Вой для лисьего сердца

Тэхён проснулся от того, что почувствовал странный запах, витавший в воздухе — едкий, горький, пробирающийся в лёгкие даже сквозь закрытое окно. Он распахнул глаза и втянул воздух, принюхиваясь. Что-то горело. Тэхён нахмурился, пытаясь понять, откуда идёт запах, и бросил взгляд на Чхоля, спавшего рядом. Альфа лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и мирно посапывал — его, кажется, ничего не волновало. Тэхён привстал на локтях, всматриваясь в темноту за окном, и сердце его забилось быстрее, подгоняемое необъяснимой тревогой. — Чхоль, — позвал омега старшего, дотрагиваясь до его плеча. — Проснись. — Тэхён, заткнись и спи, — рыкнул альфа, не открывая глаз, и дёрнул плечом, сбрасывая руку. — Я не хочу тебя слышать до утра. Обидно. Слова альфы прилетели как пощёчина — хлёсткая, унизительная, оставляющая после себя горький осадок на душе, — хотя Тэхён, кажется, уже привык к такому обращению. Он тяжело вздохнул, лёг обратно и уставился в потолок, чувствуя, как внутри поднимается тоска. Но заснуть не получалось — нос щипало, а непонятно откуда взявшаяся паника подступала к горлу, сжимая его ледяными пальцами, не давая дышать. Тэхён вскочил — резко, как ужаленный, — тихо сполз с кровати, стараясь не скрипеть половицами, и в одной сорочке, босиком, выскочил на улицу. Ночной воздух ударил в лицо свежестью, но вместе с ним пришёл и тот самый запах — теперь уже не просто едкий, а удушающий. Омега сразу приметил столб дыма, поднимающийся высоко в небо, подсвеченный снизу багровым заревом, и замер. Его глаза расширились, когда он понял, что дым шёл от деревни — от той самой, где жил Чимин, где стоял его маленький уютный дом, где пахло доверием и счастьем. Паника накрыла с новой силой, ударив в голову, как обухом. Там же был Чимин. Его семья. Его новый друг с рыжими волосами и глазами-черничками. А что, если с ними что-то случится? Что, если они не успели выбраться? Что, если они сейчас там, в огне, одни, напуганные, и никто не придёт на помощь? Тэхён рванул к домику Юнги, не разбирая дороги, на бегу крича о помощи, зовя старшего, зовя всех, кто мог слышать. Голос его срывался, превращаясь в хриплый, отчаянный вопль, раздирающий ночную тишину. Он даже не успел среагировать, когда перед ним появился Чонгук — словно из ниоткуда, словно сама судьба выставила его на пути этого перепуганного омеги. Альфа схватил Тэхёна за плечи — крепко, но осторожно, не причиняя боли, — и заглянул ему в глаза. В них стояли слёзы — крупные, прозрачные, полные такой боли и отчаяния, что у Чонгука сжалось сердце. А сам Тэхён начал дрожать — мелко, часто, всем телом, — и как-то обмяк в руках альфы, словно силы покинули его, оставив только пустую, дрожащую оболочку. — Чонгук, — всхлипнул Тэхён, и голос его сорвался, превратившись в жалобный, детский плач. — Горят... Там Чимин... С ним что-то случилось... Юнги, спокойно спавший до этого, услышал крики Тэхёна — отчаянные, душераздирающие, — и в мгновение ока выскочил на улицу, даже не накинув рубашку. Там он заметил Тэхёна, которого держал Чонгук — прижимал к себе слишком близко, слишком интимно, — и подошёл к ним быстрым, решительным шагом. Но до этого он уловил запах гари — резкий, тревожный, заставивший ноздри раздуваться, а инстинкты включиться на полную мощность. — Что случилось? — спросил альфа, и голос его звучал напряжённо, хотя сам он старался сохранять спокойствие. — Там Чимин... — только и промолвил Тэхён, и по его лицу потекли слёзы — крупные, частые, одна за другой, оставляя на щеках мокрые дорожки. Омега не мог говорить — спазм сковал горло, не давая выдавить ни звука, только тихие, жалобные всхлипы вырывались из груди, сотрясая всё тело. Паника нарастала, застилая глаза красной пеленой, и Тэхён уже рисовал в голове самые худшие сценарии — огонь, дым, крики, маленький рыжий лис, который мечется в поисках выхода и не может его найти. Чонгук почувствовал, как Тэхён навалился на него всем телом, не в силах больше стоять на подкашивающихся ногах, и альфа прижал его к себе — ближе, к своему горячему телу, к своему сердцу, которое болело за каждую пролитую слезу этого омеги, за каждое его всхлипывание, за каждый удар его испуганного сердца. Юнги словно только сейчас заметил столб дыма, поднимающийся высоко в небо — чёрный, густой, подсвеченный снизу багровым заревом, которое разрасталось с каждой секундой. Вожак увидел, как из домов выходят волки — заспанные, взъерошенные, видимо, они тоже услышали крики Тэхёна и вышли узнать, что случилось. Альфа чувствовал, что что-то не так — не могла деревня загореться так внезапно, так быстро, так масштабно. В воздухе пахло не только гарью, но и чем-то ещё — чем-то чужим, враждебным, и это вызывало у него глухое, животное беспокойство. Он бросил взгляд на Чонгука и нахмурился: тот прижимал к себе Тэхёна слишком близко, слишком интимно, не позволительно для омеги, у которого была пара. Но решив, что с этим можно разобраться потом — когда пожар потушат, когда найдут Чимина, когда этот кошмар закончится, — он глубоко вздохнул и отбросил лишние мысли. — Собери волков, догоняйте, — бросил Юнги коротко, отрывисто, не терпящим возражений тоном. Разогнался и в прыжке превратился в волка — огромного, чёрно-белого, с горящими глазами, — и, не оглядываясь, скрылся в ночи, направляясь к столбу дыма, который виднелся даже отсюда. Чонгук ещё крепче прижал к себе Тэхёна, чувствуя, как тот дрожит, как его слёзы капают на грудь, обжигая кожу, и прошептал: — Мы найдём его. Я обещаю. Мы найдём твоего друга. А в голове уже созревал план, и сердце готовилось к бою — потому что этой ночью кто-то посмел тронуть то, что принадлежало этому розоволосому омеге, и Чонгук не собирался оставлять это безнаказанным. Юнги бежал, перепрыгивая корни и повалившие деревья, взлетал на стволы, отталкиваясь задними лапами, чтобы набрать скорость, и снова нёсся вперёд, туда, где небо полыхало багровым заревом. Когда альфа был почти возле деревни, прямо перед его носом мелькнул рыжий хвост — пушистый, зловещий в свете пожарища, — а затем и сам лис, который прыгнул на волка с явным намерением вгрызться в его шею, перекусить горло, добраться до артерии. Но Юнги оказался сильнее, быстрее, злее. Он перехватил лиса в воздухе — рывок, удар, — схватил за загривок и одним резким движением свернул шею. Хруст костей прозвучал неестественно громко в ночной тишине, и тело врага обмякло, повиснув мёртвым грузом. Откинув труп в сторону, Юнги бросился дальше, но в голове внезапно всплыл образ омеги — того самого, с рыжими волосами и глазами-черничками, который так доверчиво тянулся к нему рукой, чтобы погладить, который не боялся, который смотрел с таким восхищением, словно перед ним было не чудовище, а чудо. Альфа зарычал — глухо, яростно, — отгоняя наваждение, и сосредоточился на беге. Но перед самой мордой опять появился лис — второй, третий, — словно они вылезали из-под земли, словно сама тьма порождала этих рыжих тварей. Юнги прыгнул на очередного, перекусил ему шею, не останавливаясь, не замедляясь, и побежал дальше, оставляя за собой кровавый след. Оказавшись возле деревни, Юнги огляделся, и сердце его ухнуло вниз. Деревня горела — вся, полностью, без остатка. Дома полыхали как факелы, крыши проваливались внутрь, стены рушились, поднимая тучи искр и пепла. Люди выбегали из домов — кто в чём спал, кто с детьми на руках, кто с котомками за плечами, — и в их криках смешивались страх, боль, отчаяние. Альфа ринулся вперёд, не раздумывая, помогать людям. Он подгонял одних, хватая за руки и вытаскивая из огня, проводил других через пламя, прикрывая своим телом, чтобы уберечь от падающих головешек. Его собственная шерсть местами подпалилась — пахло палёной шерстью и болью, — местами была чёрной, как сажа, но он не замечал этого, не чувствовал, не останавливался. Юнги приметил старушку — тётушку Ли, ту самую, что пекла пироги и угощала Чимина, — которая не успевала за толпой людей, брела между пылающих прилавков, спотыкалась и падала, поднималась и снова шла, закрывая лицо руками от жара. В этот момент один из стеллажей треснул — страшно, надрывно, — и горящая балка полетела прямо на старушку. Юнги кинулся вперёд, не думая о себе, оттолкнул старушку в сторону, и балка упала ему прямо на спину, придавив к земле. Альфа зарычал — от боли, от ярости, от бессилия, — рванулся, сбросил с себя горящее дерево, помог подняться перепуганной старушке, которая дрожащими руками хватала его за шерсть, благодарила, плакала и говорила, что будет за него молиться всю оставшуюся жизнь. Юнги кивнул, не в силах ответить, и повёл её подальше от огня, к спасительной опушке леса, где уже собирались первые спасённые. Из леса вышла небольшая кучка волков. Впереди шёл Хосок — серьёзный, собранный, с горящими глазами, — рядом с ним Намджун и Чонгук, чуть позади остальные члены стаи, готовые к бою и спасению. Юнги подбежал к ним, на ходу превращаясь в человека, и его голос прозвучал твёрдо, как сталь: — Хосок, бери остальных, выводите людей в безопасное место, — приказал Юнги, и в его голосе не было сомнений. — Намджун, пойдёшь со мной, прочешем территорию. Лисы могли остаться. Как только Юнги хотел снова превратиться в волка, из леса выскочил розовый волк — маленький, растрёпанный, с перепуганными глазами и развевающейся на ветру шерстью. Тэхён следовал за альфами, несмотря на запрет, несмотря на то, что Юнги велел ему оставаться в деревне, несмотря на опасность. Ведь он не мог оставить Чимина одного — не мог, не имел права, потому что обещал себе, что защитит этого маленького рыжего лисёнка, даже если придётся сгореть заживо. Юнги не успел среагировать — Тэхён промчался мимо него, как розовая молния, и скрылся между горящих домов. Но Чонгук был быстрее. Альфа, как только заметил розового волчонка, рванул за ним, не думая о том, что сам может пострадать, не думая о том, что его шерсть может загореться, не думая ни о чём, кроме одного — успеть, догнать, спасти. Юнги рванул следом, рыча и клянясь про себя, что когда-нибудь придушит этого неугомонного волчонка своими руками — если, конечно, они оба доживут до этого "когда-нибудь". Тэхён бегал среди пылающих стеллажей и домов — метался, как загнанный зверь, вглядывался в каждую тень, в каждый угол, в каждую щель, надеясь увидеть знакомый рыжий силуэт. Он бежал до тех пор, пока не заметил два трупа лис, лежащие чуть поодаль от дороги — неподвижные, истерзанные, с потухшими глазами, которые смотрели в пустоту. У него не было сомнений — это были родители Чимина. Тэхён узнал бы их запах из тысячи, узнал бы по тому, как пахло от них заботой и домом, по тому, как этот запах смешивался с запахом крови и смерти. Он снова замер — сначала тихо, беспомощно заскулил, прижимаясь к земле, а потом поднял морду вверх и завыл. Долго, протяжно, страшно — так, что у любого, кто слышал этот вой, кровь стыла в жилах. Чонгук подбежал к омеге и замер в нескольких шагах от него, не решаясь подойти ближе. Альфа видел, как дрожит розовое тело, как уши прижаты к голове, как хвост поджат, и сердце его разрывалось от боли. Он неуверенно подошёл к Тэхёну, боясь спугнуть, боясь сделать ещё больнее, и уткнулся носом в шею омеги, начал тереться, пытаясь успокоить, пытаясь сказать без слов: «Я здесь. Я с тобой. Ты не один». От воя младшего кровь в жилах стыла, а сердце болезненно сжималось, и Чонгук чувствовал, как его собственная боль смешивается с болью этого розового волчонка, становясь невыносимой. Юнги подбежал следом, оценил ситуацию одним взглядом — трупы лис, убитый горем Тэхён, Чонгук, трущийся о его шею, — и зарычал, ругая Тэхёна за то, что тот не послушался, за то, что сунулся в самое пекло, за то, что заставил их всех рисковать. При виде старшего омега превратился в человека — резко, судорожно, — и ринулся к Юнги, упав перед ним на колени, хватая его за лапы, за плечи, за грудь, цепляясь, как утопающий за соломинку. — Юнги, пожалуйста, найди его, — прошептал Тэхён, и голос его сорвался, превратившись в хриплый, полный слёз шёпот. — Пожалуйста... он там один... маленький... напуганный... без родителей... Юнги, прошу тебя... Юнги смотрел на Тэхёна, на его раскрасневшееся лицо, на слёзы, текущие по щекам, на дрожащие губы, и чувствовал, как внутри что-то переворачивается — что-то, что он не мог объяснить, не мог назвать, не мог понять. Юнги рыкнул — низко, предупреждающе, так, что воздух вокруг, казалось, содрогнулся, — и метнул взгляд на Чонгука, говоря без слов: «Забери его. Уведи. Не дай ему снова сбежать». В этом взгляде было всё — и приказ вожака, и мольба старшего, и то невысказанное беспокойство, которое он никогда не показывал открыто, но которое жгло изнутри. Чонгук понял. Он кивнул, коротко, резко, и в мгновение обернулся человеком, оказавшись рядом с Тэхёном прежде, чем тот успел возразить или вырваться. Сильные руки обхватили дрожащие плечи омеги, отрывая его от Юнги, отводя в сторону, подальше от огня и дыма, подальше от того места, где розовый волчонок мог погибнуть. Чонгук вытирал слёзы Тэхёна — большими, шершавыми пальцами, осторожно, боясь причинить боль, — стирал мокрые дорожки со щёк, гладил по растрёпанным розовым волосам, прижимал к своей широкой груди, позволяя плакать, позволил быть слабым, позволил не держать лицо. Тэхён всхлипывал, утыкаясь носом в ключицу альфы, и его слёзы обжигали кожу сильнее любого огня. А Юнги уже рванул в лес — огромным, чёрно-белым волком, рассекающим ночную тьму, как призрак, как сама смерть, летящая на крыльях мести. Он бежал туда, куда вёл его шлейф запаха — запаха лилий, такого нежного, такого хрупкого, такого живого, но сейчас пропитанного горечью от боли, солёного от слёз, смешанного с кровью и страхом. Этот запах был повсюду — на траве, на кустах, на камнях, — словно маленький рыжий лис бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежал, не разбирая дороги, спасая свою маленькую жизнь. Юнги нёсся по следу, перепрыгивая через поваленные стволы, продираясь сквозь колючие кусты, не чувствуя ни боли, ни усталости, ни страха. В голове билась только одна мысль: успеть. Найти. Спасти. И плевать, что он волк, а тот — лис. Плевать на старые клятвы, на ненависть, на предрассудки. Сейчас была только жизнь — маленькая, испуганная, доверчивая жизнь, которая тянулась к нему рукой и смотрела на него с таким восхищением, словно он был не чудовищем, а чудом. И Юнги не мог, не имел права позволить этому чуду погибнуть. Альфа бежал по лесу, рассекая ночную тьму, как стрела, выпущенная из тугого лука. Ветки хлестали по морде, корни норовили сбить с ног, но Юнги не снижал скорости — только вперёд, только туда, куда вел его тонкий, почти угасающий аромат лилий, смешанный с запахом крови и страха. И вдруг он услышал — тихий, надрывный скулёж и злобный, торжествующий рык. Лисы были где-то неподалёку — совсем близко, рукой подать. Волк напряг уши, ловя направление звука, и рванул в ту сторону, откуда исходил этот жуткий дуэт отчаяния и жестокости. Через считаные секунды перед ним показался рыжий хвост — пушистый, зловещий, мелькнувший между стволами деревьев. Юнги сразу понял: это не Чимин. Этот лис не пах лилиями — от него несло мускусом, кровью и той древней, животной злобой, которая не знает пощады. Альфа прыгнул на рыжего, прижав его своим тяжёлым телом к земле, и в то же мгновение увидел впереди маленький серо-бурый комочек шерсти, который метался между деревьями, как загнанный зверёк. Чимин бежал. Бежал из последних сил, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежал, не разбирая дороги. Ветки больно впивались в лапы, оставляя глубокие царапины, сучья хлестали по бокам, сдирая клочки шерсти, острые камни резали подушечки лап, но омега не останавливался. Он чувствовал, как кровь течёт по разодранной морде, заливая глаза, как красная жидкость смешивается со слезами, но продолжал бежать, потому что страх — липкий, холодный, всепоглощающий — заставлял его двигаться вперёд, не оглядываясь. Он не видел волка, который свернул шею преследовавшему его лису — не слышал хруста костей, не слышал предсмертного хрипа врага. Всё вокруг расплывалось, сливалось в одно сплошное пятно, и силы стремительно покидали тело, делая каждый следующий прыжок тяжелее предыдущего. Впереди мелькнул очередной корень — толстый, узловатый, предательски высунувшийся из земли. Чимин споткнулся, не удержал равновесие и кубарем покатился вперёд, теряя ориентацию в пространстве, переворачиваясь через голову, больно ударяясь о землю. А когда мир на секунду замер, он увидел впереди обрыв — чёрную, бездонную пропасть, которая разверзлась перед ним, как пасть гигантского зверя. Омега закрыл глаза, смирившись со своей участью, приготовившись к падению, к боли, к концу. Но перед самой пропастью острые зубы впились ему в холку — сильно, до хруста, до боли, — и резко остановили падение, дёрнув назад, вытаскивая из лап смерти. Юнги тяжело дышал — грудь ходила ходуном, лёгкие горели огнём после бешеной погони: сначала за лисом, который преследовал Чимина, затем за самим омегой, который бежал не разбирая дороги, едва не сиганув в пропасть. Альфа услышал тихий, жалобный скулёж, когда схватил омегу зубами за шкирку — тот замер, обмяк, перестал сопротивляться, и это было страшнее любого крика. Юнги опустил омегу перед собой на землю, и Чимин сразу же припал к ней, не в силах держаться на дрожащих, подкашивающихся лапах. Глаза его были закрыты — веки слиплись от запёкшейся крови и слёз, — и сил не было даже на то, чтобы пошевелиться. Но когда Чимин уловил знакомый аромат — терпкий, древесный запах ветивера, который врезался в память сегодня днём, — он с огромным трудом открыл глаза. Вокруг всё плыло, расплывалось, мир качался и двоился, но омега смог различить силуэт — тот самый силуэт волка, которого он видел на окраине леса, того самого, который дал себя погладить, того самого, который смотрел на него жёлтыми глазами не с ненавистью, а с чем-то совсем другим. Чимин тихо, беспомощно заскулил — жалобно, как раненый зверёныш, — и из последних сил подполз к альфе, принялся тереться мордой о его лапы, благодаря, умоляя, ища защиты и тепла. А потом мир качнулся в последний раз, и Чимин провалился в темноту — глубокую, чёрную, без снов и без боли, оставив после себя только тихий, угасающий вздох и аромат лилий, который смешался с запахом волчьей шерсти. ✦✦✦ Джин метался возле кровати Юнги, на которой лежал лисёнок — маленький, израненный, едва дышащий. Лекарь обрабатывал раны, накладывал мази, зашивал глубокие порезы, помогая регенерации проходить быстрее, но каждый раз, когда лисёнок скулил — даже находясь в бессознательном состоянии, даже сквозь тяжёлую тьму забытья, — его руки начинали дрожать, а сердце болезненно сжималось. Тэхён стоял у подножия кровати и беззвучно всхлипывал, зажимая рот ладонями, чтобы не разрыдаться в голос. Омегу трясло — мелкой, нервной дрожью, от которой стучали зубы и подкашивались ноги, — ему было невыносимо больно смотреть на Чимина, на его разодранную шкуру, на запёкшуюся кровь, на то, как он вздрагивает во сне от боли. Но он боялся, что если издаст хоть один лишний звук, Юнги, наблюдавший за каждым движением Джина с каменным лицом, выкинет его из дома. Тэхён бросил взгляд за окно — там, меряя шагами территорию возле дома, ходил Чонгук. Альфа нервно сжимал и разжимал кулаки, его плечи были напряжены, а взгляд то и дело метался к окну, за которым страдал его ( именно таковым он считал Тэхёна) розовый омега. Джин не впустил его, сказав, что Чимину нужно больше воздуха и что он может испугаться, очнувшись и увидев незнакомого альфу. Чонгук очень удивился, что в доме Юнги командовал Джин, а сам альфа покорно делал то, что говорил старший, не переча, не споря, даже не хмурясь. Юнги стоял у стены, скрестив руки на груди, и прожигал взглядом Джина — требовательным, нетерпеливым, полным скрытой тревоги. Его взгляд метался от лисёнка, мелко дрожащего на кровати, к лекарю, который обрабатывал и мазал раны омеги, и обратно, не в силах остановиться на чём-то одном. — Юнги, мне тяжело работать, когда ты прожигаешь во мне дыру, — сказал Джин, даже не оборачиваясь, продолжая колдовать над лапой лисёнка. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась усталость и лёгкое раздражение. Юнги стыдливо опустил взгляд — на секунду, на короткое мгновение, — но через время снова вернулся к омеге, который в очередной раз дёрнулся в бессознательной судороге, и его лицо снова стало напряжённым. — Он вывихнул лапу, — вновь заговорил Джин, ощупывая тонкую, дрожащую конечность. — Тэхён, придержи его, мне нужно вправить. Услышав это, Тэхён вздрогнул всем телом и всхлипнул громче, чем нужно было, но послушно подошёл к кровати с другой стороны и осторожно ухватил лисёнка за тельце, стараясь не причинить лишней боли. Его руки дрожали так сильно, что дрожь передавалась Чимину, заставляя того скулить ещё жалобнее. Тэхён глубоко вдохнул, зажмурился и отвернулся, чтобы не видеть, как старший вправляет вывих — не слышать хруста кости, не видеть, как дёргается маленькое тело, не чувствовать себя таким беспомощным. Из забытья Чимина выдернула резкая, острая боль в лапе — такая сильная, что мир перед глазами взорвался белыми искрами. Омега распахнул глаза и вскочил, громко, отчаянно скуля, не понимая, где он, что происходит, почему так больно. Перед ним стояли двое незнакомых омег и альфа — Тэхён, которого он узнал не сразу, Юнги и тот, кого он видел впервые. Он уловил движение альфы — резкое, неожиданное, — встал на дыбы и зашипел, прижимая правую лапу к груди, которая откликалась острой, пульсирующей болью, мешая думать, мешая бежать, мешая защищаться. — Чимин... — позвал омегу Тэхён, делая шаг вперёд и протягивая руку. — Это же я, Тэхён... Ты помнишь меня? Мы встретились на рынке, помнишь? Слёзы вновь хлынули по его щекам — крупные, частые, горячие, — а сердце сжималось от боли, от бессилия, от того, что он не мог достучаться до перепуганного лисёнка. Он понимал, что Чимин напуган, что видит в них только зверей, которые могут причинить ему боль, и не мог ничего сделать — только стоять и плакать. Юнги подошёл ближе к Чимину — медленно, осторожно, стараясь не делать резких движений, — и протянул руку ладонью вверх, открыто, без угрозы, в надежде, что омега узнает его, вспомнит, как они стояли на поляне, как он уткнулся носом в его ладошку, как между ними пробежало что-то важное, что нельзя объяснить словами. Но Чимин принял этот жест за угрозу. Глаза его расширились, зрачки сузились, и он вжался в стенку, ища опору, а потом резко сделал выпад вперёд — стремительно, как настоящий хищник, — и вцепился зубами в руку Юнги, глубоко, до крови, до хруста. Вожак зарычал от боли — глухо, сдержанно, стараясь не напугать лисёнка ещё больше, — и откинул от себя омегу, но не сильно, а так, чтобы тот отпустил и отлетел на безопасное расстояние. Чимин больно ударился спиной о стенку и заскулил — жалобно, отчаянно, — а потом метнулся взглядом к двери, к окну, ища путь к спасению. Но они были закрыты — плотно, надёжно, без шанса на побег. Он спрыгнул с кровати, припадая на больную лапу, и молнией метнулся под кровать, забился в самый дальний угол, прижавшись спиной к стене и тяжело дыша. Оттуда, из темноты, на них смотрели два горящих глаза — полные страха, боли и недоверия. — Не думаю, что мы сможем с ним поговорить, — вздохнул Джин, опуская руки и отступая от кровати. В его голосе звучала усталость — не физическая, а та, глубокая, что накапливается годами от бессилия перед чужой болью, которую не можешь исцелить одним лишь прикосновением. —Мне нужно идти, — строго сказал Юнги, но его взгляд был прикован не к двери, не к Джину, не к Тэхёну, а к кровати, под которой в темноте дрожал маленький серый комочек. Альфа слышал, как стучат его зубы, как сбивчиво дышит перепуганный лисёнок, и внутри всё сжималось от этого звука. На самом деле ему не хотелось уходить. Он хотел остаться — опуститься на колени, заглянуть под кровать, показать Чимину, что он в безопасности, поговорить с ним, объяснить, что никто его не тронет. Даже пульсирующая на руке рана — глубокая, кровоточащая, оставленная острыми лисьими зубами, — ушла на второй план, стала просто болью, которую можно терпеть. Но несмотря на бушующий в груди шторм — странный, непонятный, пугающий самого Юнги, — он был в первую очередь вожаком. И его главная задача была защищать стаю. Поэтому ему нужно было идти — идти и обсуждать очень волнующий вопрос: что делать с лисами, которые напали на деревню, которые сожгли дома, которые убили людей и оборотней, которые развязали войну. Джин посмотрел на кровоточащую рану Юнги — она уже начинала затягиваться, волчья регенерация делала своё дело, но обработка ей бы не помешала. Травами, мазями, чистой водой — хотя бы чтобы не занесло инфекцию. —Давай рану обработаю, — заговорил Джин, делая шаг к аптечке. Юнги махнул рукой — резко, почти раздражённо. Не потому, что было не больно. Не потому, что ему было плевать на своё здоровье. Он хотел оставить эту рану как напоминание. Как предостережение. Чтобы удерживать себя от поспешных действий в сторону этого лисёнка, который забрался под кровать и дрожал там от страха. Он до сих пор не понимал, зачем спас его, зачем притащил в свой дом, зачем тратил на него силы и время, когда ненавидел всех лис — каждую рыжую морду, каждый пушистый хвост, каждый запах, который напоминал ему о той ночи, когда погиб папа. Альфа хотел убедить себя, что даже этот маленький комочек может быть опасным — чтобы не привыкнуть, не сочувствовать, не привязаться. Но, кажется, Юнги уже проиграл в этой войне. Проиграл в тот момент, когда увидел, как Чимин бежит, спотыкаясь, не разбирая дороги, спасая свою маленькую жизнь. Проиграл, когда схватил его зубами за шкирку, вытаскивая из лап смерти. Проиграл, когда принёс домой и велел Джину лечить. И эта рана — на руке, оставленная лисёнком, которого он пытался защитить, — была лишь напоминанием о том, насколько хрупкой может быть грань между ненавистью и чем-то совершенно иным. Тэхён до сих пор стоял возле кровати и смотрел на неё — невидящим, мокрым взглядом, уставившись в одну точку. Слёзы уже не лились так активно — только изредка скатывались по щекам, оставляя солёные дорожки, — но в груди всё ещё щемило, давило, не давало дышать полной грудью. Джин, заметив состояние младшего, взял его за плечи и мягко, но настойчиво повёл к выходу. — Пошлите, ему нужно отдохнуть, — сказал лекарь, и в его голосе не было места спорам. Он начал выталкивать всех на улицу — сначала Тэхёна, потом Юнги, который вышел нехотя, бросив последний взгляд на кровать, под которой затаился маленький лис. Чонгук, ходивший всё это время на улице, как зверь в клетке, меряя шагами пятачок перед домом, встрепенулся и подскочил к двери, как только она открылась. Когда на крыльце появился Тэхён — заплаканный, растрёпанный, с красными глазами и дрожащими губами, — он не выдержал. Прижал омегу к себе — крепко, надёжно, всем телом, — вглядываясь в его заплаканное лицо, в эти бесконечные дорожки от слёз, которые, казалось, вырезали на нежной коже глубокие борозды. — Колючка, у тебя глазки будут болеть, — шептал Чонгук, стирая слёзы большими, шершавыми пальцами, осторожно, боясь причинить боль. Он готов был всё отдать — всю свою силу, всю свою жизнь, каждую каплю крови, — только чтобы не видеть заплаканное лицо Тэхёна. От этого вида сердце так болело, что хотелось вытащить его из груди и избавиться от этой ноющей, тянущей боли, которая разливалась по всему телу, заставляя сжимать зубы. Альфа был готов расцеловать каждый миллиметр этого милого личика — лоб, щёки, нос, подбородок, уголки глаз, — главное, чтобы Тэхён больше не плакал. Он гладил младшего по голове, вплетая пальцы в его розовые волосы, перебирая мягкие пряди, и не замечал странных взглядов старших — ни Юнги, ни Джина, которые смотрели на эту картину с разными чувствами. Юнги, заметив такое рвение Чонгука, нахмурился. Альфа играл с огнём, обнимая чужого омегу у всех на виду, в то время как его законный альфа был где-то рядом и мог появиться в любую минуту. Джин же смотрел с лёгким прищуром — он, в отличие от Юнги, замечал не только то, что Чон обнимает чужого омегу. Он видел, как Тэхён доверчиво льнул к Чонгуку, как расслаблялся в его руках, как его тело переставало дрожать, как он не скрывал свою слабость, свою боль, свои слёзы — перед этим альфой, которого знал всего несколько дней. И в этом было что-то большее, чем просто утешение. — Тэхён! — идиллию прервал голос Чхоля — резкий, злой, как удар хлыста. Чонгук, услышав этот голос, прижал Тэхёна только сильнее — инстинктивно, защищая, не желая отпускать. Он не был готов отдать омегу сейчас. Да не то что сейчас — он не готов был его вообще никогда отдавать. Ни этому альфе, ни кому-либо другому. Тэхён же, услышав голос альфы, вздрогнул — всем телом, как от удара током, — быстро вытер слёзы и начал выкручиваться из рук Чонгука. Омега нервничал — его пальцы дрожали, дыхание сбивалось, взгляд метался из стороны в сторону, — он боялся, что Чхоль опять сорвётся, устроит сцену, будет кричать и крушить всё вокруг. Поэтому, поспешно оттолкнув Чонгука, Тэхён сделал шаг назад, разрывая их объятия, и опустил голову, пряча глаза. Джин с Юнги напряглись, когда Чхоль подошёл ближе. Он даже не удосужился взглянуть ни на кого — ни на вожака, ни на лекаря, ни на чужого альфу, который только что держал его омегу в объятиях. Его взгляд был прикован к Тэхёну — злой, прожигающий, полный неприкрытой ревности и ярости. Джин быстро подошёл к Тэхёну, взял младшего за плечо и притянул к себе, приобнимая, пряча от чужого взгляда. — Мне нужна его помощь, поэтому он останется со мной, — строго сказал Джин, и в его голосе зазвучали стальные нотки, которые не терпели возражений. Юнги тоже сделал шаг вперёд — не заступаясь, нет, он не имел права заступаться за чужого омегу, но всё же встал между Чхолем и Тэхёном, закрывая обзор. Хотя он не должен был защищать ни Тэхёна, который нарушал правила, ни Чонгука, который позволял себе слишком много по отношению к чужой паре. — Чхоль, иди к остальным, — произнёс Юнги, и голос его был твёрдым, как скала. — Сейчас главное — прочесать всю территорию. Сначала работа, потом личное. Было видно, как Мун Чхоль сжал кулаки — так, что побелели костяшки, — как его челюсти заходили ходунами, как он сдерживал себя, чтобы не сказать что-то лишнее. Он собирался что-то возразить, бросить вызов, потребовать отдать ему его омегу здесь и сейчас. Но он лишь молча кивнул, развернулся и ушёл — быстрым, тяжёлым шагом, не оглядываясь, оставляя за собой шлейф злости и напряжения. Юнги вздохнул — глубоко, устало, — и посмотрел на Чонгука. Тот смотрел в ответ — с вызовом, с непоколебимой уверенностью, всем своим видом давая понять, что он не раскаивается, что вернись время назад, он поступил бы так же ещё тысячу раз, и ничто — ни угрозы, ни наказания, ни сам вожак — не заставят его жалеть о том, что он утешал Тэхёна. Альфа вздохнул снова — ещё тяжелее, — кинул последний взгляд на Тэхёна с Джином, которые стояли на крыльце, прижавшись друг к другу, и направился в дом отца, где его уже заждались старейшина и Хосок с важными вопросами, которые требовали немедленного решения. А за его спиной остались слёзы, объятия и маленький лисёнок под кроватью, который перевернул его мир с ног на голову. Юнги зашел в домик своего отца, и первое, что бросилось ему в глаза, — это тусклый свет масляной лампы, стоявшей в центре стола, и два силуэта, уже ожидавших его. За столом, развалившись в слишком расслабленной позе для волка, который целую ночь провел в самом эпицентре пожара, сидел Хосок. Одна рука небрежно лежала на столешнице, пальцы выстукивали тихую, неровную дробь, другая — на подлокотнике стула, сжимая дерево с такой силой, которая выдавала его напряжение лучше любых слов. Мин Су — старейшина и отец Юнги — стоял у стены, выпрямившись как струна. Его седые волосы, которые он уже давно перестал зачесывать, падали на лицо, и он их то и дело небрежно отбрасывал, открывая усталые, но все еще острые глаза. Ему уже давно доложили обо всем — и о пожаре, и о нападении, и о том, что его сын притащил в дом лисенка. Он ждал от Юнги полную картину происходящего, но не торопил — знал, что сын сам заговорит, когда будет готов. —Как там рыжий? — спросил Хосок, и в его голосе, несмотря на внешнюю небрежность, проскочило едва уловимое беспокойство. Он не смотрел на брата — разглядывал свои пальцы, но мышцы его были напряжены. —Он серый, — буркнул Юнги, подходя ближе и останавливаясь у стола. Хосок скользнул цепким взглядом по брату, отмечая каждую деталь: напряженные плечи, сведенные брови, руки, сжатые в кулаки так, что побелели костяшки. Он заметил, как напряглись мышцы альфы при упоминании лисенка — словно само слово ударило его током, — как вздулась вена на шее, выдавая внутреннюю борьбу. А потом его взгляд упал на руку Юнги, где все еще виднелся свежий укус — глубокий, кровоточащий, еще не затянувшийся до конца, — и Хосок присвистнул. — Ты хотел ему шею свернуть, а он с зубками оказался? — усмехнулся Хосок, и в его усмешке не было злорадства — скорее удивление пополам с насмешкой. Юнги оскалился — недобро, по-волчьи, — но в его рыке не было настоящей злости. Перед глазами всплыл образ Чимина — маленький серый комочек, который трясся от страха, вжимался в стену, пытаясь стать незаметным, слиться с темнотой, а потом, в приступе паники, укусил его, пытаясь защитить свою маленькую жизнь. Юнги сам удивился своей реакции — он должен был разозлиться, должен был отшвырнуть лисенка с большей силой, должен был... Но он не сделал ничего из этого. И теперь ему было неприятно, что Хосок говорит такие вещи в сторону этого комочка, который до сих пор, наверное, трясется под его кроватью, боится, плачет, ищет своих родителей — и не находит, потому что их больше нет. Мин Су, ощутивший сильное напряжение между сыновьями — то самое, которое всегда предшествовало ссоре, — откашлялся, привлекая к себе внимание вожаков, и указал на стол, показывая, что им нужно решить слишком много вопросов, чтобы тратить время на пустые перепалки. Юнги нехотя сел за стол — тяжело опустился на стул, откинулся на спинку, — посмотрел сначала на отца, затем на Хосока, ожидая, кто начнет первым. — Их можно просто отлавливать и убивать этих тварей, — заговорил Юнги первым, имея в виду лис. Голос его звучал глухо, устало, без той привычной жесткости, которая обычно сопровождала его слова. — Мы не можем же каждый день по лесам рыскать, — хмыкнул Хосок, покачивая головой. — Мы даже не знаем, чего они так взбесились. Раньше они держались в стороне, не лезли к людям, не жгли деревни. А теперь — на тебе. Что-то изменилось, и нам нужно понять — что. — Хосок прав, — отозвался старейшина, и его голос, скрипучий от возраста, но все еще твердый, заставил обоих альф замолчать и обратить на него внимание. — Нужно выследить их логово для начала. Узнать, где они прячутся, сколько их, кто вожак. Без этого мы будем бить вслепую, а это — верный способ проиграть. — А что, если они решат напасть исподтишка? — нахмурился Юнги, подаваясь вперед и опираясь локтями на стол. — Пока мы будем их выслеживать, они могут сжечь еще одну деревню. Или напасть на нас. Мы не можем ждать — нужно действовать сейчас. Мин Су и Хосок переглянулись — и в этом взгляде было что-то, что заставило Юнги почувствовать себя мальчишкой, который снова спорит со старшими, не имея за душой ни опыта, ни мудрости. Но он не отступил — сжал челюсти и ждал ответа, готовый защищать свою позицию до конца. — Мы уже знаем о них, их нападение не будет неожиданным, — вздохнул Мин Су, и в этом вздохе сквозила усталость человека, который слишком много видел и слишком много потерял, чтобы верить в простые решения. Эти слова ударили Юнги сильнее, чем любая пощёчина. Он резко встал с места — его тело словно выбросило из-за стола пружиной, — стул со скрипом отодвинулся, ножки противно заскрежетали по деревянному полу, и он едва не упал, качнувшись в сторону. В груди расползлось неприятное, липкое чувство — похожее на то, которое он испытывал много лет назад, когда стоял в лесу и смотрел на окровавленное тело отца, не в силах ничего изменить. Он до сих пор помнил, как тогда, в детстве, лисы напали внезапно — никто не ждал, никто не был готов, никто не успел даже закричать. И сейчас, когда Мин Су говорил, что нападение не будет неожиданным, Юнги слышал в этих словах не утешение, а приговор самому себе — ведь он, вожак, допустил то, что допустил его отец. Мин Су, наблюдавший за сыном, тяжело вздохнул. Он прекрасно понимал, что происходит в голове Юнги — образы прошлого смешивались с ужасами настоящего, и ненависть застилала глаза, делая всё чёрно-белым, не оставляя места для полутонов и сомнений. Но уничтожать всех лис было невозможно. Бессмысленно. Это не принесло бы мира — только новую кровь, новых врагов, новые смерти. Старейшина открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но Юнги уже не слушал. Альфа, не сказав ни слова, вышел из домика — резко развернулся, толкнул дверь, и та с глухим стуком ударилась о косяк, — и направился к себе. Ноги несли его привычной дорогой, но он не замечал ни знакомых деревьев, ни лунного света, ни звёзд, которые уже тускнели перед рассветом. Он был очень зол — на себя, на лис, на то, что Хосок и отец оказались правы, на то, что его ненависть не даёт ему мыслить здраво, на то, что внутри, под слоем этой ненависти, вдруг проснулось что-то ещё — непонятное, пугающее, связанное с маленьким серым лисёнком, который дрожит под его кроватью и пахнет лилиями. Юнги стиснул челюсти так, что заныли зубы, и ускорил шаг, надеясь, что ветер развеет эти мысли, не даст им укорениться, не позволит проникнуть в сердце, которое он так долго хранил в камне. ✦✦✦ Джин стоял на крыльце, обнимая Тэхёна за плечи, и смотрел вдаль — туда, где уже давно исчез Юнги. Тяжелый вздох вырвался из его груди, полный усталости и тревоги за то, что ещё предстояло сделать. В домике Юнги всё ещё оставался напуганный лисёнок — маленький, дрожащий, забившийся в самый тёмный угол под кроватью, — о котором нужно было позаботиться, которого нужно было накормить, напоить, успокоить, вытащить из того ужаса, в который он погрузился после потери родителей и всего, что знал и любил. Джин отпустил Тэхёна — мягко, но решительно, — и тот повернулся к нему, вопросительно приподняв брови, всё ещё красные от слёз. Но старший лишь молча мотнул головой в сторону двери, давая понять, что ему пора возвращаться внутрь, к больному, к тому, кто сейчас нуждался в них больше всего. Джин скрылся в доме, бесшумно ступая по деревянным половицам, а Тэхён остался на крыльце и медленно повернулся к рядом стоящему альфе. Чонгук всё это время смотрел на Тэхёна — не отрываясь, не моргая, словно боялся, что если отведут взгляд хоть на секунду, омега исчезнет, растает, как утренний туман, и он больше никогда его не увидит. Омега не мог игнорировать этот взгляд — прожигающий, жаркий, полный такого откровенного обожания, что у него перехватывало дыхание. Но и сказать, чтобы Чонгук перестал так смотреть, тоже не мог, потому что... потому что ему нравилось. Это было неправильно, некрасиво по отношению к его альфе — тому, кто имел на него право, кому он сам сказал «да» когда-то. Это было неправильно по отношению к Юнги, который защищал его, который дал ему кров, который всегда был рядом, даже когда не показывал этого. Но Тэхён ничего не мог с собой поделать — каждый раз, когда Чонгук смотрел на него так, внутри разливалось тепло, а сердце начинало биться быстрее. Тэхён тяжело вздохнул — глубоко, с каким-то обречённым спокойствием, — и кивком пригласил Чонгука в домик, не говоря ни слова, потому что говорить было не о чем. Чонгук, стоявший до этого неподвижно, словно статуя, радостно улыбнулся — широко, по-детски, — и его лицо мгновенно преобразилось, став моложе и счастливее. Он последовал за омегой, и в его походке появилась такая лёгкость, будто он парил над землёй. Альфа готов был поклясться — будь он в волчьей ипостати, его хвост радостно вилял бы из стороны в сторону, а уши были бы прижаты к макушке в знак счастья и послушания. В доме Джин уже поставил на пол миску с водой — прямо возле кровати Юнги, чтобы Чимин, когда осмелеет, мог выйти и напиться, — и теперь нахмурившись, осматривал комнату, прикидывая, как лучше организовать пространство для больного. Затем он повернулся к вошедшим Тэхёну и Чонгуку и уверенным голосом человека, привыкшего, чтобы его слушались, сказал: — Принесите кровать. Чимин же не будет всё это время спать на полу. И побыстрее, времени у нас не так много — ему нужно тепло и покой, а не доски под боком. Тэхён кивнул, всё ещё шмыгая носом, и потянул Чонгука за рукав, увлекая за собой к выходу — туда, где в соседнем доме стояла свободная кровать, которую можно было временно перенести сюда, чтобы маленький лисёнок мог наконец почувствовать себя в безопасности. Чонгук послушно шёл за ним, и в его глазах всё ещё горел тот самый огонь — опасный, запретный, но такой живой и настоящий, что Тэхён не решался его потушить. Тэхён завёл Чонгука в пустующую комнату соседнего дома, отпустил альфу и принялся выбирать кровать. Он хотел выбрать для Чимина самую лучшую — самую мягкую, самую красивую, с резными спинками и удобным матрасом, на которой маленькому лисёнку будет тепло и безопасно. Он перебегал от одной кровати к другой, заглядывал под покрывала, проверял, не скрипят ли доски, не торчат ли пружины. Он был так увлечён, так сосредоточен на своём благородном деле, что совершенно не замечал взгляда Чонгука, который следовал за ним, как тень. Альфа стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди, и наблюдал за омегой, который порхал от одного предмета мебели к другому, как маленькая розовая бабочка. Ему так хотелось обнять этого омегу опять — почувствовать тепло его тела, вдохнуть запах роз, уткнуться носом в его мягкие волосы. И когда Тэхён наконец указал на кровать, которую выбрал — широкую, с высокой спинкой и резными узорами, — Чонгук медленно подошёл к нему, почти бесшумно ступая по деревянному полу. Одна его рука легла на талию омеги, прижимая его к себе, другая — на затылок младшего, зарываясь пальцами в розовые пряди. Не спрашивая разрешения, не сомневаясь ни секунды, Чонгук поцеловал Тэхёна. Жадно, требовательно, со всей той страстью, которую копил в себе эти дни, со всей той болью, которую испытывал, глядя, как этот омега плачет, со всей той нежностью, которую боялся показать. Он прижимал омегу к себе с силой, не давая отстраниться, не давая опомниться, не давая сказать «нет», потому что боялся, что если сейчас остановится, то больше никогда не решится. Тэхён, почувствовав чужие руки и губы на себе, замер. Дыхание перехватило, сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, бешено, отчаянно, вырываясь из груди. Он не знал, куда себя деть — руки безвольно повисли вдоль тела, глаза расширились от неожиданности, и он затаил дыхание, боясь пошевелиться. Внутренний омега, тот самый, что всегда прятался глубоко внутри под слоями упрямства и бравады, готов был растечься в лужицу от одного только прикосновения этих губ. Чонгук мягко сминал губы напротив, проводил языком по чужим губам, покусывал нижнюю, потом верхнюю, не торопясь, смакуя каждое мгновение, каждое движение, каждый вздох. А Тэхён таял в этих руках — медленно, неотвратимо, как снег под весенним солнцем, — и отвечал, несмело, неуверенно, но отвечал, хватаясь за плечи Чонгука как за спасительную соломинку, втягивая его запах, чувствуя жар его тела. Ему нужно было взять себя в руки — сейчас, немедленно, пока не стало слишком поздно. Но он не мог. Слишком желанными, слишком правильными, слишком родными оказались губы этого альфы, которого он знал всего несколько дней, но который успел проникнуть в самое сердце и закрепиться там, вытесняя всё, что было до него. Собрав все силы в кулак — все, до последней капли, — Тэхён резко оттолкнул Чонгука, уперевшись ладонями в его широкую грудь. Они замерли в шаге друг от друга, тяжело дыша, жадно хватая ртами воздух, и смотрели друг на друга — онемевшие, растерянные, не в силах произнести ни слова. — Ты с ума сошёл?! — закричал Тэхён, и его голос сорвался на хрип, на полтона выше, чем нужно. Глаза его горели — от смущения, от гнева, от того, что Чонгук увидел его настоящего, растерявшего свою броню, увидел и теперь знал, как легко его разгадать. А внутри всё пело и плакало одновременно — оттого, что было так хорошо, и оттого, что это было так неправильно. — Ты же тоже этого хотел, — произнёс Чонгук, не спрашивая, а утверждая, и его голос звучал низко, уверенно, без капли сомнения. Он пихнул щёку языком изнутри — этот жест, такой расслабленный и одновременно наглый, окончательно вывел Тэхёна из себя. — Мне кажется, ты забылся, — раздражённо бросил омега, и в его голосе зазвенели ледяные нотки, которые должны были остановить альфу, отрезать путь к дальнейшим попыткам. — У меня есть альфа! Он кинул в Чонгука яростный взгляд — такой, каким обычно смотрят на врагов, на обидчиков, на тех, кто перешёл черту. Но внутри всё дрожало, потому что Чонгук был прав. Он хотел этого. Хотел каждой клеточкой своего тела, каждым ударом сердца, каждым выдохом, который смешивался с дыханием альфы. И это осознание пугало больше, чем любая угроза. Тэхён быстро прошёл мимо Чонгука, почти бегом, выбегая на улицу, где утренний воздух должен был остудить пылающее лицо. Он не хотел, чтобы альфа видел, как краснеют его щёки, становясь такими же розовыми, как и его волосы. Не хотел, чтобы тот слышал, как бешено стучит его сердце — этот барабанный ритм, который выдавал его с головой. Не хотел. Но уже ничего не мог с этим поделать. Чонгук, оставшись в доме, постоял секунду, глядя в пустоту. Затем подошёл к кровати, которую выбрал Тэхён — ту самую, широкую, с резной спинкой, — легко поднял её с пола, словно она ничего не весила, и направился на улицу. Дорога к дому Юнги прошла в полной тишине. Ни слова, ни взгляда, только шум шагов и дыхание. Тэхён шёл впереди — напряжённый, с прямой спиной и высоко поднятой головой, стараясь казаться спокойным и невозмутимым. Но он чувствовал взгляд Чонгука на своей спине — тяжёлый, жаркий, прожигающий, — и не мог остановиться, не мог обернуться, потому что боялся, что потеряет над собой контроль. Сорвётся. Побежит к нему. Забудет обо всём — об альфе, о приличиях, о том, что правильно, а что нет. А Чонгук шёл сзади, нёс кровать, будто она была пушинкой, и обдумывал план, который поможет ему завоевать Тэхёна. Потому что после сегодняшнего дня — после слёз, после объятий, после поцелуя — он понял: отступать некуда. Он уже сделал свой выбор. Как только они вошли в комнату, Джин окинул их быстрым, цепким взглядом из-под полуопущенных век. Конечно, старший заметил всё — чуть припухшие губы Тэхёна, следы недавнего поцелуя, и потемневшие, горячие глаза Чонгука, в которых ещё не угас пожар. Но он промолчал — ни вопроса, ни укоризны, ни намёка. Только указал рукой на место у стены, куда нужно было поставить кровать, и отвернулся, делая вид, что его гораздо больше интересуют баночки с мазями на столе. Чонгук поставил кровать на нужное место — бесшумно, аккуратно, даже поправил покрывало, которое съехало набок, — и, не сказав ни слова, вышел из дома. Но перед тем как закрыть за собой дверь, он бросил один короткий взгляд на Тэхёна. В этом взгляде было обещание. И Тэхён, стоящий у окна и смотрящий на улицу, почувствовал его кожей, каждой клеточкой, каждой частицей своего существа. И понял, что это обещание он не сможет игнорировать. Как бы ни старался. ✦✦✦ Чимин не заметил, как провалился в сон — тяжёлый, вязкий, полный кошмаров и обрывков воспоминаний, — поэтому, когда он открыл глаза, даже сразу не понял, где находится. Вокруг была темнота, пахло пылью и деревом, и только тонкая полоска света пробивалась из-под кровати, за которой он спрятался. Лапа, которая ещё недавно отзывалась резкой болью, теперь не болела — видимо, регенерация сделала своё дело, пока он спал, затягивая раны и возвращая телу былую силу. Перед глазами вспыхнули недавние события — пожар, пожирающий родную деревню, языки пламени, пляшущие на стенах его дома, растерзанные родители, чьи тела остались лежать в лесу, лисы с горящими глазами и окровавленными пастями, волк с чёрно-белой шерстью, от которого веяло ветивером, а потом — как он, обезумев от страха, укусил альфу, приняв его помощь за угрозу. Омега тихо заскулил — жалобно, по-щенячьи, — и по его серой мордочке скатилась прозрачная слеза скорби. Он принюхался, ловя запахи дома, и с облегчением обнаружил, что в комнате, кроме него, никого нет. Только запахи — чужие, незнакомые, но не враждебные. Чимин аккуратно, стараясь не шуметь, вылез из-под кровати и нос к носу столкнулся с миской с водой, которую кто-то оставил прямо у края, видимо, для него. Только сейчас омега понял, как сильно у него пересохло во рту — язык прилипал к нёбу, горло саднило, и каждый глоток казался спасением. Он осторожно, оглядываясь по сторонам, подошёл к миске и отпил немного воды, чувствуя, как живительная влага растекается по телу, возвращая силы. Ему было страшно — до дрожи в лапах, до зубовного скрежета, до того, что он забывал дышать. Он боялся обернуться в человека, потому что будучи в лисьей форме, было намного легче спрятаться — стать маленьким, незаметным, раствориться в тенях. Сердце ходило ходуном, отдавая тупой болью в грудной клетке, и каждый шорох заставлял его вздрагивать и вжиматься в пол. Чимин втянул воздух носом — глубоко, жадно, — позволяя аромату ветивера распространиться в лёгких, заполнить их, стать частью его самого. К его удивлению, именно этот аромат, такой чужой и незнакомый ещё днём, теперь позволял расслабиться, давал мнимую защиту, убеждал, что он в безопасности. Омега принялся медленно ступать по дому, обследуя территорию — заглядывал в углы, обнюхивал ножки столов, прижимался к стенам, чувствуя их холод, — и настороженно принюхивался, ловя каждый запах, каждый оттенок, каждую ноту, которая могла бы сказать ему, где он находится и кому можно доверять. Внезапно сильный, насыщенный аромат ветивера — такой густой, что у него закружилась голова, — заставил Чимина потрусить в сторону, откуда исходил этот запах. Он пробежал через небольшую комнату, скользнул в дверной проём и оказался в спальне — просторной, с большой кроватью и высоким платяным шкафом. На стуле, возле шкафа, видимо, приготовленная на вечер, лежала футболка — тёмная, мягкая, полностью пропахшая Юнги. Не долго думая, Чимин вонзил зубы в тонкую ткань — аккуратно, чтобы не порвать, — стянул её на пол и, волоча за собой, потащил обратно под кровать. Там, в своём убежище, он уложил футболку в самый дальний угол — расправил, утрамбовал, сделал из неё подобие гнезда — и лёг сверху, уткнувшись носом в мягкую ткань. Аромат ветивера окутал его со всех сторон, тёплый, успокаивающий, обещающий защиту. И Чимин, вымотанный пережитым, закрыл глаза и снова провалился в сон — на этот раз более спокойный, без кошмаров, потому что рядом пахло тем, кто спас его от смерти. Юнги вошёл в дом, когда солнце уже садилось за горизонт, окрашивая небо в густые багровые тона — такие же, как вчерашний пожар. Он провёл целый день на поле, вгрызаясь в землю вместе с остальными альфами, стараясь не думать, не вспоминать, не чувствовать. А потом они отправились на речку — смывать с себя пыль и пот, отмокать в холодной воде, которая хоть на время успокаивала разгорячённые тела. Ещё стоя на пороге, альфа заметил произошедшие перемены: новую кровать, которую притащили для Чимина — широкую, резную, явно выбранную с душой, — миску с водой, всё ещё стоящую возле его собственной кровати, и... тишину. Самого лисёнка нигде не было видно. Видимо, до сих пор прятался под кроватью, в своём импровизированном убежище, боясь выходить к тем, кто мог причинить боль. Юнги прошёл в соседнюю комнату — нужно было переодеться, сбросить с себя дневную усталость, надеть что-то сухое и чистое. Но не обнаружив на своём стуле заранее приготовленную футболку — ту самую, мягкую, старую, которую он любил надевать после работы, — нахмурился. Бровь дёрнулась, мышцы лица напряглись, и он замер, пытаясь понять: куда она могла деться? Он точно помнил, что оставил её здесь, аккуратно сложенную, приготовленную на вечер. — Какого хрена, — прошипел альфа сквозь зубы, и в его голосе зазвучало глухое раздражение. Он тяжело вздохнул, подошёл к шкафу, достал из него другую футболку — такую же старую, такую же удобную, но пахнущую по-другому, не так, как та, первая, — и натянул через голову. Затем, не в силах унять любопытство, он вернулся в свою комнату и, опустившись на колени, заглянул под кровать. Там, в самом дальнем углу, на его пропавшей футболке, свернувшись калачиком, спал маленький серый лисёнок. Он уткнулся носом в мягкую ткань, втягивая запах ветивера, и его бока ровно вздымались и опускались — впервые за всё это время спокойно, без судорог и жалобного скулежа. Чимин, учуяв присутствие альфы — тот даже не пытался скрывать свой запах, — тут же открыл глаза. Сонные, ещё мутные, но уже полные настороженности. — Ты, блять, издеваешься, — зарычал Юнги, и его голос прозвучал зло, раздражённо, но почему-то не страшно. — Сначала грызёшься, а теперь ещё и вещи пиздишь. Лисёнок не зарычал в ответ, не зашипел, не попытался укусить — только сжался в комок, прижал уши к голове и уставился на альфу своими тёмными, блестящими глазами, в которых читалось одновременно смущение и вызов. Он не собирался отдавать футболку. Это было его. Теперь — навсегда. Джин, который принёс тарелки с ужином — дымящиеся, пахнущие мясом и травами, — застыл в дверях, наблюдая, как Юнги стоит на коленях возле своей кровати и что-то злобно рычит в темноту под ней. Картина была настолько странной, что омега на мгновение замер, переваривая увиденное. — Ты что делаешь? — спросил Джин, приподняв бровь, и в его голосе зазвучало искреннее недоумение. Юнги, услышав голос омеги, вскочил на ноги — резко, словно его ударило током, — и его лицо приобрело выражение праведного возмущения. — Да этот... — зло заговорил Юнги, размахивая руками, но Джин перебил его, не давая сказать какую-нибудь гадость про лиса. — Чимин, — спокойно, но твёрдо поправил он вожака. — Ваш Чимин, — делая акцент на имени, как будто оно само по себе было оскорблением, вновь заговорил Юнги, — спиздил мою футболку. Джин вылупил глаза на Юнги, словно не веря своим ушам. Он стоял и переваривал услышанное, а потом до него дошло. Он знал — знал, как никто другой, — что при сильном стрессе, при потере всего, что было дорого, омеги интуитивно делают гнездо, собирая вещи того, кто кажется им безопасным. Того, кому они готовы довериться. Того, кого их внутренний зверь выбирает в пару. То, что Чимин, даже при страхе перед оборотнями, вылез из-под кровати и стащил именно вещь Юнги, — это могло значить только одно. И это одно переворачивало всё с ног на голову. — Не может быть, — прошептал Джин, и его голос дрогнул. Он поставил тарелки с едой на стол, аккуратно, чтобы не звякнуть, и замер, собираясь с мыслями. Юнги стоял, ничего не понимая. Он видел, как изменилось лицо Джина — как расширились зрачки, как напряглись губы, как в глазах мелькнуло что-то похожее на озарение, смешанное с тревогой. Но старший омега молчал, не говорил вслух то, что понял, и это бесило Юнги ещё больше. Его бесило, что Джин так спокойно отреагировал на то, что Чимин стащил его вещь — словно так и должно было быть, словно это было в порядке вещей. Но Юнги не нанимался в благотворительность бездомным лисам. Да, он спас его, да, притащил в дом, да, позволил Джину лечить. Но это не значит, что Чимину теперь позволено таскать его вещи, рыться в его шкафу, пахнуть им, как своим. Джин резко выпрямился и молча, решительно вышел из комнаты. Он вернулся через минуту — не с пустыми руками. В его руках была горстка одежды альфы: пара футболок, старая кофта, даже носки — всё, что попалось под руку. Юнги опешил, когда увидел, как Джин тащит его вещи, а затем аккуратной кучкой закинул их на новую кровать — ту самую, которую принесли для Чимина. — Какого чёрта? — нахмурился Юнги, делая шаг вперёд, чтобы остановить этот беспредел. Но Джин цыкнул на него — коротко, резко, как отчитывают нашкодившего щенка, — и Юнги замер на месте, открыв рот и не в силах вымолвить ни слова. Старший омега подошёл к кровати Юнги, отпихивая альфу плечом, и опустился на колени, заглядывая под неё. Альфа аж опешил от такой наглости — кто вообще позволял этому омеге так с собой обращаться? — но стоял и молчал, скрестив руки на груди, наблюдая, что собирается делать Джин. Чимин, до этого скрутившийся в клубочек на украденной футболке, из-под лобья смотрел на Джина, который заглянул к нему. Его уши были прижаты к голове, глаза блестели в темноте, а всё тело дрожало мелкой, нервной дрожью. — Чимин, смотри, — заговорил Джин спокойно, ласково, будто разговаривал с маленьким ребёнком, — на твоей кровати больше вещей и они пахнут точно так же, как и эта футболка. Иди посмотри, тебе понравится. Он встал, отступил от кровати и сделал шаг назад, освобождая пространство. Чимин смотрел на него, не веря. До него не дошёл весь смысл сказанных слов — страх до сих пор дышал в затылок, не давая думать, не давая анализировать, не давая верить. Но омега чётко понял одно: снаружи есть больше вещей, таких же мягких, таких же пахнущих, как та футболка, которую он подмял под себя. Чимин взял в зубы футболку — бережно, не разрывая, — и аккуратно подполз к краю кровати, выглядывая из-под неё. Сначала показался нос, потом глаза, потом вся мордочка. Он посмотрел сначала на Джина — тот стоял ближе, с мягкой, ободряющей улыбкой, — затем на Юнги, который стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, с каменным лицом и горящими глазами. Юнги наблюдал за этой картиной — маленький серый лисёнок с футболкой в зубах, выглядывающий из-под кровати, — и в груди родилось какое-то странное, непривычное тепло. От того, как омега вцепился зубками в его футболку, словно она была единственной защитой в этом враждебном мире. От того, как его носик смешно дёрнулся, втягивая знакомый запах. Альфа едва сдержал смешок — нелепый, неуместный, совершенно не вяжущийся с его суровым образом. Уловив знакомый, насыщенный аромат ветивера, доносившийся с другой стороны, Чимин повернул голову к новой кровати. Увидев гору одежды — мягкой, тёплой, пахнущей тем, кто спас его от смерти, — его глаза блеснули, и он, не раздумывая, потрусил к ней. Запрыгнув на кровать — неуклюже, припадая на ещё не до конца зажившую лапу, — он зарылся в одежду с головой, выставив наружу только нос, и замер. Футболка, которую он притащил с собой, осталась лежать сверху, поверх остальных вещей, как корона, как самая важная, самая любимая. И в этой груде ткани, пропитанной запахом ветивера, Чимин наконец почувствовал себя в безопасности. Джин выпрямился, посмотрел на Юнги — на его растерянное, ничего не понимающее лицо — и тихо, чтобы не напугать лисёнка, сказал: — Теперь понял? Он выбрал тебя. Юнги замер, прокручивая в голове эти слова, и внутри всё перевернулось. — Что значит «выбрал тебя»? — всё ещё не понимая, переспросил Юнги, и в его голосе зазвучало то самое упрямство, которое появлялось у него всякий раз, когда реальность отказывалась вписываться в привычные рамки. Джин тяжело вздохнул — так вздыхают усталые учителя, когда ученик никак не может осилить простейшую теорему, — и посмотрел на альфу с той особой смесью терпения и обречённости, которая бывает только у тех, кто привык объяснять очевидные вещи тем, кто не хочет их слышать. — Вы истинные, — сказал он, и каждое слово упало, как камень в стоячую воду. Юнги перевёл взгляд от Джина к кучке одежды на новой кровати — к маленькому серому комочку, который уютно устроился в ворохе его вещей, свернувшись калачиком и высунув наружу только влажный чёрный нос. Судьба, видимо, решила сыграть с ним злую шутку. Зная, как сильно он ненавидит лис — какой кровью платил за эту ненависть, сколько слёз пролил в детстве, сколько раз клялся на могиле отца, что уничтожит их всех, — теперь, оказывается, его истинной парой был именно лис. Маленький, напуганный, осиротевший лис, который украл его футболку и спал на ней, свернувшись в клубок. Судьба усмехалась ему в лицо, и он ничего не мог с этим поделать. — Из-за стресса он может ещё какое-то время не превращаться в человека, — вздохнул Джин, направляясь к двери, и в его голосе послышалась усталость. — Ему нужно время, чтобы прийти в себя. Не дави на него. — И что ты прикажешь с ним делать? — в недоумении спросил Юнги, и в его голосе смешались злость, растерянность и что-то ещё, чему он не мог найти названия. Джин повернулся на пороге, пожал плечами так, будто ответ был очевиден для любого, кроме этого упрямого альфы. — Любить, — сказал он просто. — Но это не так работает! — взорвался Юнги, и его голос разнёсся по комнате, заставив лисёнка вздрогнуть во сне. — К тому же, он ещё совсем маленький! Я не могу просто взять и… — Он ровесник Тэхёна, — спокойно перебил его Джин, не повышая голоса, но и не позволяя себя перекричать. — Ему уже давно не три года, Юнги. Просто он выглядит младше своего возраста. Он вышел, тихо притворив за собой дверь, и оставил альфу наедине с его мыслями, с его сомнениями, с его страхами. А Юнги остался в доме — сбитый с толку, растерянный, не представляющий, что делать дальше. Он стоял посреди комнаты, смотрел на маленький серый комочек, который тихо посапывал в ворохе его одежды, и чувствовал, как его мир — выстроенный годами, скреплённый ненавистью и болью, — трещит по швам, рассыпается в прах, уступая место чему-то новому, неизведанному, пугающему. И внутри, где-то глубоко под слоями злости и неприятия, начинала прорастать крошечная, нежная зелень чего-то, что вполне могло оказаться любовью. Альфа тяжело вздохнул — глубоко, всем нутром, как человек, которого жизнь поставила перед выбором, не оставляющим права на ошибку, — и повернулся к кровати. Его взгляд упал на две тарелки с едой, оставленные Джином, — дымящиеся, аппетитные, пахнущие мясом и травами. Юнги подошёл к столу, взял одну из них — ту, что предназначалась лисёнку, — и бросил взгляд на кучу одежды, из которой торчал только маленький чёрный нос. Снова вздохнул, словно набираясь сил, подошёл к кровати и поставил миску прямо возле вороха вещей, на самом краю, чтобы Чимину не пришлось далеко вылезать. — Ешь, — грубо сказал Юнги, и голос его прозвучал жёстче, чем он хотел. — Я не хочу доставать из своей одежды труп. Как только ты поправишься, я тут же вышвырну тебя вон, — добавил он, пытаясь убедить больше себя, чем этого маленького серого лисёнка, который смотрел на него из темноты блестящими, испуганными глазами. Омега, учуяв приятный аромат мясного рагу — такой насыщенный, такой домашний, что у него свело живот от голода, — осторожно высунул мордочку из вороха одежды. Он не ел уже больше суток — с самого того дня, когда сгорел его дом, когда погибли родители, когда мир рухнул и превратился в пепел. А находиться в лисьем теле отнимало слишком много сил, каждое движение давалось с трудом, каждый вздох стоил энергии, и голод стал почти физической болью, сводящей желудок спазмами. Чимин резко, не дожидаясь, когда еда остынет, сунул мордочку в миску, чтобы схватить кусочек мяса — большой, сочный, пахнущий так соблазнительно, что невозможно было терпеть. Но в ту же секунду он резко одёрнулся, жалобно вскрикнув. Рагу было ещё слишком горячим — пар поднимался от него, обжигая нос, а мясо обожгло язык, и омега, всхлипнув, спрятался обратно в одежду, тихо скуля. Юнги, который уже успел усесться за стол, чтобы наконец поесть самому, резко спохватился. Ложка выпала из рук и с глухим стуком упала на пол, но альфа не обратил на это никакого внимания. В пару шагов он преодолел расстояние до кровати, опустился на колени и с тревогой заглянул под ворох одежды, где дрожал маленький серый комочек. — Да что ж ты делаешь, — рассердился Юнги, но в его голосе не было настоящей злости — только досада на самого себя, на свою нерасторопность, на то, что не подумал, не проверил, не остудил эту проклятую еду. Альфа взял миску с рагу, поднёс её ко рту и начал дуть — осторожно, ровно, стараясь, чтобы жар выходил, а пища становилась теплее и безопаснее для маленького лисёнка. Он дул и отгонял мысли о том, что злится на себя больше, чем на Чимина, который так жадно, так отчаянно хватал еду, словно боялся, что её отнимут, словно не верил, что это не последний его приём пищи в этой жизни. Юнги дул на рагу и чувствовал, как внутри, под слоем грубости и притворного безразличия, прорастает что-то нежное, тёплое, то, что он так долго подавлял. И когда еда наконец остыла, он отставил миску на край кровати и тихо сказал: — Теперь можно. Только не торопись, никуда оно не денется. Чимин, услышав этот голос — уже не грубый, а почти ласковый, — снова высунул мордочку, осторожно понюхал еду и, убедившись, что она больше не обжигает, принялся есть. Маленький, аккуратно, сначала робко, а потом всё увереннее и быстрее, чувствуя, как тепло разливается по пустому желудку, возвращая силы и надежду. Юнги сидел рядом, смотрел на это и думал о том, что, наверное, судьба не ошиблась — каким бы абсурдным это ни казалось. ✦✦✦ Тэхён вернулся домой, когда солнце почти село, окрашивая небо в густые, тревожные тона заката. Он знал — альфы вернулись с полей ещё пару часов назад, и по его внутренним подсчётам, Чхоль уже должен был спать. После того, что случилось утром, после того, как альфа увидел его в объятиях Чонгука, омега боялся встречаться с Муном лицом к лицу. Боялся его взгляда, его голоса, его рук. Поэтому он гулял по окрестностям — бродил по лесу, сидел на берегу реки, смотрел на воду и пытался не думать, не чувствовать, не вспоминать, — пока не стемнело окончательно. Тэхён тихо вошёл в спальню, стараясь не скрипеть половицами, но не обнаружил там Чхоля. Кровать была пуста, одеяло аккуратно заправлено, и это заставило его сердце биться чаще — там, где гнездился страх. — Ну и где ты был? — прозвучало за спиной. Омега вздрогнул — всем телом, резко, — и медленно обернулся. Чхоль стоял в дверях, опершись плечом о косяк, и скрестил руки на груди. Его глаза горели в полумраке жёлтым огнём, а лицо было каменным, непроницаемым, и в этой неподвижности читалась такая угроза, что у Тэхёна перехватило дыхание. Он сглотнул — в горле пересохло, язык прилип к нёбу, — и всем своим нутром почувствовал, как зол альфа. Его аромат — асфальт после дождя, обычно такой свежий и даже приятный, — стал давящим, тяжёлым, как гранитная плита, и Тэхён невольно затаил дыхание, боясь вдохнуть лишний раз. А альфа не жалел, усиливал аромат, показывая доминирование, вдавливая омегу в пол, лишая воли, заставляя подчиняться. — Я гулял, — выдавил из себя Тэхён, опуская голову, пряча глаза. — Опять с этой шавкой? — зарычал Чхоль, и в его голосе зазвучала такая неприкрытая ненависть, что омега поёжился. — У него есть имя, — огрызнулся Тэхён, сам не понимая, зачем это сказал. Слова вылетели сами, помимо его воли, и он тут же пожалел о них, потому что лицо Чхоля исказилось, а в глазах вспыхнуло что-то опасное, неконтролируемое. — На колени, — это был не вопрос, не просьба — приказ, от которого закладывало уши. Тэхён отчаянно замотал головой, дёрнулся, попытался сделать шаг назад, но давление альфы увеличилось — в разы, в десятки раз, — и у него не было выбора, кроме как подчиниться. Ноги подкосились, и он почти упал на колени перед стоящим в дверях альфой, больно ударившись коленями о деревянный пол. Он зажмурился — крепко, до звёздочек в глазах, — потому что знал, понимал, чувствовал, что произойдёт дальше, и не хотел этого видеть. Чхоль принялся стягивать с себя штаны — не спеша, с какой-то издевательской медлительностью, — стянул и бельё, обнажая своё возбуждение, и схватил Тэхёна за волосы, больно натягивая, заставляя запрокинуть голову. — На меня смотри, — зарычал Мун, но Тэхён зажмурил глаза ещё сильнее, сжал веки так, что побелели уголки, и по его щекам, одна за другой, скатились горячие, обжигающие слезы. — Рот открой. Тэхён нехотя, содрогаясь всем телом, открыл рот, понимая, что другого выбора у него нет. Альфа рывком вошёл ему в рот — глубоко, грубо, не давая привыкнуть, — и сразу начал двигаться, трахая его горло, как вещь, как куклу, как нечто, не имеющее права на собственные чувства. Омега начал задыхаться — воздух перестал поступать, лёгкие горели, в глазах темнело, — и он судорожно хватался за ноги альфы, впиваясь короткими коготками в голени, скуля, умоляя остановиться. Но хватка на волосах лишь усиливалась, пальцы сжимались всё сильнее, не давая отстраниться, не давая вдохнуть, не давая спастись. Чхоль втрахивался в глотку младшего грубо, жестоко, не заботясь о том, что Тэхёну больно, не заботясь о том, что тот плачет, не заботясь ни о чём, кроме собственного удовольствия. Он двигался резко, глубоко, с каждым толчком заставляя омегу задыхаться ещё сильнее, пока не довёл себя до разрядки и не излился прямо в глотку, даже не вынимая. — Глотай, — приказал Мун, и в его голосе не было места для отказа. Тэхён сглотнул — судорожно, с болью, — и тут же закашлялся, выплёвывая остатки, жадно глотая ртом воздух, лёгкие горели огнём, жгучие слёзы катились по щекам и падали на пол, невидимыми каплями растворяясь в темноте. — Если бы ты не цеплялся за эту дурацкую ночь судьбы, я бы давно выебал тебя по-настоящему, — бросил Чхоль, застёгивая штаны. — Я надеюсь, я внятно объяснил, чей ты? Альфа вышел из комнаты, даже не взглянув на омегу, и Тэхён остался один на холодном полу, дрожащий, уничтоженный, с солёными дорожками на щеках и солью на губах. Он обхватил себя руками, раскачиваясь вперёд-назад, и не мог остановить слёзы — они лились и лились, застилая глаза, вымывая всё, что оставалось внутри. А потом, сквозь шум в ушах и боль в горле, он почувствовал запах. Далёкий, едва уловимый, но такой тёплый, такой живой — запах мускуса и леса, запах Чонгука. И Тэхён, сам того не желая, потянулся к этому запаху, как к последнему якорю в бушующем море отчаяния. Омега попытался подняться на ноги — упёрся дрожащими ладонями в пол, попробовал выпрямиться, — но тело не слушалось. Ноги подкашивались, руки дрожали, и всё, что ему оставалось, это ползти. Медленно, тяжело, с каждым движением выплёскивая остатки сил, он подполз к открытому окну, из которого тянуло свежим ночным воздухом, свободой, спасением. Тэхён слегка приподнялся, ухватившись за подоконник, и выглянул наружу. Чонгук стоял возле домика, который ему выделили для ночлега — небольшого, деревянного, с тускло светящимся окном. Он не спал, стоял и оглядывался, словно кого-то искал, словно ждал, словно чувствовал, что где-то там, в темноте, его розовый омега нуждается в нём. Слёзы вновь подступили к глазам — горячие, солёные, невыносимые. Тэхён сел на пол, прижал ладонь ко рту, чтобы заглушить всхлип, но слёзы уже не контролировали — они лились по щекам, по подбородку, капали на грудь, на пол, на его разодранную душу. В ту же минуту в комнату зашёл Чхоль. Увидев Тэхёна, сидящего на полу у окна, с мокрым лицом и расширенными от ужаса глазами, он проследил за его взглядом и выглянул на улицу. Там, в лунном свете, стоял Чонгук — его силуэт был отчётливо виден, и альфа, узнав его, взбесился. — Ах ты сучонок, — зарычал Мун и схватил Тэхёна за шиворот, дёрнул вверх, отрывая от пола, и потащил к кровати. Омега упирался, дёргался, царапался, пытался вырваться, но всё было безуспешно — руки альфы сжимали его, как стальные тиски, не оставляя ни малейшего шанса. Закинув омегу на кровать — грубо, небрежно, словно мешок с мусором, — Чхоль принялся сдирать с него одежду. Ткань трещала, пуговицы разлетались в стороны, и Тэхён, обезумев от страха, пытался прикрыться, забрать одежду, защитить своё тело от чужих, грубых рук. Но перед глазами всё плыло, и он снова всхлипнул — тихо, беспомощно, по-детски. — Закрой рот, — зарычал Мун, нависая над ним. Его лицо исказила злоба, глаза горели бешенством. — Ты же перед ним задом вилял, а передо мной не можешь? Или ты для него всё, а для меня — никто? Альфа полностью раздел Тэхёна — сорвал с него последние лоскуты одежды, обнажив дрожащее, бледное тело, — и принялся за свою. Штаны, бельё, всё слетело на пол, и когда он был полностью обнажён, Мун лёг на кровать, прижимая Тэхёна к себе спиной, обхватив одной рукой поперёк груди, не давая пошевелиться. Омега чувствовал, как член альфы упирается ему меж ягодиц — твёрдый, горячий, пульсирующий, — и это было так неприятно, так отвратительно, что ему казалось, его сейчас вывернет наизнанку. Но он молчал, прикусив губу до крови, лишь бы не закричать, не завыть, не показать, как ему больно и страшно. — Запомни, — прошептал Чхоль ему на ухо, и его дыхание обожгло кожу, — если ты решишь уйти от меня, если я узнаю, что ты снова подходила к этому щенку, я разорву его в клочья. На твоих глазах. И ты будешь смотреть и знать, что это из-за тебя. Тэхён вздрогнул — всем телом, как от удара током, — и закрыл глаза. Слёзы всё равно текли, застревая в ресницах, скатываясь по вискам в волосы. Он не мог их остановить, как не мог остановить этот кошмар. Он закрыл глаза и молился — кому-то, сам не зная кому, — чтобы это скорее закончилось. Чтобы ночь прошла. Чтобы он проснулся и понял, что это был лишь страшный сон. Но впереди была долгая, бесконечная ночь, полная боли, унижения и безысходности. А в другой комнате, в доме Юнги, маленький серый лисёнок спал в ворохе одежды, пахнущей ветивером, и не знал, что его друг, его первый друг среди волков, сейчас страдает так, как он сам страдал ещё вчера. ✦✦✦ Юнги проснулся рано — солнце ещё даже не начинало подниматься, и за окном царила та особенная, предрассветная тишина, когда мир ещё спит, но воздух уже наполнен ожиданием нового дня. Он медленно сел на кровати, потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна, и его взгляд сразу же зацепился за горку одежды на соседней кровати, в которой спал лисёнок. Альфа замер, разглядывая маленький серый комочек, свернувшийся калачиком в ворохе его вещей. Чимин по-прежнему спал — глубоко, безмятежно, — уткнувшись носом в мягкую ткань, и тихо посасывал во сне, как маленький детёныш, забывший обо всех ужасах прошедшего дня. Улыбка сама собой коснулась лица Юнги — не та, дежурная, которой он встречал альф на утренних сборах, а другая, тёплая, почти нежная, которую он сам в себе не узнавал. Он тряхнул головой, отгоняя странные мысли, и тихо, стараясь не шуметь, направился к выходу. Из-за нападения лис было решено перестроить график работ. Теперь альфы делились на две группы: Юнги с первой половиной стаи выходили на поля в первой половине дня, а Хосок со своей стаей — во второй. Так и деревня оставалась под защитой, и урожай не страдал, и каждый мог выспаться и восстановить силы. Временная мера, но пока — единственно возможная. Юнги вышел на крыльцо, потянулся, разминая затекшие за ночь мышцы, и осмотрелся. Рассвет только начинал разгонять ночную тьму, но некоторые альфы уже встали — умывались у колодца, переговаривались вполголоса, готовились к выходу. Можно было выдвигаться. Альфа бросил последний взгляд на дверь своего дома — туда, где за тонкой деревянной стеной спал маленький серый лисёнок, — и нахмурился. Потом наклонился, поднял с земли увесистый камень и подпёр им дверь снаружи, чтобы Чимин, если проснётся и надумает сбежать, не смог этого сделать. Постоял секунду, оценивая надёжность конструкции, и, не сказав ни слова, направился к остальным, уже ожидавшим его у околицы. Внутри, где-то глубоко, всё ещё теплилась та странная, непривычная улыбка, и Юнги злился на себя за это, но ничего не мог с собой поделать. ✦✦✦ Намджун уверенно шёл к домику Джина — широким, размеренным шагом, неся в руках своё творение, над которым провёл почти половину ночи. Пусть ещё вчера он и починил ту проклятую дверь, что едва не рухнула ему на голову, но она была настолько старой и хлипкой, что могла сломаться в любой момент — от первого же порыва ветра или неосторожного прикосновения. Поэтому Намджун не поленился: выбрал самое лучшее дерево — сухое, крепкое, без сучков, — вырезал из него новую дверь, пропитал льняным маслом, чтобы дереву не был страшен ни дождь, ни снег, ни время, и даже добавил красивые узоры по краям, чтобы Джину точно понравилось. Он хотел, чтобы омега улыбнулся, увидев эту дверь. Подумал об этом и сам смутился своему желанию. Альфа подошёл к дому, на мгновение замер, собираясь с духом, и постучался — негромко, вежливо, как и подобает входить в чужой дом. — Войдите! — раздался изнутри звонкий, чуть отстранённый голос Джина, и Намджун, толкнув дверь, перешагнул порог. Джин уже работал с самого утра — травы сами себя не передерут, не измельчат, и отвары не приготовятся. Он натирал на тёрке очередной корешок, сосредоточенно нахмурившись, когда в дверь постучали. Омега встал со стула, быстро промыл руки под струёй воды из кувшина и выскочил к входу. Перед ним стоял Намджун — чуть растрёпанный, с тёмными кругами под глазами, но счастливый. Альфа переминался с ноги на ногу, как провинившийся школьник, в одной руке держал инструменты, в другой — новенькую, сверкающую свежим маслом дверь с изящной резьбой по краям. Джин удивлённо поднял брови вверх, не веря своим глазам. — Я тут это... — замялся Намджун, чувствуя, как к щекам приливает краска. — Дверь вам новую установить. Старая совсем никуда не годится. А эта... — он запнулся, — эта будет держаться долго. Я всё проверил. — Дверь? — переспросил Джин, всё ещё не веря в происходящее, и альфа быстро закивал, подтверждая. — Если вы не против, — уточнил Намджун, поднимая взгляд на Джина и тут же понимая, что совершил ошибку. Взгляд альфы скользнул по омеге — по его идеальным пропорциям, по слегка бледной коже, оттенённой утренним светом, по пухлым, чуть приоткрытым губам, и особенно по этим рукам, которые вчера с такой заботой и тревогой гладили его обнажённую грудь, проверяя, не попал ли яд, не заражён ли он, не нужна ли помощь. Намджун сглотнул — комок застрял в горле, — поспешно отводя взгляд, чтобы не выдать себя, не показать, как сильно этот омега действует на него. Джин, заметив этот жаркий, изучающий взгляд, покраснел — до корней волос, до кончиков ушей, — но тут же взял себя в руки, заставил сердце биться ровнее. — Конечно, я не против, — кивнул Джин, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, хотя внутри всё трепетало. Намджун кивнул, сосредоточенно поставил инструменты у стены, аккуратно прислонил новенькую дверь к косяку и принялся снимать старую — осторожно, чтобы ненароком не испортить проём. Всё шло хорошо. Даже очень хорошо. Намджун снял старую дверь с петель, выбросил рассохшуюся, проржавевшую фурнитуру, повесил новую, заменяя старый крепёж на добротный, новый — и всё это молча, сосредоточенно, не мешая Джину, который продолжал хлопотать с травами. Но взгляд омеги то и дело возвращался к Намджуну — он отмечал, какие у него крепкие руки, как перекатываются мышцы под кожей, как играют вены на предплечьях, когда он затягивает болты. Джин ловил себя на мысли, что не может оторваться, и злился на себя за это, но ничего не мог поделать. Намджун закончил примерно через два часа. Выпрямился, вытер лоб тыльной стороной ладони, с удовлетворением оглядел свою работу — дверь сидела идеально, не скрипела, не шаталась, узоры блестели на солнце. Джин тоже закончил с травами — разложил их по баночкам, подписал каждую, — и, заметив, что альфа уже собирается уходить, отложил тряпку, взял чистое полотенце и подошёл ближе. Бережно, почти невесомо, он провёл полотенцем по лбу Намджуна, стирая капельки пота, налипшую пыль, мелкую стружку. Альфа, не ожидавший такой нежности, слегка дёрнулся — от неожиданности, от близости омеги, от его запаха, который вдруг стал таким отчётливым и пьянящим. Джин уже хотел сказать что-то ещё, но Намджун отступил на шаг, провёл ладонью по новой двери — проверить, гладкая ли, хорошо ли закрывается — и почувствовал резкую, обжигающую боль. Зашипел, отдёрнул руку — из глубокого пореза на подушечке пальца сочилась кровь, ярко-алая, пульсирующая. Джин встрепенулся, его зрачки расширились от тревоги. — Чёрт, это всё из-за меня, простите, — затараторил омега, хватая порезанную руку альфы, разглядывая рану. — Давайте я помогу. У меня есть мазь, она быстро затянет, только не дёргайтесь, пожалуйста. Намджун смотрел на склонённую голову Джина, на его длинные пальцы, сжимающие его руку, и чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле. Он уже не чувствовал боли — только тепло ладоней омеги и желание, чтобы этот момент никогда не заканчивался. ✦✦✦ Тэхён проснулся от того, что рядом никого не было. Он открыл глаза — мутные, припухшие от вчерашних слёз, — и, не обнаружив Мун Чхоля рядом, облегчённо выдохнул. Воздух вышел из лёгких с тихим, дрожащим звуком, и омега почувствовал, как напряжение, сковавшее тело за ночь, чуть отпустило. Альфа ушёл. Ушёл, не сказав ни слова, может быть, на работу, может быть, по делам — Тэхён не знал и не хотел знать. Ему было важно только одно: его нет. Он аккуратно, стараясь не разбудить боль в затёкшем теле, сполз с кровати — ноги дрожали, подкашивались, — и шаркающими шагами, держась за стены, дошёл до шкафа. Одевшись на скорую руку — в первое, что попалось под руку, лишь бы прикрыть тело, лишь бы спрятаться от чужих взглядов, — Тэхён подошёл к зеркалу и замер. На него смотрел чужой человек. Глаза были красными, припухшими, с тёмными кругами под ними — следы бессонной ночи и бесконечных слёз. Горло всё ещё саднило — каждый глоток воздуха отзывался болью, напоминая о том, что произошло прошлым вечером. Тэхён обнял себя руками — костлявыми, тонкими, — присел на корточки прямо у зеркала и уткнулся лбом в колени. В голове до сих пор крутились вчерашние слова Чхоля. «Запомни, если ты решишь уйти от меня, я разорву этого щенка в клочья». Комок подкатил к горлу, сдавил его, и слёзы — предательские, ненужные, бесконечные — снова подступили к глазам. Тэхёну было страшно. Не за себя — за свою жизнь он давно перестал бояться, привык, смирился, — а за Чонгука. За того, кто смотрел на него так, словно он был самым ценным сокровищем на земле. За того, кто носил его на руках, кто гладил по голове и обещал защиту. Мун был старше Чонгука, опытнее, сильнее — он был альфой, которого боялись даже в собственной стае. И Тэхён боялся, страшно боялся, что этот злой, жестокий альфа размажет Чонгука, сотрёт в порошок, уничтожит, и никто — даже Юнги — не сможет его защитить. Из мыслей Тэхёна выдернул тихий стук — осторожный, почти неслышный, но в утренней тишине прозвучавший как гром. Омега подскочил — инстинктивно, испуганно, — и, облизнув пересохшие губы, подошёл к двери. Открыл, ожидая увидеть кого угодно — Муна, вернувшегося за забытой вещью, Юнги, пришедшего с утренней проверкой, даже Джина. Но на пороге никого не было. Только небольшой свёрток — из грубой, крафтовой бумаги, перевязанный бечёвкой, — лежал на деревянных досках крыльца. Тэхён наклонился, поднял его, развернул — и ахнул. Внутри, словно драгоценные камни, лежала клубника. Крупная, спелая, алая — каждая ягода казалась маленьким сердцем, наполненным сладостью и светом. Тэхён восторженно прикрыл рот ладошкой. Как же он обожал эти ягоды! С самого детства, когда Джин впервые угостил его, Тэхён влюбился в клубнику — в её аромат, в её сочность, в её нежный, тающий на языке вкус. Он присел на корточки прямо на пороге, держа свёрток на коленях, и аккуратно, словно это было самое ценное во всём мире, взял одну ягоду. Поднёс к губам, откусил — и сок, сладкий, ароматный, потек по губам, по подбородку, капнул на колено, оставляя красное пятно на серой ткани штанов. Тэхён прикрыл глаза от удовольствия, запрокинул голову и, чувствуя, как впервые за долгое время внутри разливается тепло, довольно замычал — тихо, расслабленно, почти счастливо. Но кто мог принести эти ягоды? Неужели Чхоль так извинялся? Тогда можно было легко объяснить отсутствие альфы утром — ушёл на рынок, выбрал самую лучшую клубнику, принёс, положил и ушёл, чтобы не мешать Тэхёну. Так было и раньше. Так было всегда. Каждый раз, когда Чхоль переходил черту — унижал, причинял боль, — он потом приносил подарки. Сладости, украшения, красивые вещи. И Тэхён, глупый, наивный, верил, что это искреннее раскаяние, что альфа сожалеет, что в следующий раз такого не повторится. Но всё повторялось. Снова и снова. И подарки перестали приносить радость — они стали лишь напоминанием о боли, об унижении, о замкнутом круге, из которого не было выхода. От этой мысли желание есть клубнику пропало. Тэхён медленно встал, сжимая свёрток в руках. Зашёл в дом, с силой сжав бумагу так, что она захрустела, и отложил клубнику на стол — на самое видное место, чтобы Чхоль, когда вернётся, сразу увидел. Чтобы понял, что его извинения не приняты. Чтобы знал: подарками больше не купить прощение. Тэхён ещё раз взглянул на алые ягоды — такие яркие, такие манящие, — и почувствовал, как в груди поднимается что-то новое. Не смирение. Не страх. А глухое, твёрдое упрямство. «Хватит», — прошептал он одними губами. — «Хватит». Чонгук наблюдал за Тэхёном неподалёку — не слишком близко, чтобы не заметили, но и не слишком далеко, чтобы видеть каждое движение, каждую эмоцию на его лице. Он видел, как омега открыл дверь, как присел на корточки, как взял свёрток дрожащими пальцами. Видел, как клубничный сок стекает по его подбородку, как омега запрокидывает голову от удовольствия, и у самого альфы внутри всё переворачивалось от этого зрелища. Чонгук специально встал пораньше — затемно, когда даже птицы ещё спали, — чтобы сбегать в лес и найти самую спелую, самую сладкую, самую красивую клубнику. Он перебрал десятки кустов, выбирая лучшие ягоды, собирал их бережно, словно это были не просто фрукты, а драгоценные камни для короны его королевы. Он не спал почти всю ночь — мысли о Тэхёне не давали сомкнуть глаз, — а потом, ещё до рассвета, сидел под домом омеги, караулил, чтобы Мун ушёл. Только убедившись, что альфа покинул жилище, Чонгук подошёл, тихо постучался, оставил свёрток под дверью и спрятался неподалёку, за углом соседнего дома. Но кроме радостной улыбки, которая осветила лицо Тэхёна, когда он увидел клубнику, Чонгук приметил другое. Он приметил припухшие, красные глаза омеги — такие, какие бывают после долгих, безутешных слёз. Приметил едва видный синяк на плече, который Тэхён поспешно скрыл под одеждой, дёрнув воротник. Приметил, как он шаркает ногами, словно каждое движение причиняет боль. И нахмурился — глубокая складка пролегла между бровей, кулаки сжались сами собой. Он хотел подойти, спросить, что случилось, как это произошло, кто посмел тронуть его розовую колючку. Но Тэхён уже скрылся в доме, и Чонгук остался стоять, сжимая и разжимая кулаки, сдерживая рвущегося наружу зверя. Но разве это могло остановить Чонгука? Альфа уверенным шагом двинулся к дому Тэхёна — не оглядываясь, не прячась, не думая о том, кто может его увидеть. Ему было плевать. Плевать на косые взгляды, на сплетни, на приказы. В этот момент существовал только один человек, имеющий значение. В этот же момент из дома вышел Тэхён. Он решил проведать Чимина — маленький лисёнок остался совсем один, Юнги ушёл на поля, и никто не мог позаботиться о нём. Омега прикрыл дверь домика, повернулся и… столкнулся с Чонгуком. Альфа стоял прямо перед ним, широкоплечий, серьёзный, с горящими глазами. Без зазрения совести, без тени сомнения, он взял младшего за подбородок — мягко, но твёрдо, — и приподнял его лицо так, чтобы омега смотрел ему прямо в глаза. — Что случилось? — спросил Чонгук, и в его голосе не было вопроса — только требование ответа. Его пальцы чуть дрожали, касаясь нежной кожи Тэхёна. Тэхён резко оттолкнул от себя альфу — с такой силой, на которую был способен, — и сделал шаг назад. Он не мог смотреть в его глаза. Не мог вынести, что этот альфа такой внимательный, такой чуткий, такой… правильный. Ненавидел себя за то, что хотел утонуть в его руках, спрятаться в них от всего мира, от боли, от Муна. — Хватит, Чонгук, — грубо отчеканил Тэхён, и каждое слово выстреливало, как пуля. — Оставь меня в покое. Бегаешь за мной, потому что я не стелюсь перед тобой, как все остальные? Потому что я сказал тебе «нет»? Это всего лишь игра, да? Омега смотрел на альфу с каменным лицом, не моргая, не отводя взгляда, но внутри всё дрожало. Он пытался держать себя в руках — из последних сил, на пределе возможностей. Ему нужно было наговорить как можно больше гадостей, чтобы Чонгук оставил его в покое, чтобы он больше не лез, не пытался спасти, не заставлял верить, что можно жить иначе. Слова бились о грудь Чонгука, как о каменную стену, но он не понимал — не понимал, что именно так расстроило его колючку. Что заставило её снова возвести стены, которые он с таким трудом начал разрушать. Он попытался обнять младшего — осторожно, боясь спугнуть, — протянул руки, чтобы прижать к себе, успокоить. Но Тэхён легко увернулся, словно его руки были огнём, словно само прикосновение обжигало. — Так не понравилась клубника, которую я принёс, поэтому злишься? — спросил Чонгук, и в его голосе, несмотря на внешнюю твёрдость, промелькнула лёгкая, ранимая обида. Он старался, он выбирал лучшие ягоды, он хотел сделать приятно. Неужели прогадал? Тэхён застыл на месте, как громом поражённый. Он не верил своим ушам. Эту клубнику — которую он нашёл сегодня утром у себя на пороге, которую принял за очередные извинения жестокого альфы, — принёс Чонгук. Не Чхоль. Чонгук. Тот, кто смотрел на него так, словно он был центром вселенной. Тот, кто собирал ягоды на рассвете, чтобы порадовать его. Тот, кто не спал ночами, думая о нём. — Это... это ты? — прошептал Тэхён, и каменное лицо его треснуло, осыпаясь, как старая штукатурка. Глаза расширились, губы дрогнули, и по щеке скатилась одна-единственная, непрошеная слеза. — Ты принёс клубнику? Чонгук кивнул, не отводя взгляда, и сделал шаг вперёд — медленно, осторожно, как к дикому зверьку, который может в любую секунду сорваться и убежать. — Я, — сказал он просто. — Я хотел, чтобы ты улыбнулся. Твоя улыбка... она стоит всего, Тэхён. Всех ягод в этом лесу. Тэхён резко отвернулся — так резко, что розовые волосы взметнулись и упали на лицо, пряча его от чужих, таких внимательных глаз. Сердце в груди ходило ходуном, колотилось где-то у самого горла, отдаваясь глухими ударами в висках. Слова Чонгука — «Твоя улыбка стоит всего» — всё ещё звенели в ушах, проникая под кожу, в самые потаённые уголки души, туда, куда никто никогда не заглядывал. Но нельзя было показывать свою слабость. Нельзя было показывать, как сильно эти слова задели. Нельзя было показывать, что внутри всё рушится и плавится от одного только взгляда этого альфы. Одним движением — резким, почти грубым — Тэхён смахнул непрошеную слезу, предательски скатившуюся по щеке, и нахмурился, сжав губы в тонкую линию. Он заставил себя выпрямить спину, поднять голову, надеть маску безразличия, за которой можно было спрятаться от всего мира. — Я люблю своего альфу, — сказал омега, и голос его прозвучал твёрдо, холодно, словно лёд, сковавший реку. — Оставь меня в покое. Не оглядываясь, он направился к домику Юнги — туда, где его ждал маленький лисёнок, нуждающийся в защите и заботе. Каждый шаг давался с трудом, ноги подкашивались, внутри всё дрожало, но Тэхён не останавливался. Он не мог позволить себе оглянуться. Потому что знал: если он увидит лицо Чонгука, то не выдержит. Сорвётся. Побежит к нему, бросится в объятия, забудет обо всём — о страхе, о боли, о том, что правильно, а что нет. А Чонгук остался стоять на месте — растерянный, раздавленный, с широко раскрытыми глазами, в которых застыло недоумение пополам с болью. Он смотрел вслед удаляющемуся Тэхёну, на его прямую спину, на розовые волосы, развевающиеся на ветру, и не мог пошевелиться. Слова омеги врезались в грудь острее любого ножа. «Я люблю своего альфу». Чонгук знал, что это ложь. Чувствовал каждым атомом своего существа. Видел по глазам, по дрожащим губам, по тому, как Тэхён смахивал слёзы, делая вид, что их нет. Но что он мог сделать? Он не имел права. Не имел права навязываться, не имел права ломать эту хрупкую стену, которую Тэхён с таким трудом возводил вокруг себя. Чонгук медленно опустил голову, сжал кулаки и прошептал в пустоту: — А я люблю тебя. И никуда я не уйду. Но ветер унёс его слова, не дав им долететь до того, кому они предназначались. Чимин открыл глаза, когда солнце уже вовсю светило в окно, заливая комнату тёплым, золотистым светом. Лис высунул мордочку из вороха одежды, пахнущей ветивером — тем самым запахом, который дарил ощущение безопасности, — и осторожно осмотрелся. Юнги не было. Кровать пустовала, одеяло аккуратно заправлено, и в доме царила та особенная, утренняя тишина, когда слышно каждое дыхание, каждый шорох. Чимин втянул воздух своим маленьким, чутким носиком и обнаружил на краю кровати небольшую миску. От неё вкусно пахло — жареным мясом, травами и чем-то ещё, тёплым, сытным, чего Чимин не мог разобрать спросонья. В животе заурчало, и омега, всё ещё помня, как вчера обжёг язык, аккуратно лизнул еду на пробу. Тёплая, но не обжигающая. Убедившись, что можно есть, он принялся за завтрак, быстро, жадно, словно боялся, что еду отнимут. Быстро закончив с трапезой — вылизав миску дочиста, — Чимин аккуратно, стараясь не шуметь, вылез из вороха одежды и тихо направился к двери. Половицы предательски скрипели под лапами, и лис замирал каждый раз, когда противный звук разносился по дому, прижимал уши к голове и ждал, не проснулся ли кто. Возле двери омега стукнул лапкой по дереву, пытаясь открыть, но та не поддалась — кто-то подпёр её снаружи тяжёлым камнем. Чимин уже хотел превратиться в человека, чтобы попытаться справиться с преградой, когда услышал приближающиеся шаги. Тяжёлые, уверенные, чужие. Не дожидаясь, пока кто-то войдёт, он рванул обратно к кровати, одним прыжком взлетел на матрас и зарылся в ворох одежды, спрятавшись с головой. Тэхён открыл дверь — с усилием, отодвинув камень, — и опешил. Его новый друг, маленький серый лисёнок, который ещё вчера дрожал от страха и прятался под кроватью, теперь сидел в куче одежды, которая явно принадлежала Юнги. Розовый омега аккуратно прошёл к кровати, стараясь не делать резких движений, и сел на край. — Чимин... — удивлённо пробормотал Тэхён, разглядывая эту странную картину. — Ты это чего сделал? Это же вещи Юнги... В ответ Чимин лишь тихо зашипел — не злобно, скорее предупреждающе, не признавая друга, не доверяя никому, кроме запаха ветивера. Тэхён тяжело вздохнул, вспоминая слова Джина: из-за сильного стресса омегой движут только животные инстинкты, до разума нужно достучаться, проявить терпение и заботу. Но Тэхён никогда не отличался терпением. — А я думал, мы с тобой на улице погуляем, — надул губки Тэхён, изображая обиду, и сделал паузу, наблюдая за реакцией лисёнка. — Там сейчас солнышко, тепло. Птички поют. Трава зелёная. И никого нет — только мы с тобой. Чимин перестал рычать. Уши его, прижатые к голове, слегка приподнялись, а в глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Тэхён заметил это и победно улыбнулся, чувствуя, что лёд тронулся. — Там можно бегать, кувыркаться, нюхать цветы. Я даже знаю одно местечко, где растёт самая сладкая черника. Хочешь, покажу? И вот — мгновение, одно короткое мгновение, — и перед Тэхёном, в куче одежды, сидел уже не серый лисёнок. Омега с рыжими волосами — яркими, как пламя, как осенние листья, — с блеском в глазах, который никакой страх не мог погасить, смотрел на него из вороха вещей Юнги. Чимин дрожал — то ли от холода, то ли от волнения, то ли от того, что впервые за долгое время решился показаться кому-то по собственной воле, — но в его взгляде уже не было страха. Только любопытство и робкая, едва зарождающаяся надежда. Тэхён подскочил на месте и радостно захлопал в ладоши — звонко, по-детски, рассыпая по комнате звуки, похожие на стайку вспорхнувших птиц. Чимин сидел на кровати, поджав под себя ноги, и наблюдал за этим розовым ураганом, и улыбка сама собой расползалась по его лицу — робкая, неуверенная, но такая искренняя, что у Тэхёна защемило в груди. — Так, только тебе одеться надо, — вдруг спохватился Тэхён, хлопнув себя по лбу. — А то в чём ты на улицу выйдешь? — он замялся, покосившись на ворох одежды, в котором Чимин спал всю ночь, — Я думаю, Юнги не особо обидится, если ты оденешь его вещи. Он вообще добрый, просто вид делает суровый. Тэхён начал перебирать вещи, которые хотя бы более-менее могли подойти омеге — перекидывал футболки, примерял штаны, откладывал то одно, то другое, прищурившись оценивал размеры. Чимин тем временем аккуратно, стараясь не разворошить «гнездо», вылез из кучки одежды и сел на край кровати, наблюдая за Тэхёном. В его глазах светилось что-то тёплое, почти счастливое. Он осознал, что теперь, когда он оденет вещи вожака, будет пахнуть так же, как и тот самый волк с чёрно-белой шерстью, который спас его, принёс в дом, накормил и укрыл от холода. И от этой мысли внутри разливалось странное, щемящее тепло. Тэхён наконец выудил из кучи свободные штаны — серые, мягкие, с завязками на поясе, — и футболку — белую, чуть выцветшую, но чистую. Протянул их Чимину. Лис принял одежду, чувствуя, как ткань пропитана тем самым ароматом ветивера, и принялся натягивать её на себя. Конечно, штаны оказались слишком широкими и длинными — Юнги был выше и крупнее, — поэтому их пришлось закатать в несколько оборотов и завязать потуже, чтобы не спадали. Футболка доходила Чимину почти до середины бедра, превращаясь в короткое платьице, и омега выглядел в ней таким маленьким, таким трогательным, что Тэхён чуть не задохнулся от умиления. — Ах ты мой хорошенький, — пропел Тэхён, разглядывая результат. — Ну всё, теперь точно можно идти. Тэхён схватил Пака за руку — крепко, но бережно, словно боялся, что тот может сбежать или исчезнуть, — и потащил на улицу. Чимин не сопротивлялся — ноги сами несли его вперёд, туда, где за дверью ждал новый, неизведанный мир. Лучи солнца упали прямо на лицо, ударили по глазам, заставляя Чимина зажмуриться и прикрыть веки ладонью. Он никогда не думал, что солнечный свет может быть таким ярким, таким живым, таким… настоящим. Тэхён отпустил его руку на пару минут, чтобы тот привык, но сам встал позади лиса — так, чтобы перекрыть путь обратно в дом, но не давить, не пугать. Рыжеволосый омега медленно, осторожно осмотрелся. Вокруг кипела жизнь. В тени под деревьями сидела небольшая группа омег — они переговаривались вполголоса, вышивали или перебирали травы, но то и дело поглядывали на волчат, которые резвились неподалёку: катались по траве, кусали друг друга за хвосты, гоняли назойливую ворону. Несколько альф прошли мимо — широкоплечие, серьёзные, — и бросили на Чимина заинтересованный взгляд, но, заметив, во что он одет, сразу же отвели глаза, ускорили шаг и сделали вид, что ничего не видели. — Почему они так странно посмотрели на меня? — спросил Чимин, нахмурившись. Он ожидал косых взглядов, шепота за спиной, но не такого… уважения? — Ты в одежде вожака, — спокойно ответил Тэхён, словно это было самое очевидное в мире. — Значит, под его защитой. Никто не посмеет тебя тронуть — ни словом, ни взглядом. Юнги, знаешь, какой страшный, когда злится? — он улыбнулся собственной мысли и добавил: — Так что можешь не бояться. Здесь тебе ничего не угрожает. Чимин опустил глаза на свои слишком длинные штаны и чужую, огромную футболку, и внутри снова разлилось то странное, незнакомое тепло. «Под защитой», — повторил он про себя, и эти слова успокаивали лучше любых обещаний. Тэхён радостно лепетал, не умолкая ни на секунду, и показывал Чимину, где и что находится, словно заправский гид, впервые получивший работу мечты. Он указывал пальцем то в одну сторону, то в другую, размахивал руками, подпрыгивал и пританцовывал, и его розовые волосы ходили ходуном, сверкая на солнце. Чимин послушно следовал за другом, вертел головой во все стороны и старался впитывать информацию как губка — куда лучше не ходить, чего лучше не делать, где находится костёр, вокруг которого все собираются вечером на ужин, показал домик старейшины, колодец с самой чистой водой и даже дерево, на котором, по словам Тэхёна, жил самый наглый филин во всей округе. Чимин вертел головой, засмотревшись на резвящихся волчат, и вдруг — бац! — врезался лбом в чью-то широкую, твёрдую спину. Столкновение было несильным, скорее неожиданным, но Чимин испугался по-настоящему — после всего пережитого любой резкий звук, любое неожиданное движение, любой чужой запах заставляли его сердце ухать в пятки. Он отскочил назад, прижал руки к груди, глаза расширились до предела, а дыхание замедлилось, стало поверхностным, почти паническим. Тэхён, который до этого прыгал впереди, обернулся на звук и, увидев напряжённое, побледневшее лицо друга, мгновенно подскочил к нему, загораживая собой, словно маленький, но отчаянный телохранитель. Чимин же смотрел на широкоплечего альфу, стоящего перед ними, и улавливал исходящий от него аромат сандала — тёплый, древесный, с лёгкой горчинкой. Не ветивер, не тот запах, от которого хотелось сворачиваться калачиком, но и не враждебный. Просто чужой. — Привет, рыжик, — улыбнулся альфа, и его лицо, казавшееся поначалу суровым, вдруг стало почти добрым. Ямочки на щеках придали ему неожиданно мальчишеский вид. — Ты и правда красивый. Неудивительно, что Юнги тебя забрал. Чимин смотрел на черноволосого альфу из-под лобья, всё ещё напряжённый, но уже не так, как секунду назад. В его глазах загорелся интерес — осторожный, насторожённый, но всё же живой. Внутри ворохнулось странное, непривычное чувство: «Юнги забрал». Звучало это так, словно он был не просто спасённым лисёнком, а кем-то важным, кому вожак лично покровительствует. Тэхён встрепенулся, дёрнулся и закрыл собой омегу, встав между ним и Хосоком, словно наседка, защищающая единственного цыплёнка. — Хосок, иди, куда шёл, — зашипел Тэхён, и в его голосе прозвучало столько возмущения, будто альфа совершил нечто неслыханное, просто посмотрев на Чимина. Хосок усмехнулся — не зло, скорее с лёгкой насмешкой над этой маленькой фурией с розовыми волосами. Это ведь они врезались в него — врезались, привлекли внимание, а теперь ещё и прогоняют. Но спорить он не стал. Вместо этого альфа ещё раз осмотрел Чимина с ног до головы — рыжие волосы, пухлые щёчки, огромные глаза цвета спелой черники, в которых всё ещё плескался страх, но уже смешанный с любопытством. И этот дурманящий аромат лилий, который, казалось, обволакивал всё вокруг, проникал в лёгкие, кружил голову и хотелось вдыхать его снова и снова. Этот вид вызывал улыбку — такую тёплую, почти нежную, что сам Хосок удивился. — Ладно, ладно, не кипятись, — поднял он руки в примирительном жесте, отступая на шаг. — Иду я, иду. Только ты, Тэхён, смотри не потеряй его. А то Юнги нам всем головы поотрывает. Он подмигнул Чимину — дружелюбно, без намёка на угрозу, — и, развернувшись, пошёл своей дорогой, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию. Чимин провожал его взглядом, всё ещё сжимая руками подол слишком большой футболки, и чувствовал, как внутри, где ещё недавно было пусто и холодно, начинают проклёвываться маленькие, хрупкие ростки чего-то нового. Может быть, доверия. Может быть, надежды. А может быть, просто усталость от постоянного страха, которому он позволил расслабиться хотя бы на минуту. — Кто это был? — спросил Чимин внезапно, и голос его прозвучал тише, чем обычно, словно он боялся, что альфа может вернуться и услышать. Ему правда было интересно. Этот альфа не был грозным и страшным — совсем не таким, какими Чимин представлял себе оборотней до встречи с Юнги и Тэхёном. Он улыбался, ямочки на щеках делали его лицо почти мальчишеским, и он, кажется, совсем не скрывал свою заинтересованность — но она не была похожа на ту, жадную и пугающую, которую Чимин иногда замечал у незнакомцев на рынке. И Чимину почему-то хотелось ему доверять. Сам не зная почему. Просто — хотелось. Тэхён, проводив Хосока гневным взглядом, который мог бы испепелить и не такого великана, повернулся к Чимину, и лицо его немного смягчилось. — Это Хосок, вожак стаи горных волков, — ответил Тэхён, всё ещё хмурясь. — Он брат Юнги. Не родной. Но брат. — Не родной брат Юнги? — переспросил Чимин, и в его голосе послышалось удивление. Он не знал, что у альфы был брат — пусть и не родной. Не знал ничего. Ни откуда он, ни каков его характер, ни почему его шерсть окрашена так странно, ни что он любит на завтрак. Чимин вдруг осознал, что Юнги для него — почти незнакомец. Волк, который появился из ниоткуда, спас его, принёс в дом, бросил на кровать свои вещи и... ничего о себе не рассказал. И это почему-то расстраивало. Хотя Чимин не мог объяснить себе — почему. В конце концов, какое ему дело до этого угрюмого альфы, который только и делает, что ворчит и приказывает? Тэхён заметил, что лис повесил нос — опустил голову, плечи поникли, рыжие волосы упали на лицо, — и, недолго думая, схватил его за руку. Он потащил Чимина в сторону леса, туда, где находилась поляна с черникой. Когда омеги подошли к лесу, их окликнули: — Тэхён! Голос был звонким, с приторно-сладкими нотками, и Чимин почувствовал, как Тэхён буквально окаменел. Он обернулся на голос — и увидел омегу, примерно одного с ними возраста, который спешил к ним быстрым, семенящим шагом. Розовые волосы Тэхёна словно встали дыбом. — Субин, — процедил Тэхён сквозь зубы, и этого имени было достаточно, чтобы Чимин понял: друг не рад этой встрече. Тэхён прекрасно знал этого омегу — Субина, который когда-то бегал за Мун Чхолем, надеясь привлечь его внимание, получить статус омеги одного из самых сильных альф в стае. Но Чхоль выбрал Тэхёна — и Субин, получив отказ, переключился на Юнги. Однако вожак, к счастью, тоже не был заинтересован в этом омеге — слишком навязчивом, слишком фальшивом, слишком любящем чужих альф. Но Субин не сдавался. Он набрасывался на каждого омегу, который ошивался возле Юнги, поливал их грязью, распускал слухи, портил настроение. И, судя по напряжённым плечам Тэхёна, этот визит не сулил ничего хорошего. Чимин, следивший за незнакомцем из-за спины Тэхёна, сделал шаг назад — прячась, инстинктивно, потому что взгляд Субина был колючим, неприятным, оценивающим. Он ощущал, как Тэхён напрягся всем телом, готовый к защите. Субин остановился в паре шагов от друзей, скрестил руки на груди и пристально осмотрел Чимина — с ног до головы, задерживая взгляд на одежде, которая явно была не по размеру, и на рыжих волосах, которые ветер ласково трепал. — У тебя такое смазливое личико, — усмехнулся Субин, и в его усмешке слышалась отрава. — Неудивительно, что ты понравился Юнги. Он всегда любил красивые игрушки. Чимин сжал кулаки, но промолчал. — Но ты выглядишь слишком счастливо для того, кто потерял родителей, — добавил Субин, и его глаза сузились, став похожими на две щёлочки. — Или ты так быстро забыл, как они кричали? Слова упали, как камни. Чимин побледнел, пошатнулся, и сердце его сжалось в тугой, болезненный комок. Перед глазами вновь вспыхнули картины прошлого — огонь, кровь, папа, зажимающий рот, чтобы не закричать, отец, падающий на землю и не встающий больше. Тэхён, почувствовав, как дрожит рука Чимина в его ладони, посмотрел на Субина и зарычал — негромко, но так, что у того перехватило дыхание. — Убирайся, Субин, — сказал Тэхён, и голос его не дрогнул. — Пока я не сказала Юнги, что ты лезешь к омеге под его защитой. Субин скривился — его план не удался, Чимин был напуган, но Тэхён не дал ему добить жертву. Он развернулся и ушёл, высоко задрав голову, но его слишком быстрый шаг выдавал злость. Тэхён обнял Чимина и крепко прижал к себе, чувствуя, как тот дрожит, и шептал: «Всё хорошо, не слушай его. Он просто завидует. Ты сильнее. Мы все с тобой». Чимин уткнулся носом в плечо друга, вдыхая его запах, смешанный с ароматом роз, и старался не слушать тот голос внутри, который шептал, что Субин был прав. Слезы как на зло катились по щекам — крупные, горячие, одна за другой, словно прорвало плотину, которую Чимин так старательно удерживал. Он не мог их остановить, не мог сделать вид, что ничего не случилось, не мог спрятать лицо, потому что руки были заняты — они обнимали его самого, пытаясь удержать от распада. Чимина грызла его собственная совесть, острая, как зубья пилы. Из-за своего страха, из-за желания выжить, он совсем забыл про родителей, которые пытались его защитить и погибли. Отец, накинувшийся на врага, чтобы дать сыну время, и папа, чей голос оборвался на полуслове, — они отдали свои жизни за него, а он... он просто бежал. Бежал, не оглядываясь, не прощаясь, даже не запомнив, как выглядит место, где они остались лежать. Тэхён прижимал омегу к себе, чувствуя, как тот дрожит, и гладил его по спине — медленно, успокаивающе, как когда-то Джин гладил его самого, осиротевшего и потерянного. Плечи Чимина ходили ходуном, грудная клетка неровно вздымалась, и каждый всхлип отдавался в груди розоволосого волка острой, ноющей болью. Как же он хотел помочь, но не знал как. Слова казались пустыми, объятия — недостаточными, а собственное бессилие — невыносимым. Чимин слегка отстранился от Тэхёна — не поднимая глаз, пряча мокрое лицо за упавшими на лоб рыжими прядями, — и тихо, почти беззвучно заговорил: — Я, наверное, лучше вернусь обратно... Он развернулся и, обнимая себя руками, словно пытаясь удержать частички души, которые готовы были разлететься, направился к дому Юнги. Каждый шаг давался с трудом — ноги налились свинцом, воздух стал густым и липким, а внутри, там, где ещё недавно теплилась надежда, теперь зияла чёрная, бездонная пустота. Неприятные мысли лезли в голову, как черви, и Чимин никак не мог с ними справиться. Он думал о том, что лучше бы он умер вместо родителей — или вместе с ними. Ведь теперь у него никого нет. Ни семьи, ни дома, ни прошлого, ни будущего. У него был Тэхён — добрый, шумный, заботливый, — но он всё равно был чужаком среди волков. Всегда будет. Каким бы тёплым ни был приём, какие бы улыбки ему ни дарили, он останется лисом в стае оборотней, которые ещё недавно убивали его сородичей. Тэхён плёлся позади Чимина, не зная, что делать, не зная, как утешить, что сказать. Он шёл сзади и смотрел на то, как дрожат плечи лиса, слышал, как он периодически всхлипывает, как крепче обнимает себя, словно пытаясь защититься от всего мира. Тэхён вспомнил себя — маленького, напуганного, смотрящего на тела родителей и не понимающего, как жить дальше. Ему тогда казалось, что весь мир рухнул, что больше никогда не будет солнца и смеха. Но у него был Джин — старший омега, который вытащил его из бездны, согрел, дал надежду. А у Чимина... конечно, у него был он, Тэхён, но лис не так долго с ним знаком, чтобы доверять, чтобы открыться, чтобы принять эту хрупкую дружбу как замену всему, что он потерял. Тэхён поднял взгляд вперёд и вдруг заметил, что из леса выходят альфы — уставшие, пропахшие землёй и потом, — и среди них, чуть впереди всех, шёл Юнги. Чёрно-белые волосы прилипли ко лбу, лицо было сосредоточенным, но при виде маленькой рыжей фигурки, бредущей к его дому, вожак нахмурился. Тэхён радостно улыбнулся — вот, кто должен помочь. Он рванул к Юнги, зовя его, размахивая руками, подпрыгивая на месте, и что-то быстро, быстро заговорил, указывая на Чимина. А Чимин просто шёл. Не слыша и не замечая ничего вокруг. Ни криков Тэхёна, ни усталых взглядов альф, даже не замечая, что земля под ногами стала другой. Он шёл, уставившись в одну точку, и видел только тьму внутри себя. Юнги, вернувшись в деревню, был совершенно не готов к тому, что увидит Чимина, гуляющего без присмотра. Тэхён не в счёт — доверять ему можно было только в одном: он точно придумает, как вляпаться в неприятности. В конце концов, альфа же не просто так подпёр дверь камнем, чтобы лис, не дай бог, не сбежал, пока он на полях. А тут — пожалуйста. Маленький рыжий омега в его собственной одежде, посреди деревни, на виду у всех, и его охраняет тот, кто сам нуждается в охране. Юнги заметил несущегося к нему Тэхёна — розовое пятно на зелёной траве, размахивающее руками и что-то кричащее, — и нахмурился. Он бросил взгляд на Чимина и сразу понял: что-то не так. Лис двигался странно, почти механически — руки обнимали собственное хрупкое тело, голова была опущена, плечи ссутулены, и весь он казался сломленным, опустошённым, словно шёл не по земле, а по краю пропасти. — Ты зачем его выпустил? — зло прорычал Юнги, и в его голосе зазвучала та самая сталь, от которой у всех, кто её слышал, дрожали колени. Тэхён опешил. Он стоял, открывал и закрывал рот, как рыбка, выброшенная на берег, и не мог выдавить ни звука. Он совершенно не понимал, почему Юнги так разозлился. Он же ничего плохого не сделал — наоборот, хотел помочь, хотел поддержать, хотел, чтобы Чимин не сидел взаперти. И теперь решение попросить у вожака помощи не казалось таким уж отличным. Чимин услышал голос вожака — злой, громкий, и обернулся. Его глаза расширились от ужаса, когда он увидел слишком много оборотней — альф, которые шли следом за Юнги, уставших, потных, но всё равно грозных. Он почувствовал злость — ту, что исходила от того самого волка, который спас его, который дал ему кров, который пах ветивером. И в голове что-то переклинило. Чимин сорвался с места. Превратился в лиса — судорожно, в панике, — но запутался в одежде альфы, которая была слишком большой по сравнению с его габаритами. Ткань облепила его, спуталась в лапах, повисла на хвосте, и лис, не разбирая дороги, рванул в сторону леса. Прочь. Подальше. Туда, где можно спрятаться и не выходить больше никогда. Юнги, увидев, что лисёнок опять пытается сбежать, зарычал — глухо, зло, отчаянно — и бросился за ним. В прыжке он превратился в волка — огромного, чёрно-белого, — и его лапы едва касались земли, когда он нёсся наперерез этому маленькому серому комочку, который, казалось, хотел только одного — исчезнуть.