый, бледный, с горящими глазами, — а когда он тащил Чимина к дому, почти волоком, оглядываясь через плечо, злость сменилась чем-то другим. Страхом. Чимин видел это — дрожащие пальцы, сбившееся дыхание, нервный взгляд, который то и дело метался в сторону леса. Но омега не понимал, почему папе не понравились эти оборотни. Ведь Тэхён с Джином были такие хорошие — добрые, улыбчивые, совсем не страшные. Тэхён прыгал вокруг него, как солнечный зайчик, обнимал, тискал, называл хорошеньким, и от этого Чимину стало тепло и радостно, как давно не было. А главное, они были такими же, как и он — оборотнями, только волками. Не людьми, которые смотрели на него с любопытством или умилением, а своими, теми, кто понимал без слов, кто чувствовал запахи так же остро, кто знал, что значит обращаться в зверя. Чимин так давно мечтал, что у него появится друг-оборотень. Он представлял, как они будут бегать по лесу, превращаясь на бегу, как будут обнюхиваться и обмениваться новостями, как он наконец сможет говорить с кем-то о вещах, которые люди никогда не поймут. И вот, когда это почти случилось — когда Тэхён стоял перед ним, пахнущий розами и счастьем, — папа забрал его, увёл, запер в доме и сказал: ни в коем случае нельзя общаться с ними. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. И теперь ему даже запрещено ходить на рынок одному — это расстраивало больше всего. Раньше родители мало что запрещали: они верили Чимину, доверяли его рассудительности, позволяли гулять допоздна и бегать в лес за ягодами. Поэтому омеге было тяжело принять новый запрет — он душил, сковывал, лишал воздуха, как тугой воротник. Но деваться было некуда. Папа сказал — значит, так надо. Даже если Чимин не понимал почему. Он всё детство провёл среди людей — с деревенскими детьми, которые никогда не боялись его, не шарахались, не шептались за спиной. Они прыгали, резвились, играли в догонялки и прятки, делились сладостями и секретами. Некоторые даже просили омегу превращаться в лиса — потому что им очень нравилась эта ипостась: маленький дымчато-рыжий зверёк с пушистым хвостом и хитрыми глазами, который смешно чихал, когда тыкался носом в цветок одуванчика. Многие рыбаки специально отлавливали побольше рыбы, чтобы принести её семье Пак за просто так — не за плату, не в обмен на услуги, а просто чтобы показать, что они важны для деревни, что их ценят, что они — часть этой большой, шумной, пёстрой семьи. Люди очень часто звали семью Пак на разные праздники и ярмарки: сажали за главный стол, наливали лучший компот, отрезали самые большие куски пирога. Чимина это трогало до слёз, но где-то глубоко внутри, в самом потаённом уголке души, жила тоска. Тоска по своей стае. По тем, кто пахнет так же, кто слышит так же, кто бегает на четырёх лапах не ради забавы, а потому что это — часть его естества. Пусть он жил среди людей, но инстинкты пальцем не заткнёшь. Они шептали о чём-то важном, чего у него никогда не было. О стае. О своих. О доме, где все говорят на одном языке — языке запахов и прикосновений. Омега обернулся, когда в комнату тихо зашёл папа — неслышно, как настоящий лис, ступая мягко и плавно, словно боялся потревожить сына в его печальных думах. Старший омега мягко улыбнулся — той самой улыбкой, от которой на душе становилось теплее, даже когда на сердце кошки скребли, — и подошёл к кровати, сел на край, от чего матрас чуть прогнулся под его весом. — О чём думаешь? — спросил папа, и в его голосе не было ни строгости, ни допроса — только тихое, родительское любопытство и желание помочь. Чимин слез с подоконника — одним плавным, кошачьим движением — и забрался под одеяло, натянув его до самого подбородка, словно ища защиты в мягкой, пахнущей лавандой ткани. У Ён аккуратно укрыл сына, поправил край одеяла, убирая складки, и наклонился, чтобы поцеловать в лоб — нежно, чуть дольше, чем обычно, словно извиняясь за сегодняшнее. — Пап, а когда вы с папой познакомились? — спросил Чимин, и в его голосе зазвучало то самое детское любопытство, которое он так часто прятал за маской взрослости. Почему-то именно сейчас омега вспомнил их разговор с дедушкой Хо. О том, что возможно — совсем скоро, может быть, даже в этом году, — Чимин найдёт того, с кем захочет провести всю оставшуюся жизнь. Того, кто заставит сердце биться быстрее, а мысли путаться. Того, кого выберет сама матушка-природа. — Я познакомился с твоим отцом примерно в твоём возрасте, — улыбнулся старший омега, и в его глазах засветилось что-то далёкое и тёплое — воспоминание, которое он берёг, как самую дорогую драгоценность. — А почему ты спрашиваешь? Нравится кто-то? Чимин пожал плечами — неопределённо, неуверенно, пряча взгляд в складках одеяла. Он был не уверен, нравится ли ему кто-то. Точнее, ему, конечно, нравилась и тётушка Ли, и дедушка Хо, и Бен Шин. Но нравится ли ему кто-то, с кем бы он хотел провести всю жизнь? Это был совсем другой уровень чувств, о котором он знал только из книг и рассказов. Конечно, когда Чимин видел Бен Шина, его сердце билось быстрее — выскакивало из груди, словно птица из клетки, — и омега часто смущался, краснел, отводил взгляд, не зная, куда деть руки. Альфа был немного старше Чимина, они хорошо ладили, и дедушка Хо, кажется, был бы не против, если бы между ними что-то завязалось. Поэтому они были бы неплохой парой — удобной, правильной, одобренной всеми. Но омега не мог даже представить с ним будущего. Не видел их вместе через десять лет, не чувствовал того самого трепета, о котором говорят в романах. Тётушка Ли как-то раз сказала: если с альфой видишь будущее, хочешь жить с ним и хочешь от него детей — это любовь, а всё остальное лишь влюблённость, которая пройдёт, как только перестанет щипать в груди. И Чимин боялся, что то, что он чувствует к Бен Шину — это как раз второе. Красивое, но недолговечное. — Не думаю, что мне кто-то нравится, — наконец ответил Чимин и закрыл глаза, чувствуя, как веки тяжелеют, а мысли начинают путаться, готовясь к переходу в сон. Голос его прозвучал тихо, почти виновато, словно он извинялся за то, что не оправдал чьих-то ожиданий. — Не торопись, малыш, всё придёт со временем, — сказал старший омега, поглаживая сына по волосам — медленно, убаюкивающе, как в детстве, когда Чимин не мог заснуть без маминых ласковых рук. — Твоя ночь судьбы обязательно наступит. И ты встретишь того, кто заставит твоё сердце петь. Чимин не ответил — только вздохнул, чувствуя, как тепло разливается по телу, как папины пальцы пробираются сквозь рыжие пряди, массируя кожу головы, как сон подкрадывается незаметно, заволакивая сознание мягкой ватой. Он подумал о том, что, может быть, завтра всё наладится. Может быть, папа передумает и разрешит ему выходить одному. Может быть, он снова увидит того розоволосого омегу — Тэхёна — и они подружатся по-настоящему, без страха и запретов. А может быть, даже встретит ту самую пару — ту, о которой шепчет матушка-природа, ту, что ждёт его где-то там, за горизонтом. И тогда он поймёт, что такое настоящая любовь. Не та, о которой читают в книгах, а та, которую чувствуют всем телом, всем сердцем, каждой клеточкой. Та, ради которой стоит жить. У Ён ещё некоторое время сидел рядом, глядя на спящего сына, на его безмятежное лицо, на разметавшиеся по подушке рыжие волосы, и думал о том, как быстро летит время. Ещё вчера Чимин был маленьким лисёнком, который учился сворачиваться клубочком, а сегодня — уже взрослый омега, готовый к встрече со своей судьбой. Он надеялся, что эта судьба будет доброй к его ребёнку. Что она не принесёт боли и разочарований. Что тот, кого выберет природа, окажется достойным. Потому что Чимин заслуживал только самого лучшего. Самого светлого. Самого настоящего. Омега поцеловал сына в макушку, поправил одеяло и бесшумно вышел из комнаты, оставив дверь чуть приоткрытой — на случай, если Чимину приснится кошмар и он позовёт. За окном окончательно стемнело, и первая звезда зажглась на небе, обещая новый день и, возможно, новые чудеса. У Ён аккуратно вышел из комнаты Чимина, бесшумно притворив за собой дверь, и направился в гостиную. Мягкий свет торшера заливал комнату тёплым, янтарным сиянием, создавая уютную, почти интимную атмосферу. На диване уже сидел Юн Хо — раскинувшись на мягких подушках, он выглядел расслабленным и счастливым, как сытый кот. Альфа уже выбрал фильм, который они будут смотреть — какую-то старую мелодраму, которую У Ён обожал, а Юн Хо терпел только ради улыбки мужа — и разложил на столике перед диваном вкусности: сладкие рисовые шарики, маринованные овощи, орешки и, конечно, свежезаваренный травяной чай. Омега улыбнулся — той мягкой, домашней улыбкой, которая появлялась на его лице только здесь, в этом доме, рядом с этим мужчиной, — и подошёл к дивану. Увидев его, альфа вскочил с места так стремительно, словно его подбросила пружина, и в два шага преодолел разделявшее их расстояние. Он обнял У Ёна — крепко, надёжно, прижимая к себе всем телом, словно хотел защитить от всего мира, от всех тревог, от всех вопросов, которые не давали покоя. Объятия были тёплыми, полными любви — той самой, которую не нужно объяснять словами, которую чувствуешь каждой клеточкой, каждым вздохом. Они постояли так какое-то время — может, минуту, может, целую вечность, — наслаждаясь тишиной, теплом друг друга, уютом этого вечера. А потом альфа потянул У Ёна за руку, увлекая за собой на диван, и они удобно устроились на мягких подушках: Юн Хо откинулся на спинку, а омега прильнул к нему, положив голову на широкую, надёжную грудь. Юн Хо включил выбранный фильм — на экране замелькали первые кадры, заиграла тихая, мелодичная музыка, — но никто из них не смотрел на экран. У Ён слушал ровный, успокаивающий стук сердца альфы, а тот в свою очередь принялся перебирать волосы омеги — невесомыми, ласковыми движениями вплетая пальцы в пепельные пряди, распутывая узелки, массируя кожу головы. Это было так привычно и так бесконечно дорого — эти минуты тишины вдвоём, когда можно забыть обо всём на свете и просто быть рядом. — Юн Хо, — позвал омега супруга, и его голос прозвучал тихо, почти робко, словно он боялся нарушить эту идиллию. Альфа вопросительно промычал, не прерывая своего занятия, только чуть наклонил голову, давая понять, что слушает. — Может, рассказать Чимину правду? — продолжил У Ён, и в его голосе зазвучала та самая боль, которую он носил в себе уже много лет. — Почему мы запрещаем ему общаться с оборотнями. Он уже взрослый. Он должен знать. Альфа погладил У Ёна по голове — медленно, задумчиво, — и тяжело вздохнул. Этот вздох был полон такой усталости, такого груза ответственности, что омега невольно прижался ближе, пытаясь разделить эту тяжесть хотя бы немного. — Я не знаю, — сказал альфа, и его голос дрогнул — впервые за долгое время. — Я не хочу, чтобы наш мальчик разочаровался. В нас. В этом мире. В том, что он считал правдой. Но я и боюсь... — он запнулся, подбирая слова, — боюсь, что его могут убить. Сейчас в лесах массово находят трупы лис. Волки охотятся на них — жестоко, без разбора, не щадя ни старых, ни малых. Юн Хо замолчал, помассировал переносицу — жест, который выдавал его напряжение, его боль, его беспомощность перед лицом того, что происходило за пределами их маленького безопасного мира. У Ён чувствовал, как под его щекой напряглись мышцы груди альфы, как участилось дыхание. — Лисы же вторгаются на территорию людей, грабят, убивают, — продолжил Юн Хо, и в его голосе зазвучала горечь. — Это говорят везде. В соседних городах, на рынках, даже в нашей деревне шепчутся. И я боюсь, что однажды гнев людей обрушится не только на тех лис, которые творят беззаконие, но и на нас. На Чимина. На тебя. Мы не такие, мы никогда не грабили и не убивали, но разве это кого-то остановит, если начнётся охота? Альфа замолчал, глядя в потолок невидящим взглядом. На экране тем временем шёл какой-то фильм, но ни один из них не следил за сюжетом — все мысли были о сыне, о его безопасности, о том страшном мире, который окружал их маленькую, хрупкую семью. — Но он должен знать, — наконец сказал Юн Хо, и в его голосе зазвучала твёрдость — та самая, которая появлялась у него в минуты принятия сложных решений. — Хотя бы чтобы выжить. Нельзя защищать ребёнка, пряча от него правду. Рано или поздно она всё равно выйдет наружу. Лучше, если он узнает от нас — тех, кто любит его и не даст в обиду. У Ён кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он знал, что муж прав. Знал, что рано или поздно этот разговор состоится. Но от этого не становилось легче. Он представил глаза Чимина, когда тот услышит правду — эти огромные, доверчивые глаза, полные слёз и непонимания. Представил, как рухнет его вера в то, что мир — доброе место, а люди — хорошие. И сердце сжалось от боли. — Завтра, — тихо сказал омега, утыкаясь носом в грудь мужа. — Завтра поговорим с ним. Вместе. Юн Хо обнял его крепче, поцеловал в макушку и прошептал: — Вместе. Всегда вместе. За окном тихо шумел лес, на небе зажигались звёзды, и в маленьком домике на окраине деревни двое родителей готовились к самому трудному разговору в своей жизни — разговору, который мог изменить всё. ✦✦✦ Тэхён терпеливо ждал, пока Чхоль рядом уснёт. Омега лежал на боку, притворяясь спящим — дыхание ровное, глаза закрыты, тело расслаблено, — чтобы альфа мог расслабиться и перестать следить за каждым его движением. После того, как Мун унёс Тэхёна с поляны, он много кричал на младшего — срывался, орал, брызгая слюной, называл бездарным, придурком, говорил, что он "заебал уже со своими выкидонами". Было что-то ещё — длинный, бессвязный поток грязных слов и обидных прозвищ, — но омега пропустил всё мимо ушей, как надоедливый шум дождя за окном. Тэхён не видел смысла спорить, что-то доказывать альфе, объяснять, оправдываться — всё равно бесполезно, всё равно Чхоль никогда не слушал, не слышал, не пытался понять. Но когда альфа упомянул Чонгука — того самого, с горящими глазами и ароматом мускуса, — и начал говорить про него всякие гадости, называть выскочкой, наглецом, безродным бродягой, злость поднялась откуда-то из глубины, горячая, неконтролируемая, и Тэхён впервые зарычал на Чхоля. Не просто фыркнул или отвернулся — а зарычал, скаля зубы, показывая, что эта тема закрыта, что он не позволит поливать грязью того, кто... кого он сам ещё не понял, кем для него является. Но это рычание разозлило альфу ещё сильнее — глаза Чхоля налились кровью, кулаки сжались, и в воздухе запахло настоящей бурей. Тогда в ход пошло всё: альфа перебил всю посуду, разнёс шкафы, перевернул стулья, даже стол был верх тормашками, а осколки стекла хрустели под ногами, когда он метался по комнате, как зверь в клетке. А потом заявил, что Тэхён не имеет права выходить из дома без его ведома — ни на рынок, ни в лес, ни к чёртовой матери. "Будешь сидеть здесь, пока я не разрешу", — прорычал он, ткнув пальцем в грудь омеги. Но Тэхён не был бы Тэхёном, если бы выполнял все наказания. Он был как сорванец-подросток, которому чем больше запрещали, тем больше хотелось сделать назло, перечить, нарушить, доказать, что он — свободный волк, а не цепной пёс. И вот он лежит в кровати, притворяясь спящим, и ждёт, пока альфа уснёт — пока его дыхание станет ровным и глубоким, пока мышцы расслабятся, пока мир за окном не погрузится в тишину. У омеги был гениальный план — по его мнению, конечно: прокрасться в деревню ночью, найти тот дом, где живут лисы, разыскать Чимина и поговорить с ним, узнать, почему папа так испугался, почему запрещает общаться с волками, может быть, даже подружиться по-настоящему. На самом деле все его планы были гениальными — просто Юнги с Джином их никогда не одобряли, ворчали, отговаривали, называли безрассудными и опасными. Тэхён сделал вывод, что они уже слишком старые, чтобы понимать мысли такого гениального омеги, как он — молодого, дерзкого, полного сил и идей, которые обязательно сработают, просто старшие слишком трусливы, чтобы их воплощать. Тэхён аккуратно вылез из кровати — медленно, бесшумно, как настоящий хищник, — прокрался к двери, стараясь не наступить на скрипучую половицу, и выбежал из дома. На улице воздух был свежим и прохладным, пахло ночным лесом и далёкими звёздами, и омега почувствовал, как внутри разливается свобода — сладкая, пьянящая, за которую он готов был платить любую цену. В прыжке он превратился в волка — стремительно, изящно, — и побежал в сторону леса, туда, где в ночной темноте мерцали огоньки деревни, где жили люди и лисы, где его ждало новое приключение. В это же время Чонгук только вернулся из леса — уставший, злой, с исцарапанной мордой и сбитыми в кровь лапами. Он брёл по опушке, собираясь найти место, где можно свернуться и забыться сном, как вдруг заметил знакомый силуэт. Альфа удивился, узнав Тэхёна — тот выбегал из дома, стремительный и лёгкий, как призрак, и бежал прямо в сторону леса. Сердце Чонгука пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, разгоняя кровь по венам. Недолго думая, альфа рванул за омегой — бесшумно, держась в тени, не выдавая своего присутствия. Сначала он не собирался показывать себя: ему нравилось бежать за омегой, любоваться тем, как шерсть Тэхёна блестит в свете луны — переливается серебром и розовым, словно сама ночь соткала его из своих самых красивых снов. Ему нравилось смотреть на его лёгкий, пружинистый бег, на то, как он перепрыгивает корни и огибает кусты, не сбавляя скорости, — такой свободный, такой дикий, такой недосягаемый. Но когда Чонгук понял, что Тэхён направляется в деревню — туда, где люди, где чужие запахи, где опасность, которую омега, кажется, совсем не замечал, — он решил действовать. В один прыжок альфа догнал младшего, обогнал его, а затем прыгнул, накрывая своим телом, прижимая к земле. Лапы упёрлись по бокам от омеги, морда нависла сверху, горячее дыхание обжигало ухо. Чонгук не рычал — только тяжело дышал, чувствуя, как сердце колотится где-то в рёбрах, как под ним бьётся другое сердце — испуганное, быстрое, такое живое. Тэхён замер, не дыша, и в лунном свете Чонгук увидел в его глазах отражение звёзд — и свой собственный, безумный, влюблённый взгляд. Тэхён не слышал, как за ним крался Чонгук — слишком был увлечён своим побегом, слишком наслаждался свободой, ветром в шерсти и лунным светом на морде. И у него чуть не остановилось сердце, когда чёрный волк накрыл его своим телом — тяжёлым, горячим, пахнущим лесом и кровью. Омега затаил дыхание, боясь пошевелиться, и только наблюдал за Чонгуком — за его горящими глазами, за тем, как лунный свет скользит по чёрной шерсти, за тем, как вздымаются и опускаются его бока. Старший не рычал — просто тяжело дышал, часто, сбивчиво, и смотрел прямо в глаза, не отрываясь, не мигая, словно хотел прочитать что-то в самой глубине омежьей души. Тэхён заметил засохшую кровь на морде Чонгука — тёмные подтёки на чёрной шерсти, почти незаметные, но омега их увидел, потому что смотрел так пристально, как никогда в жизни не смотрел ни на одного альфу. Он сглотнул, чувствуя, как внутри поднимается что-то странное, щемящее, почти болезненное. Омега боролся с внезапным желанием лизнуть старшего — стереть эту кровь, зализать раны, сделать так, чтобы Чонгуку больше не было больно. Желание было настолько сильным, что Тэхён не удержался: он слегка подался вперёд и провёл языком по морде альфы — медленно, осторожно, пробуя на вкус железо крови и горечь усталости. Чонгук не ожидал такого рвения омеги — ни в первый раз, когда тот укусил его, ни сейчас, когда вдруг лизнул, словно они были парой, словно имел на это право. Он отшатнулся — резко, удивлённо — и в мгновение превратился в человека, оказавшись на коленях в траве, обнажённый, сбитый с толку, с расширенными глазами. — Что за херня, колючка? — пробурчал Чонгук, пытаясь придать голосу строгость, но она предательски дрожала. — Опять твои уловки? Тэхён встал с земли — грациозно, как настоящий хищник, — и тоже превратился в человека, отряхивая прилипшие травинки и листья. Он стоял напротив альфы, ничуть не смущаясь своей наготы, и смотрел на него с вызовом — тем самым, который Чонгук уже успел полюбить. — А ты чего следишь за мной? — нахмурился Тэхён, скрещивая руки на груди. — И откуда кровь? Чонгук сжал челюсть так, что заныли зубы. Не мог же он рассказать Тэхёну, что бегал по лесу как бешеный, пытаясь унять свою ярость и ревность, что по глупости разодрал морду о сучки деревьев, потому что не видел ничего вокруг, кроме образа Тэхёна, висящего на плече этого грубого альфы. Он чувствовал себя щенком, которого отчитывают — нашкодившим, неловким, глупым. Не мог признаться, что беспокоился, увидев, как омега сбегает ночью в лес, — беспокоился так, что сердце ухнуло в пятки, а лапы сами понесли его следом. Альфа тяжело вздохнул и скользнул взглядом по Тэхёну — внимательно, цепко, проверяя каждый сантиметр обнажённого тела на наличие повреждений, синяков, ссадин, следов чужой жестокости. — Он же ничего тебе не сделал? — спросил Чонгук, и голос его прозвучал тише, чем он хотел — почти умоляюще. Тэхён не ответил сразу. До него даже не дошло с первого раза, что имеет в виду Чонгук. А потом его осенило: он говорил о Чхоле — о том, как альфа схватил его за запястье, как кричал, как крушил мебель. Почему-то мысль о том, что Чонгук беспокоится о нём, переживает, боится, что ему сделали больно, разливалась теплом глубоко внутри — там, где обычно было пусто и холодно. — Нет, всё хорошо, — улыбнулся Тэхён — своей квадратной, солнечной улыбкой, от которой у Чонгука внутри всё переворачивалось. — Ты зачем рычал вообще? Чонгук облегчённо вздохнул — выдохнул так, словно держал воздух в лёгких целую вечность. Но вопрос омеги заставил его напрячься — плечи подобрались, мышцы затвердели, взгляд стал колючим. Тэхён же с любопытством следил за Чонгуком, не понимая, какие цели преследует этот альфа, и это сбивало с толку. Он то рычит на альфу омеги, то бежит за ним в лес, спрашивает, не сделали ли ему больно. Что ему нужно? Чего он добивается? — Не могу смотреть, когда с омегой грубо обращаются, — выпалил Чонгук первое, что пришло в голову. Это было правдой — но не всей правдой, лишь маленькой её частью, верхушкой айсберга. Тэхён кивнул — задумчиво, медленно, — сам не понимая, кому именно: себе или альфе. В голове было слишком много мыслей, слишком много чувств, слишком много вопросов без ответов. — Почему ты сбежал? — поинтересовался Чонгук, меняя тему. Он следил за Тэхёном не отрываясь — ловил каждый жест, каждый вздох, каждое движение ресниц. Он хотел запомнить каждую частичку этого омеги, отпечатать у себя в памяти надолго, а желательно — навечно. Как он пахнет, как улыбается, как хмурится, как смотрит исподлобья, как кусает губу, когда думает. Тэхён смерил Чонгука взглядом — долгим, оценивающим, прикидывая, можно ли доверять этому альфе. На самом деле омега боялся, что если рассказать ему, что он идёт к Чимину, то старший скорее захочет его остановить — и это ещё в лучшем случае. В худшем — расскажет Юнги, а тот в свою очередь обязан будет сообщить Чхолю. Хотя, по правде говоря, Юнги, даже будучи вожаком, очень часто нарушал правила и многое не говорил альфе Тэхёна. Слишком много было того, что оставалось между ними — между вожаком и этим неугомонным омегой, которого он считал почти своим. — Я должен навестить друга в деревне, — пробормотал Тэхён, опуская взгляд и начиная ковырять носком босой ноги землю. — Чимина? — спросил Чонгук, и сердце Тэхёна пропустило удар. Чонгук запомнил. Запомнил всё, что говорил Тэхён, пусть даже не ему, пусть даже говорил он это Юнги, а Чонгук просто стоял рядом и слушал — впитывал каждое слово, словно губка, не в силах остановиться. И Тэхён так сильно удивился, что альфа запомнил, что его глаза расширились, а дыхание сбилось — стало прерывистым, частым, почти паническим. — Ты запомнил? — выдохнул Тэхён, и в голосе его прозвучало такое искреннее изумление, что Чонгуку захотелось улыбнуться. Чонгук кивнул — просто, будто это было само собой разумеющимся. Как можно не запомнить слова того, кто заставляет сердце биться чаще? Как можно не запомнить каждое слово, сказанное этим розоволосым чудом? — Я пойду с тобой, — заявил Чонгук, и в его голосе прозвучала такая твёрдость, что Тэхён понял: спорить бесполезно. — Так будет спокойнее. Он понял, что омега не очень хотел, чтобы кто-то знал о его ночной вылазке — раз собрался в деревню в темноте, тайком, никому не сказав. А Чонгук не имел права запрещать — Тэхён ему никто, чужой омега, даже не из его стаи. Да и не хотел он запрещать. Это было отличное оправдание, чтобы побыть с Тэхёном подольше, чтобы побыть рядом, вдвоём, в ночной тишине, когда весь мир спит, и только они двое бродят под луной. Тэхён кивнул Чону — коротко, решительно, — и в прыжке превратился в волка, приземлившись на все четыре лапы. Он не стал спорить, не стал отказываться, хотя внутри всё клокотало от противоречивых чувств. Ему грело душу осознание, что Чонгук запомнил — запомнил имя лисёнка, которого Тэхён упомянул мельком, вскользь, в разговоре с другим альфой. Запомнил и не начал отговаривать, не пытался вразумить, не сказал, что это опасно и глупо, а просто принял и поддержал — так, как не делал никто и никогда. Розовый волк мотнул головой, приглашая чёрного следовать за собой, и бесшумно побежал в сторону деревни — туда, где среди человеческих домов спал маленький рыжий лис, даже не подозревающий, что этой ночью к нему придут гости. А за ним, чуть отставая, бежал тот, чьё сердце теперь принадлежало розоволосому омеге — даже если сам омега об этом ещё не догадывался. ✦✦✦ Чимин открыл глаза, когда услышал глухой стук — сначала тихий, едва различимый, а потом всё более настойчивый, словно кто-то упрямо долбился в его сон. По началу омега даже решил, что ему показалось, что звук приснился, но удары продолжались, становясь громче и настойчивее. Чимин сел на кровати, потер глаза кулачками, пытаясь прогнать остатки сна, и прислушался. Звук исходил от окна — тихое постукивание, будто ветка билась о стекло, но слишком ритмичное, слишком целенаправленное, чтобы быть простой случайностью. Он вылез из-под одеяла — сонный, тёплый, в помятой пижаме — и на четвереньках подполз к окну, потому что сил вставать на ноги ещё не было. Омега был слишком сонным, чтобы соображать, слишком погружённым в сладкую дрему, чтобы анализировать, оценивать, бояться. Он просто хотел избавиться от мешающего ему звука — закрыть окно плотнее или, наоборот, открыть и прогнать надоедливую птицу, которая не даёт спать. Чимин распахнул окно — рывком, резко, даже не подумав о том, что за ним может быть что-то страшное, — и опешил. За окном, в лунном свете, стоял голый Тэхён — розоволосый, улыбающийся во весь рот, такой же растрёпанный и бесстыдный, как и днём. А рядом с ним, чуть поодаль, сидел огромный чёрный волк — с горящими жёлтыми глазами и тяжёлым, внимательным взглядом. Всё, что мог сделать Чимин — это открывать и закрывать рот, словно рыбка, которую выбросили на сушу. Ни звука, ни мысли, ни движения — только полное, абсолютное изумление. Тэхён расплылся в улыбке, когда увидел Чимина — такую широкую, такую искреннюю, что у него самого защемило в груди от умиления. Он готов был запищать от вида этого омеги — такого домашнего, такого уютного, такого… нереального, что ли. Чимин был в пижаме — в смешных штанишках с утятами и свободной футболке, которая сползла с плеча. Его рыжие волосы были растрёпаны, на щеке виднелся след от подушки — розовая полоска на нежной коже, — а глаза были заспанными, влажными, с длинными ресницами, которые хлопали, не в силах поверить в происходящее. Ну что за прелесть, в самом-то деле! — Чимини! — воскликнул Тэхён, подпрыгивая на месте от переполнявшей его радости, и даже не заметил, что его голос разносится по ночной тишине, как колокольный звон. Чимин заулыбался — робко, неуверенно, но всё же тепло, — увидев нового друга, и перевёл взгляд на чёрного волка, который стоял рядом. Волк был огромным — намного больше обычных лесных хищников, — его шерсть блестела в лунном свете, отливая синевой, а глаза светились жёлтым, как два маленьких солнца, застывших в ночи. Чимин прикрыл рот рукой от восхищения — он впервые видел волка, тем более так близко, тем более ночью, тем более такого красивого и опасного одновременно. Сердце забилось быстрее, и омега почувствовал, как по спине пробежали мурашки — то ли от страха, то ли от восторга. Тэхён заметил заинтересованный взгляд лисёнка, прищурился и хитро улыбнулся, довольный произведённым эффектом. — Это Чонгук, знакомься, — заговорил он, как ни в чём не бывало, и повернулся к альфе. — Ну, покажись полностью, что ли. Чонгук перевоплотился в человека — плавно, без лишней спешки, — и оказался на траве перед окном, обнажённый, огромный, с широкими плечами и мускулистым торсом, который даже в тусклом лунном свете выглядел как статуя древнего бога. Он помахал Чимину — неуклюже, почти застенчиво, — и уголки его губ чуть приподнялись в подобии улыбки. Теперь альфа понимал, почему Тэхёну так понравился этот омега. Чимин и правда был миленьким — до невозможности, до щемящей боли в груди, — и казался таким маленьким, таким хрупким, что казалось: его ветром сломать можно. В пижаме с утятами, с растрёпанными рыжими волосами и заспанными глазами он выглядел как ребёнок, которого хотелось укутать в одеяло и защищать от всего мира. Чимин с любопытством рассматривал Тэхёна и нового знакомого — водил глазами по их лицам, фигурам, жестам, — и только сейчас, спустя несколько секунд, заметил, что оба стоят перед ним абсолютно голыми. Омега взвизгнул — тонко, испуганно, как маленький зверёк, попавший в ловушку, — и прикрыл лицо руками, заливаясь краской от корней волос до самых ключиц. Уши горели огнём, щёки пылали, а сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — П-почему вы голые? — пропищал Пак, пряча глаза за пальцами, но при этом всё равно украдкой выглядывая в щёлочку — потому что любопытство оказалось сильнее смущения. Тэхён рассмеялся — звонко, заливисто, запрокинув голову, — совершенно не стесняясь своей наготы и реакции лисёнка. — Мы же раздеваемся перед тем, как перевоплотиться, — сказал он, как само собой разумеющееся. — Ты так не делаешь? Он искренне не понимал, почему Чимин так смущается. Это вроде бы обычное дело — ну, точнее, обычное дело для тех, кто вырос среди оборотней, кто с детства видел голые тела и не придавал этому значения. Обычное дело смотреть на голых омег, если сам омега, и на альф — если рядом альфа. Но Тэхёна всё равно умиляла реакция Чимина — такая искренняя, такая детская, такая… неиспорченная. Он решил сменить смущение омеги на что-то другое — и прямо у него на глазах превратился в волка. Это сработало. Глаза Чимина расширились до предела — стали круглыми, как два блюдца, — когда он увидел перед собой волка, шерсть которого отливала розовым оттенком, таким же нежным и нереальным, как волосы Тэхёна в человеческой ипостаси. Лунный свет струился по серебристо-розовой шерсти, делая её похожей на облако на закате, на сахарную вату, на что-то невероятно красивое и хрупкое. Чимин смотрел с открытым ртом, забыв закрыть его, и не мог произнести ни слова — язык словно прилип к нёбу, а мысли разбежались, как испуганные зайцы. Это было однозначно самое красивое, что он видел в своей жизни. Красивее закатов, красивее цветущих полей, красивее даже бабочек, которых он так любил ловить в детстве. Но от этого прекрасного момента его вырвал шорох в коридоре — тихий, но отчётливый, звук шагов по деревянному полу, скрип половицы под чьей-то осторожной ступнёй. — Чёрт! — зашипел Чимин, и его лицо мгновенно побледнело. — Уходите, это папа идёт! Он быстро закрыл окно — с такой силой, что стекло звякнуло, — и отскочил к кровати, нырнул под одеяло, натянул его до самого подбородка и зажмурился, притворяясь, что спит. Сердце колотилось как бешеное, в ушах шумела кровь, а в голове билась одна-единственная мысль: «Только бы не заметил, только бы не вошёл, только бы не увидел». Чимин лежал в кровати, словно до этого он не наблюдал за волками, а мирно спал, свернувшись калачиком, и надеялся, что папа не заметит ни его раскрасневшихся щёк, ни сбитого дыхания, ни того, что окно теперь прикрыто неплотно. Надеялся на чудо. Потому что только чудо могло спасти его от родительского гнева — и от объяснений, которые он пока не был готов давать. Но чудо не случилось. Папа открыл дверь комнаты — бесшумно, мягко, как умеют только лисы, — и прошёл внутрь, ступая по деревянному полу с той особенной осторожностью, которая бывает у родителей, проверяющих, не уснул ли их ребёнок. За ним, чуть отступая, зашёл отец — широкоплечий, серьёзный, с напряжённым лицом, на котором читалась твёрдая решимость. Они всё слышали. Всё знали. Чувствовали запах чужаков — волчий запах, чужеродный и опасный, пропитавший комнату сына, смешавшийся с ароматом сна и детской беззащитности. И понимали, что с этим нужно что-то делать. Немедленно. У Ён подошёл к кровати сына и сел на край — матрас чуть прогнулся под его весом, одеяло сползло, открывая сжатые в кулаки пальцы Чимина. Юн Хо стоял недалеко от кровати, скрестив руки на груди, и его тень падала на стену, делая его похожим на огромного, непреклонного стража. — Малыш, мы знаем, что ты не спишь, — заговорил омега, и его голос был тихим, но в нём не было привычной мягкости — только усталость и боль, которые он так долго прятал. Чимин открыл глаза — медленно, неохотно, — и посмотрел сначала на папу, потом на отца. Было глупо надеяться на чудо, ведь они были не обычными людьми, у которых притуплены слух, зрение и восприятие ароматов. Они были оборотнями — с обострёнными чувствами, с инстинктами, которые невозможно обмануть, с нюхом, который улавливал даже самый слабый запах. Чимин приподнялся, сел на кровати, подтянув колени к груди, и виновато опустил голову, пряча глаза. Волосы упали на лицо, закрывая щёки, которые всё ещё горели от смущения и страха. — Простите, — заговорил Чимин, и голос его прозвучал глухо, почти беззвучно. Он не знал, за что извиняется — за то, что разговаривал с волками, за то, что не послушался, за то, что попался, — но слова вырвались сами собой, потому что больше ничего не приходило в голову. — Нам нужно серьёзно поговорить, — начал Юн Хо, и его голос прозвучал строго, даже жёстко — так, как он говорил только в самые важные, самые тяжёлые моменты. Чимин невольно поёжился, вжав голову в плечи, и его пальцы сильнее вцепились в одеяло. — Чимин, пойми, мы запрещаем тебе общаться с оборотнями не просто так, — заговорил У Ён, и его голос дрогнул. Он поджал губы — тонко, до белизны, — и опустил взгляд, словно не мог смотреть на сына, когда говорит такие вещи. — Твоего папу чуть не убили его же сородичи, — грубо произнёс отец, и каждое слово упало, как камень — тяжёлое, неумолимое, разбивающее иллюзии. Чимин поднял голову — резко, словно его ударили, — и уставился на папу, который после слов мужа весь напрягся: плечи поднялись, спина выпрямилась, руки сжались в кулаки на коленях. Старший омега опустил голову, пряча глаза, и в этой позе было столько стыда и боли, что Чимину захотелось обнять его, защитить, спросить, почему он ничего не рассказывал раньше. Чимин не понимал, почему и зачем лисы хотели убить его папу — такого доброго, такого нежного, такого любящего. Не понимал, почему ему не рассказывали об этом раньше, почему скрывали, почему врали, что мир безопасен, что он может доверять тем, кто пахнет так же, как он. — В самом начале я жил в стае и думал, что меня любят, — начал У Ён, и его голос стал тихим, почти шёпотом, словно каждое слово давалось с трудом, раздирая горло изнутри. — Пока они не захотели, чтобы я начал рожать им лисят с такой же редкой расой, как и я. — Он сглотнул — тяжело, судорожно, — но продолжил, потому что остановиться уже не мог. — Я был для них инкубатором. Просто сосудом для вынашивания детей. Не живым существом, не личностью, не тем, кто имеет право на свои чувства и желания. Мне пришлось сбежать — ночью, под дождём, без еды, без одежды, без надежды на то, что я выживу. — Но ведь они волки, — попытался возразить Чимин, хотя у самого кровь в венах стыла, а волосы на затылке вставали дыбом. Он хотел верить, что Тэхён и Чонгук не такие. Что они другие. Что они пришли не для того, чтобы убить, а чтобы… чтобы что? Он сам не знал. — Сейчас в лесах находят очень много трупов лис, — отрезал отец, и его голос стал твёрдым, как каменная стена. — Это дело волков. Они не оставляют следов, не берут вещи, не забирают шкуры — они просто убивают. Методично, жестоко, без разбора. И те двое, которые пришли к тебе сегодня ночью… — Юн Хо замолчал, делая вдох, чтобы успокоиться, — они просто пытались втереться в доверие, чтобы потом убить. Так делают все волки. Так делал каждый, кого я встречал. И я не позволю им тронуть моего сына. Чимин сидел, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить ни слова. В голове всё перемешалось — квадратная улыбка Тэхёна, жёлтые глаза Чонгука, папина дрожащая спина, отцовские сжатые кулаки. Он не знал, кому верить. Не знал, что правда, а что ложь. Не знал, куда бежать и как жить дальше с этой новой, страшной правдой, которая обрушилась на него, как лавина, погребая под собой всё, что он знал о мире. ✦✦✦ Тэхён бежал трусцой — легко, пружинисто, почти не касаясь лапами земли, — то и дело останавливаясь и оглядываясь на Чонгука, который не спеша следовал сзади. Альфа двигался размеренно, плавно, словно проверяя, чтобы омега не потерялся, не сбился с пути, не наткнулся на какую-нибудь опасность в ночном лесу. Луна стояла высоко над деревьями — огромная, бледно-золотая, похожая на волчий глаз, — и заливала лесную тропинку мягким, серебристым светом, превращая каждую ветку, каждый камень в причудливые тени. Тэхён думал о том, как было бы хорошо уговорить Юнги — рано или поздно, когда старший будет в хорошем настроении, — и попросить позвать Чимина в гости. Показать новому другу их деревню, со всеми познакомить: с Джином, с другими омегами, даже с ворчливым Юнги, который на самом деле добрый, просто скрывает это под маской суровости. Почему-то Тэхён был более чем уверен, что Чимин понравится в стае. Он такой тёплый, такой открытый, такой милый. От него хотелось улыбаться, даже когда на душе скребли кошки. Омега прыгал по корням — перепрыгивал с одного на другой, словно играя в классики, — отбегал далеко вперёд от Чонгука, а потом с такой же скоростью возвращался обратно, кружа вокруг альфы, подпрыгивая и тявкая, приглашая поиграть. Его розовая шерсть переливалась в лунном свете, хвост был поднят трубой, а уши торчали вперёд, полные жизни и радости. Чонгук шёл позади Тэхёна и наблюдал за этим маленьким комочком шерсти — за тем, как тот резвится, как светится счастьем, как не боится его, хотя должен бы. Альфу вело от аромата роз так сильно, что у него кружилась голова, а в висках стучала кровь. Ему хотелось подойти к омеге, уткнуться носом в его мягкую шерсть, вдохнуть этот сладкий, пьянящий запах, запомнить его навсегда, впитать каждой клеточкой. Он до сих пор помнил, как шершавый язык Тэхёна прошёлся по его морде — там, где кровь, там, где боль, — и это прикосновение обожгло его сильнее любого пламени. Чонгук сам удивлялся своему сильному желанию — желанию присвоить этого омегу себе, спрятать ото всех, положить весь мир к его ногам, чтобы тот никогда не знал боли, страха, грубости чужих рук. Это было безумием — хотеть чужого омегу, да ещё и такого колючего, непредсказуемого, опасного. Но Чонгук уже давно перестал задавать себе вопрос «почему». Он просто чувствовал — и этого было достаточно. Тэхёну надоело просто идти к деревне — слишком скучно, слишком медленно, слишком предсказуемо. Он кинул взгляд на Чонгука, прищурился и слегка оскалился, показывая острые белые зубы. Пока старший, погружённый в свои мысли, ни о чём не подозревал, Тэхён припал телом к земле — низко-низко, как настоящий хищник перед прыжком, — слегка поднял попу, готовясь к атаке, прижал уши к голове, чтобы не мешали, и замер на мгновение, набирая силы. А потом резко прыгнул на Чонгука — стремительно, как выпущенная из лука стрела, целясь прямо в широкую спину альфы. Но, к сожалению для омеги, Чонгук среагировал слишком быстро. Он был слишком хорошо обучен, чтобы купиться на нападки какого-то омеги — даже такого красивого, даже такого желанного. Альфа словил Тэхёна ещё в прыжке — поймал в воздухе, словно тот ничего не весил, — и прижал к земле, накрывая своим телом, зарычал. Но рычал он не от злости — совсем нет. Ему, наоборот, нравилось, что Тэхён сам шёл с ним на контакт, сам лез, сам провоцировал, сам искал его внимания. В голове Чонгука промелькнула безумная, почти невозможная мысль: какова вероятность того, что омега чувствует к нему то же самое, что и он к омеге? В рыке старшего слышалась игривая нотка — низкая, вибрирующая, совсем не страшная, — и Тэхён это сразу понял. Он быстро вырвался — извернулся, как уж, проскользнул под лапой альфы, — и принялся кусать Чонгука за лапы, не больно, скорее щипля, играючи, а потом вскочил ему на спину, прижимаясь всем телом, смешно повизгивая и пытаясь дотянуться до уха. Они возились в лунном свете, как два щенка, забыв о том, кто из них альфа, а кто омега, забыв о запретах и правилах, забыв о том, что их могут увидеть. В этот момент существовали только они — и этот лес, и эта луна, и это странное, щемящее чувство, которое росло с каждым мгновением, заполняя всё пространство между ними. ✦✦✦ Юнги рыскал по лесу — бесшумно, как тень, ступая по мягкому мху и сухой листве, не оставляя следов. Сегодня утром патрульные сообщили, что на их территории были замечены лисы — рыжие хвосты мелькнули между деревьев, оставляя за собой резкий, чужеродный запах, который не спутаешь ни с чем. Альфа был очень зол, потому что уже середина апреля, а их поля до сих пор не засеяны, урожай не всходит, и это очень сильно раздражало — не только его, но и всю стаю, которая с каждым днём становилась всё более напряжённой. Пришлось отправить альф на поля под руководством Хосока — тот был толковым вожаком, умел организовать работу и не терпел лени, — а самому Юнги прочесать территорию. Конечно, будь у него хотя бы ещё несколько дополнительных лап, он бы сделал это в считанные часы, но сейчас главными были поля — от них зависело, будет ли стая сыта зимой, — поэтому альфа решил сделать всё сам, не перекладывая ответственность на других. Юнги обнюхивал каждое дерево, каждый куст, каждую травинку, в которую могла уткнуться рыжая морда. Вот здесь эти рыжие твари оставили свой запах — резкий, мускусный, пропитавший кору и мох. Здесь — следы от лап, мелкие, частые, словно они бежали, спасаясь от кого-то или, наоборот, преследуя добычу. Юнги поклялся, если встретит хоть одну рыжую морду, разорвёт её на куски — без жалости, без сомнений, без права на пощаду. Альфа добрался до места, где в прошлый раз разодрал лиса — того самого, который осмелился сунуться на его территорию, — и заметил, что тела уже нет. Только тёмное пятно на земле напоминало о том, что здесь когда-то была жизнь, оборванная в одно мгновение. Видимо, люди убрали — ведь деревня была совсем близко, рукой подать, и они наверняка нашли останки и предали их земле. Юнги скривился, чувствуя, как в груди поднимается старая, знакомая злоба. Внезапно он услышал громкий смех и лай — звонкие, радостные звуки, совершенно не вписывающиеся в мрачную атмосферу леса, пропитанного запахом смерти и ненависти. Любопытство взяло верх, и он даже забыл, как ненавидит выходить в город и не очень-то жалует людей — слишком шумные, слишком медленные, слишком слабые, чтобы вызывать хоть какой-то интерес. Альфа крался среди деревьев — грациозно, как настоящий хищник, обходя корни и пригибаясь под низко нависшими ветками, стараясь не выдать себя ни звуком, ни движением, ни запахом, который мог бы унести ветер. Чимин после завтрака собрался на улицу — быстро оделся, заправил кровать, пообещал родителям, что не будет уходить далеко, только до поля, только погулять, только подышать свежим воздухом. Как только омега вышел за пределы дома, к нему подбежал соседский щенок — Соль, маленький лохматый комочек с висячими ушами и мокрым носом, — радостно виляя хвостом так сильно, что казалось, сейчас оторвётся. Чимин погладил щенка по мягкой, пушистой шерстке, почесал за ушком, отчего тот блаженно зажмурился, и поманил пальчиком на поле, возле леса — туда, где трава была самой густой и зелёной, где можно было бегать и не бояться потревожить чей-то покой. Конечно, Чимин помнил слова отца про оборотней — про то, что они опасны, про то, что они убивают, про то, что им нельзя доверять, — и ему было немного страшно. Но что может случиться, если он просто погуляет возле леса, не заходя внутрь, правда? Ведь он же не нарушает запрет — он просто рядом, на поле, среди цветов и травы, где его увидят люди, где он в безопасности. Омега бежал со всех ног — ветер свистел в ушах, рыжие волосы развевались за спиной, а сердце билось от радости, как у маленького ребёнка, которого выпустили на большую, зелёную волю. Трава была зелёной, красивой, мягкой — такой, что хотелось упасть в неё и не вставать. Чимин с разгона упал и покатился по траве, смеясь — звонко, заливисто, запрокинув голову к небу, — а Соль, бежавшая за лисёнком, гавкала, прыгала вокруг, лизала его лицо шершавым языком, пытаясь зацеловать до смерти. Чимин даже сразу не учуял новый аромат — слишком был увлечён игрой, слишком погружён в своё счастье. Но потом ветер переменился, и до него донёсся запах — такой неизвестный, насыщенный, терпкий аромат ветивера, с лёгкой горчинкой и древесными нотами. Омега вскочил — резко, словно его ударило током, — и метнулся взглядом в чащу леса, туда, где деревья росли особенно густо, образуя тёмный, таинственный коридор. Там, среди деревьев, стоял волк. Огромный — больше любого волка, которого Чимин когда-либо видел на картинках или в книгах. Его окрас варьировался от белого до чёрного, переливаясь и смешиваясь, словно кто-то взял кисть и нарисовал на его шерсти ночь и день одновременно. Глаза светились — ярко, неестественно, даже несмотря на светлое время суток, — и в них было что-то древнее, мудрое, пугающее и притягательное одновременно. Чимин открыл рот от удивления — широко, как маленький ребёнок, впервые увидевший чудо, — и замер, не в силах пошевелиться. Юнги, наблюдавший до этого, как резвится Чимин со щенком — как смеётся, как падает в траву, как подставляет лицо солнечным лучам, — замер. Ему не составляло труда понять, что это был тот самый лис, о котором трещал Тэхён — тот самый, с рыжими волосами и глазами-черничинами, тот самый, который жил среди людей и которого все обожали. Но вместо привычного «убить», которое всегда включалось в его голове при виде рыжей шерсти, внутри рождалось что-то новое, непонятное, даже самому альфе. Он с любопытством наблюдал, как Чимин кувыркается в траве, как играет со щенком, как его лицо светится счастьем — таким чистым, таким незамутнённым, что у Юнги перехватило дыхание. Юнги даже сделал шаг ближе — осторожно, бесшумно, — чтобы лучше рассмотреть лисёнка, но тот его заметил. Альфа настороженно наблюдал за тем, как омега встал, как в его глазах мелькнули страх и восхищение одновременно — странный коктейль, который Юнги видел впервые. — Это же… — пробормотал Чимин, и его голос дрожал от волнения. — Соль, это же тот волшебный волк! — воскликнул омега, и тут же резко прикрыл рот рукой, словно боясь спугнуть видение, словно любое лишнее слово могло заставить волка исчезнуть, раствориться в воздухе, как утренний туман. Юнги стоял неподвижно — статуя среди деревьев, изваяние из шерсти и мышц, — изучая младшего, пока тот маленькими, осторожными шажками приближался к нему. Омега двигался так, будто шёл по тонкому льду — боязливо, но решительно, готовый в любой момент отступить, но всё равно идущий вперёд. Юнги не знал, что им двигало, когда он сделал шаг навстречу этому омеге — ступая большими лапами по мягкой траве, не сводя с него жёлтых глаз. Что-то тянуло его вперёд, что-то сильнее ненависти, сильнее страха, сильнее всех клятв, которые он дал себе много лет назад. Чимин медленно протянул руку к морде волка — пальцы дрожали, но не от страха, а от того странного, почти болезненного желания, которое разливалось по телу, заставляя сердце биться быстрее. Ему так хотелось дотронуться до волка, что даже кончики пальцев закололо, словно иголочками. Чимин и вовсе забыл предупреждения родителей об опасности, которая может исходить от оборотней, забыл о том, что этот волк — возможно, один из тех, кто убивает лис в лесу. Словно его толкала какая-то невидимая сила, указывая, куда надо следовать, кому доверять, перед кем открыться. В данный момент он видел только эти жёлтые глаза, эту густую шерсть, переливающуюся на солнце, чувствовал аромат ветивера, который окутывал его, как тёплое одеяло, успокаивая и будоража одновременно. Омега никак не ожидал, что волк подастся вперёд — резко, порывисто, — и уткнётся носом в его ладошку. Тёплый, влажный нос коснулся кожи, и Чимин почувствовал, как по телу пробежала дрожь — не холодная, а горячая, как огонь, разгорающийся в груди. Волк замер на мгновение, словно проверяя, можно ли, словно спрашивая разрешения, а потом выдохнул — тихо, почти беззвучно, — и его дыхание обожгло пальцы омеги. Юнги и сам не понял своего рывка. Вместо привычного гнева, который всегда включался при виде лисы, родилась команда — «укрыть», «защитить», «не дать в обиду». Чимин стоял перед ним с растрёпанными рыжими волосами, которые словно становились пламенем под лучами солнца, в лёгкой футболке, которая сползла с плеча, и коротких шортах, открывающих стройные ноги. Он был таким хрупким, таким доверчивым, таким… живым. И когда он протянул руку, глядя на Юнги с таким восхищением, словно перед ним было не чудовище, убивающее его сородичей, а настоящее чудо, — альфа не смог удержаться. Он сам не знал, зачем сделал этот шаг, зачем сунул нос в тёплую ладошку, зачем позволил этому лису коснуться себя. Но внутри всё пело — странно, непривычно, почти больно. Идиллию разрушил громкий лай — Соль, маленький щенок, вдруг залился звонким, испуганным лаем, почуяв чужого, большого, опасного зверя. Чимин испуганно дёрнулся, словно очнулся от наваждения, словно его вырвали из сладкого, манящего сна, и отскочил от волка, прижимая руки к груди, широко распахнутыми глазами глядя на того, кто ещё секунду назад казался таким безобидным. А Юнги злобно рыкнул — на щенка, на себя, на этот мир, который снова встал между ним и тем, кого он только начал понимать, — развернулся и бегом скрылся в чаще леса, оставив после себя только аромат ветивера и сбитое дыхание рыжего омеги, который стоял на поляне и не мог поверить в то, что только что произошло. ✦✦✦ Хосок с остальными альфами вернулись только ближе к вечеру — уставшие, пропахшие землёй и потом, но довольные тем, что основная работа на полях была сделана. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые, медовые тона, и длинные тени тянулись по земле, словно уставшие путники, бредущие к ночлегу. Хосок решил зайти к Юнги, чтобы оповестить о проделанной работе и обговорить некоторые вопросы — те самые, из-за которых он прибыл сюда со всей своей стаей, те самые, которые не терпели отлагательств и требовали решения. Альфа подошёл к дому Юнги, поднялся на крыльцо и постучал — раз, другой, третий. К его удивлению, ответа не последовало. Тишина. Хосок нахмурился, толкнул дверь — она оказалась незапертой — и вошёл внутрь. Юнги сидел на стуле посреди комнаты — неподвижно, как изваяние, как статуя, высеченная из камня, — и смотрел в одну точку, невидящим взглядом уставившись в стену. Снаружи он излучал само спокойствие — лицо расслаблено, дыхание ровно, плечи опущены, — но внутри у него бушевало слишком много эмоций: смятение, удивление, страх, злость на самого себя и ещё что-то, чему он не мог найти названия. В носу всё ещё хранился аромат омеги — нежный, сладковатый запах лилий, который врезался в память и не желал уходить. Перед глазами всё ещё стояли его рыжие волосы, горящие в лучах солнца, взгляд, в котором смешались страх и доверие — такое чистое, такое искреннее доверие к незнакомому волку, который мог разорвать его в клочья одним движением. Юнги всё ещё помнил, как лисёнок протянул к нему руки — медленно, почтительно, словно приближался к святыне, — и как дрожали его маленькие, тонкие пальчики, когда они коснулись шерсти на морде. Это воспоминание обжигало, не давало покоя, заставляло сердце биться быстрее, а разум — искать ответы на вопросы, которых он себе не задавал уже много лет. Хосок, заметив, что брат совсем не реагирует на его появление — не оборачивается, не здоровается, даже ухом не ведёт, — решил оповестить о своём присутствии. Не то чтобы ему было обидно — он привык к странностям Юнги, — но игнорировать такое откровенное отсутствие реакции было уже невозможно. — Давно вернулся? — спросил Чон, скрестив руки на груди и чуть приподняв бровь, всем своим видом показывая лёгкое недовольство. Он там старался, работал, силы все отдал, следил за каждым альфой, чтобы никто не ленился и не отлынивал, а брат на него даже внимания не обращает, сидит, уставившись в стену, как будто ничего важнее нет. Ну где это видано такое? Юнги заторможенно повернул голову к стоящему рядом альфе — медленно, словно сквозь вату, — и кивнул, не сразу сфокусировав взгляд. — Только пришёл, — наконец ответил Мин, беря себя в руки. Голос его прозвучал хрипло, с лёгкой хрипотцой, словно он долго молчал и забыл, как звучит его собственный голос. — Устал? — Да не, что мне, впервые работать? — усмехнулся Хосок, пожимая плечами, но усмешка вышла невесёлой. — Ты хотел поговорить, — вдруг серьёзно заговорил Чон, переходя к делу, потому что чувствовал — время не резиновое, а вопросы требуют ответов. — Да, — кивнул Юнги, и кивок этот вышел каким-то безвольным, почти безразличным. Он и правда хотел поговорить — обсудить план действий, решить, что делать с наглыми рыжими хвостами, которые всё чаще появляются на их территории, скоординировать усилия двух стай, чтобы дать отпор обнаглевшим лисам. Но Юнги понимал, что сил у него на это не было. Совершенно. Ни капли. Да и мысли были не здесь, не в этой комнате, а где-то далеко — за лесом, на зелёном поле, где рыжий лисёнок протянул к нему руку и смотрел с таким восхищением, что у альфы перехватило дыхание. Хосок стоял и наблюдал за каждым движением, каждым вздохом брата — за тем, как он сжимает подлокотники стула, как блуждает его взгляд, как напряжены плечи под маской внешнего спокойствия, — и понимал: что-то не то. Понимал, что Юнги не настроен обсуждать важные вопросы — ни про лис, ни про урожай, ни про что-либо ещё. — Тебя что-то беспокоит? — решил спросить Хосок, опускаясь на стул напротив и подаваясь вперёд, чтобы заглянуть брату в глаза. — Тэхён, — не думая, ответил Юнги, и Хосок заметил, как дёрнулось его лицо — едва заметно, но достаточно, чтобы понять: это была лишь половина правды. — О, это тот волчонок, розовый, — улыбнулся Хосок, и улыбка его стала теплее, потому что Тэхёна он помнил хорошо — маленького, шустрого, с вечно растрёпанными волосами и квадратной улыбкой, которая появлялась на лице даже в самые тяжёлые моменты. Помнил, что именно этот розоволосый омега был одной из причин, когда Юнги пошёл против отца — впервые в жизни, впервые за все годы беспрекословного послушания. А ещё Хосок помнил, как пришёл навестить Юнги спустя несколько лет и застал брата в бешенстве — тот рвал и метал, крушил мебель и рычал так, что стёкла дрожали, потому что Тэхён привёл в дом альфу и заявил, что будет с ним жить. Это был Мун Чхоль — крепкий, уверенный в себе альфа, который смотрел на Юнги с вызовом, а на Тэхёна — с собственническим блеском в глазах. Хосок тогда едва удержал брата от убийства, и с тех пор в их отношениях появилась трещина — не между братьями, а между Юнги и тем, кого он считал почти своим. ✦✦✦ Намджун искал дом Джина уже около получаса, блуждая между деревенскими постройками с мешком трав за плечами, который с каждой минутой казался всё тяжелее. Когда они были на поле, Хосок приметил какие-то очень редкие травы — росшие на самом краю, у самой кромки леса, где земля была влажной и тенистой, — и сказал, что их нужно будет собрать и отнести местному лекарю, который знает, как с ними обращаться, как сушить, как хранить, как использовать в отварах и настойках. Как только альфа узнал, что этим лекарем является Джин — тот самый омега с ароматом корицы, с которым он столкнулся в лесу, — он сразу же вызвался помочь. Может быть, слишком поспешно, слишком радостно, слишком явно выдавая свой интерес, но Хосок лишь усмехнулся и кивнул, ничего не сказав. И вот Намджун идёт с целым мешком каких-то трав — зелёных, пахнущих, с разными листьями и стеблями, названия которых он совершенно не знает, — и пытается отыскать домик Джина. Всё, что он знал, так это то, что домик находился недалеко от дома Юнги, на той же улице, но чуть дальше, ближе к лесу, с палисадником, заросшим дикими цветами. Ким так и не понял, как именно связаны Джин и Юнги — почему омега живёт так близко от вожака, почему свободно входит в его дом без стука, почему между ними нет той дистанции, которая обычно бывает между рядовым членом стаи и её предводителем. Он решил оставить этот вопрос на потом — сейчас главное было найти дом и не заблудиться в этой паутине деревенских улочек. Намджун шёл вдоль домов — медленно, вглядываясь в каждую калитку, в каждое крыльцо, — и вдруг, на одном из них, увидел Джина. Тот самый омега с ароматом корицы стоял на пороге, потягиваясь после долгого сидения — руки вверх, спина прогибается, голова запрокинута, — и вдохнул воздух, заполняя лёгкие вечерней прохладой и запахом цветущего жасмина. Его тело затекло от того, что он долгое время просидел в одном положении, перебирая травы, раскладывая их по баночкам и пучкам, и теперь он с наслаждением разминал затёкшие мышцы, не замечая ничего вокруг. — Я же обещал, что помогу, — заговорил Намджун, подойдя ближе, и голос его прозвучал тише, чем он хотел — почти шёпотом, словно он боялся спугнуть хрупкую тишину этого вечера. Джин вздрогнул — всем телом, резко, — и уставился на альфу расширенными глазами, не в силах вымолвить ни слова. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, разгоняя кровь по венам. — Оу, прости, не хотел пугать, — добавил Намджун, виновато опуская плечи и делая шаг назад, чтобы не нарушать личное пространство омеги. Джин застыл, вылупив глаза на альфу, стоящего перед ним — огромного, широкоплечего, с каштановыми волосами, растрёпанными ветром и потом, — и не мог понять, как он тут оказался, пока не вспомнил, что Намджун из стаи Хосока, а стая Хосока гостит в их деревне, и было логично, что и Намджун будет здесь. Джин осмотрел альфу с ног до головы — медленно, не скрывая своего интереса, — и задержал взгляд на обнажённой груди. Тот был лишь в шортах — низко сидящих, открывающих рельефные мышцы живота и талии, — он пришёл после работы на поле, и капельки пота всё ещё стекали по его загорелой коже, поблёскивая в лучах заходящего солнца, собираясь в ложбинках между мышцами и срываясь вниз, на ремень шорт. Джин сглотнул, чувствуя, как щёки начинают розоветь, и поспешно перевёл взгляд на мешок за спиной альфы. — Это... это травы? — спросил он, голос его чуть дрогнул, и он мысленно выругал себя за эту дрожь. — Хосок прислал? — Да, — кивнул Намджун, снимая мешок с плеча и протягивая его омеге. — Сказал, что они редкие и что ты знаешь, что с ними делать. Я... я хотел помочь, если нужно. Разобрать, разложить, что-то ещё... Голос альфы звучал неуверенно, почти застенчиво, и Джин почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Он взял мешок из рук Намджуна — их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Джин ощутил, какие они горячие и шершавые, мозолистые от работы, — и улыбнулся. — Заходи, — сказал он, отступая вглубь дома и придерживая дверь. — Я как раз собирался заваривать чай. Ты, наверное, устал после поля. Намджун улыбнулся в ответ — той самой улыбкой с ямочками на щеках, которая заставляла сердце Джина биться быстрее, — и шагнул через порог, входя в дом, пахнущий сушёными травами, мёдом и чем-то ещё, неуловимым, очень тёплым, очень домашним, очень похожим на счастье, Но в первые же минуты нахождения в доме всё пошло наперекосяк. Альфа, пытаясь войти, опёрся о дверной косяк — широким плечом, не рассчитав силу, — тот противно скрипнул, дверные петли, проржавевшие от времени, жалобно застонали и с хрустом оторвались от стены, и дверь с глухим, сокрушительным грохотом полетела на пол, поднимая облако пыли и мелких щепок. — Чёрт, — выругался Намджун, пытаясь поймать дверь на лету, но его собственная неуклюжесть сыграла с ним злую шутку: он споткнулся о порог, зацепил локтем столик, стоявший у входа, и баночки с какими-то травами — стеклянные, хрупкие, с узкими горлышками и вощёными пробками — посыпались на пол, разбиваясь с тонким, звонким звуком, рассыпая содержимое по половицам. Джин, который вышел из кухни, чтобы спросить, какой чай любит альфа — чёрный или зелёный, с мятой или без, с мёдом или с вареньем, — замер на пороге, превратившись в статую. Глаза его расширились, рот приоткрылся, а руки безвольно повисли вдоль тела. — Джин, простите, я всё уберу, — забормотал Намджун, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Он потянулся к осколкам — неуклюже, торопливо, желая исправить то, что натворил, — и его пальцы уже почти коснулись разлитой тёмно-зелёной жидкости, которая растеклась по полу зловещей, маслянистой лужей. — Нет! — закричал омега так громко, так резко, что Намджун невольно отшатнулся, едва не упав, и замер с поднятыми руками, как нашкодивший школьник перед строгим учителем. Джин быстро подбежал к альфе — стремительно, как ветер, — и принялся осматривать его, водить руками по его груди, плечам, рукам, заглядывать в лицо, проверяя, не попали ли капли на кожу, не впитались ли в поры, не началась ли уже реакция. — Это яд, не смейте ни к чему прикасаться, — строго произнёс Джин, и голос его, обычно мягкий и певучий, стал твёрдым, как сталь. — На вас ничего не попало? Скажите сразу, не молчите! Намджун стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как горячие, взволнованные ладони омеги скользят по его телу, проверяя, ощупывая, ища ранки, царапины, любые повреждения, через которые яд мог бы проникнуть внутрь. Сердце его колотилось где-то в горле, но не от страха — от того, как близко к нему стоял Джин, как пахло от него корицей и сушёными травами, как его пальцы дрожали, когда он ощупывал мышцы альфы. — Н-нет, — наконец выдавил из себя Намджун, голос его сел и стал хриплым. — Кажется, нет... Джин, простите, я не хотел. Я всё уберу, всё починю, всё куплю новое, только скажите, что нужно сделать... Джин выдохнул — тяжело, с облегчением, — и отступил на шаг, проведя рукой по лицу. Взгляд его упал на разбитые банки, рассыпанные травы, лужу ядовитой жидкости, которая уже начала впитываться в деревянные половицы, оставляя тёмные, зловещие пятна. Он покачал головой — не то чтобы в упрёк, не то чтобы в отчаянии, — и тихо сказал: — Ничего, Намджун. Я сам это уберу. А вы... вы лучше посидите вон там, на стуле, и не двигайтесь. Мне нужно убедиться, что вы не отравились. Он указал на старый, видавший виды стул у окна, и альфа, как нашкодивший пёс, послушно побрёл к нему, стараясь ступать только по чистым половицам, обходя лужи и осколки. Джин вздохнул ещё раз, пошёл на кухню за тряпками и ведром, и подумал о том, что, кажется, влюбился в самого неуклюжего альфу на свете. И почему-то эта мысль грела его сильнее, чем любой чай с мёдом. ✦✦✦ Чимин проснулся от того, что его грубо дергали за плечи и отчаянно звали — голос папы, обычно такой мягкий и спокойный, теперь сорвался на крик, полный животного ужаса. — Чимин, скорее просыпайся, малыш! — чуть ли не кричал папа, тряся его за плечи с такой силой, что голова омеги моталась из стороны в сторону. Сознание возвращалось медленно, сквозь ватную пелену сна, и первое, что почувствовал Чимин, — запах гари. Резкий, едкий, пробирающийся в лёгкие и вызывающий кашель. Что-то горело. Омега испуганно распахнул глаза и в ту же секунду почувствовал, как сильные руки отца подхватывают его, прижимая к широкой, надёжной груди. — Прикрой рот, — приказал альфа, и голос его звучал твёрдо, хотя Чимин чувствовал, как дрожат его руки. — И не дыши глубоко. Юн Хо понёс сына к дверям, параллельно подталкивая мужа в спину, подгоняя, не давая замереть от страха. Когда они вышли из комнаты Чимина в коридор, омега увидел ад. Коридор был полон дыма — чёрного, густого, едкого, — и языки пламени плясали по стенам, дверям и картинам, которые висели на стенах, пожирая дерево и краску с ужасающей скоростью. Жар ударил в лицо, и Чимин зажмурился, пряча лицо в груди отца. Юн Хо прижал омегу к себе крепче и понёс к лестнице, ведущей на первый этаж. Позади что-то обвалилось — глухой, сокрушительный грохот, от которого задрожал пол, — но Чимин не видел, потому что отец придерживал его голову, заставляя утыкаться носом в свою грудь, защищая от ужаса, творящегося вокруг. Когда они оказались уже возле входной двери, которая вела их на улицу, к спасительному воздуху, к свободе, пламя вспыхнуло с новой силой, перекрывая выход. Огненная стена встала перед ними, обжигая лица, заставляя отступать. Они не могли больше выйти через дверь. Альфа опустил Чимина на пол, взял его и супруга за руки и потащил на кухню — единственное место, где было окно, достаточно большое, чтобы пролезть человеку. Там Юн Хо подошёл к окну, размахнулся и начал выбивать раму локтем — раз, другой, третий, не обращая внимания на боль, на рассечённую кожу, на кровь, которая потекла по руке. Стёкла со звоном разлетелись, и в пролом хлынул свежий, спасительный воздух. Чимин стоял и прижимался к папе, который крепко его обнимал, прижимал к себе, словно хотел защитить от всего мира, и мелко дрожал — всем телом, так, что дрожь передавалась Чимину, заставляя его собственные зубы стучать от страха. Когда окно было выбито, лисы выбрались наружу — один за другим: сначала отец, который помог вылезти У Ёну, а затем и сам Чимин, которого вытащили за руки. Чимин облегчённо выдохнул — впервые за эти бесконечные минуты ужаса — осмотрелся. И замер. Вся деревня горела. Все дома — соседние, дальние, те, что он знал с детства, те, где жили его друзья, те, где тётушка Ли пекла свои пироги, где дедушка Хо рассказывал сказки, где Бен Шин угощал его чаем. Горел даже рынок — любимое место Чимина, где пахло выпечкой, пряностями и счастьем. Языки пламени взмывали в небо, окрашивая его в багровый цвет, и чёрный дым застилал звёзды, превращая ночь в кромешный ад. Омега почувствовал, как к глазам подступают слёзы — горячие, обжигающие, такие же беспомощные, как и он сам. Всё, что он так любил, исчезало на глазах, превращаясь в пепел и угольки. У Ён взял Чимина за руку — крепко, до боли, — и потащил в противоположную сторону от деревни, в лес, в темноту, подальше от огня и смерти. Юн Хо подталкивал омег сзади, постоянно оглядываясь, проверяя, не бежит ли кто за ними. Чимин слышал крики со стороны деревни — отчаянные, душераздирающие, полные боли и страха — и думал, что его сердце сейчас разорвётся на куски. Он хотел остановиться, закричать, рвануть на помощь тем, кто остался в огне, но не мог. Тело не слушалось, ноги бежали сами, а слёзы застилали глаза, делая мир расплывчатым и страшным. Омега плёлся за папой, спотыкаясь о корни, и до сих пор не понимал, что происходит — это было больше похоже на кошмарный сон, на бесконечный, липкий ужас, из которого невозможно проснуться. Но сон улетучился в тот момент, когда им преградил путь лис. Рыжий, огромный, с горящими глазами и оскаленной пастью. Он стоял посреди тропинки, перекрывая путь к спасению, и рычал — глухо, угрожающе, как сама смерть. — Бегите! — закричал Юн Хо и, не раздумывая ни секунды, прыгнул вперёд, в прыжке превращаясь в лиса — рыжего, сильного, готового защищать свою семью до последнего вздоха. Глаза Чимина расширились от ужаса. Он видел, как его отец накинулся на чужого лиса, как они сцепились в клубке рыжей шерсти, как зубы впивались в шкуру, как рычание смешивалось со стонами боли. У Ён подталкивал сына в спину, просил быть быстрее, бежать, не отвлекаться, не смотреть назад. Они бежали — по корням, по мху, по острым камням, — но тут из ниоткуда появился ещё один лис, и прыгнул на старшего омегу, сбив его с ног. У Ён начал отбиваться — превратился в лиса, зарычал, вцепился в лапу нападавшего, — но силы были не равны. Чужой лис был крупнее, сильнее, яростнее. Он прижал У Ёна к земле и начал рвать его шкуру — методично, жестоко, не оставляя шанса. Чимин замер. По щекам текли слёзы — горячие, солёные, бесконечные, — и кажется, только сейчас до него дошло, что это вовсе не сон. Это всё по-настоящему. Огонь. Крики. Смерть. Его папа, который лежит на земле в луже крови и не двигается. — Чимин, беги! — крикнул папа — последний раз, последним усилием, прежде чем его голос оборвался и замолк навсегда. А омегу словно парализовало. Он не мог сдвинуться с места — ноги приросли к земле, руки безвольно повисли, взгляд приклеился к неподвижному телу папы, из которого хлестала кровь, заливая траву, заливая камни, заливая всё вокруг багровым, страшным цветом. Чимин видел, как чужой лис оторвался от своей жертвы, как облизал окровавленную морду, как повернулся к нему — и в его глазах не было ничего, кроме голодной, животной злобы. Только сейчас Чимин словно очнулся — рывок, удар, паника, — он развернулся, в прыжке превратился в маленького серо-бурого лиса и побежал прочь, спасаясь, не разбирая дороги, не чувствуя боли от содранных о корни лап, не слыша ничего, кроме бешеного стука собственного сердца. Он бежал в темноту, в неизвестность, в никуда — туда, где, возможно, его ждала смерть, но остановиться не мог. Потому что остановиться означало умереть. А умирать он не хотел — даже сейчас, когда весь мир рухнул и превратился в пепел.