По ту сторону зеркала.

Пламя

      Я не помню, когда в последний раз танцевала для себя. Раньше это было как воздух. Как сон. Как что-то, что не требует объяснений. Я выходила на сцену — и мир исчезал. Оставался только бит, только вибрация в позвоночнике, только движение, которое рождалось где-то глубоко в животе и вырывалось наружу через рёбра, через кончики пальцев, через каждый миллиметр кожи. Тогда я не думала. Я просто жила.

      Теперь я думаю о каждом движении. Потому что каждое моё движение стоит денег. 

***

      Я снова нахожусь в раздевалке, подпольного танцевального клуба «Дыра». Это и раздевалкой не назовёшь, какой-то чулан за сценой. Ржавый крючок на стене, старая тушь на полу, запах сырости и чужого пота. Я переодеваюсь там перед каждым баттлом. Одна. В тишине. Потому что перед выходом мне нужно собрать себя заново.  За стеной гудела толпа. Я слышала их дыхание — прерывистое, пьяное, голодное. Они пришли сюда не за искусством. Они пришли за кровью. За зрелищем. За возможностью увидеть, как кто-то падает, чтобы почувствовать себя выше.       Я выдохнула. Медленно. Глубоко. Так, как учил тренер по дыханию в Казани — давно, в другой жизни, когда я ещё верила, что танец может быть чистым.       Выход на сцену — это всегда шаг в пропасть. Ты никогда не знаешь, поймают тебя или дадут разбиться.

***

      «Дыра» — это даже не клуб. Это нора. Берлога.       Подвальное помещение в старом жилом доме, построенном ещё при Хрущёве. Когда-то здесь, наверное, было бомбоубежище. Туда ведёт железная дверь с облезлой краской, которую ночью охраняет здоровенный мужик с битой и вечно красными глазами. Внутри — стены толщиной в метр, низкий потолок, давящий на макушку, с которого вечно капало. Я не знала откуда — может, протекали трубы, может, само здание плакало. Вода падала в лужи на бетонном полу, и люди танцевали в этих лужах, разбрызгивая грязную жижу своими кедами. Воняло сыростью, дешёвым пивом и потом. Этот запах въелся в одежду, в волосы, в кожу. Я отмывала его часами, но он возвращался.       Стены были покрыты чёрной плесенью — она расползалась причудливыми узорами, похожими на карты неизвестных материков. На некоторых участках кто-то нацарапал гвоздём имена: победители прошлых лет, исчезнувшие легенды, чьи имена уже никто не помнил, кроме этих стен.       Зеркал было три. Огромных, в полный рост, но все в трещинах. Одно — с огромной дырой в центре, как будто кто-то пробил его головой. Я старалась в них не смотреться. Потому что в этих зеркалах я видела не себя. Я видела то, чем стала.       Но самое главное — звук.       Сабвуферы здесь старые, ещё с девяностых. Они дрожат, хрипят, но когда врубают бит — от него вибрируют зубы и трясутся рёбра. Этот звук проникает в кровь. Он заставляет сердце биться в такт. Он единственное, ради чего сюда приходят.       И ещё — надежда.       Здесь пахнет надеждой. Странно, да? В подвале, где потолок капает ржавчиной, а зеркала треснутые и в чёрных пятнах плесени. Но это правда. Сюда приходят те, у кого нет денег на профессиональные студии. Те, кто не может позволить себе тренера. Те, кто танцует не для славы — потому что иначе задохнётся. Те, кто готов падать на бетонный пол, разбивать колени в кровь, лишь бы услышать этот звук — одобрительный рёв толпы.       Сегодня здесь собралась огромная толпа. Обычно «Дыра» вмещала человек пятьдесят — местных танцоров, их подруг, пару случайных зевак, забредших на запах халявы. Но сегодня людей было под сотню. Они стояли на лестнице, сидели на трубах, толпились у входа, свешивались с перил. Воздух был спёртым, горячим, как в парилке. Я чувствовала, как капли пота стекают по позвоночнику ещё до того, как начала танцевать.       Потому что сегодня здесь должна была появиться она.       Я.       В этом мире меня знали под ником «Тень». Я не выбирала его. Мне дали его те, кто видел, как я двигаюсь. Говорят, я появляюсь из ниоткуда. Говорят, я двигаюсь бесшумно, как привидение. Говорят, меня почти не видно в зеркалах — только силуэт, только намёк на тело.       Может быть, так и есть. Потому что в последнее время я сама себя почти не вижу.

***

      Полгода назад я впервые переступила порог «Дыры». Тогда это было унижением. Я стояла на входе, сжимая в кармане последние три тысячи, и думала: «Как я сюда докатилась?»       Раньше я танцевала на других сценах. Настоящих. С прожекторами, с хорошим полом, с зеркалами, в которых можно было увидеть каждую мышцу, каждую ошибку, каждую победу.       Казань. Я помню сцену ДК «Химик» — деревянный пол, скрипящий под ногами, жёлтый свет софитов, от которого слезились глаза. Я заняла там первое место. Мне было пятнадцать. Мама сидела в третьем ряду и плакала.       Екатеринбург. Уральский культурный центр — высокие потолки, профессиональная подсветка, зрительный зал на триста мест. Я танцевала соло под джаз и сорвала овации. Жюри поставило мне высший балл.       Новосибирск. Сибирь. Сцена была ледяной — отопление не работало, и я танцевала в растяжке, стуча зубами. Но выиграла. Всегда выигрывала.       Белорусь. Международный чемпионат. Я стояла на пьедестале под звуки гимна — не моего, чужого — и улыбалась в камеры. Серебро. Я тогда подумала: «Это только начало».       Но я не знала, что это был конец.       Что случилось потом, я не хотела вспоминать.       Даже сейчас, за секунду до выхода, я запрещала себе думать об этом. Потому что если бы я позволила этим мыслям прийти, они бы раздавили меня. Они были тяжёлыми, как бетонные плиты, которые упали на грудь и не давали дышать.       Мамины счета. Квартплата. Долги, которые копились годами, пока я ездила по чемпионатам и тратила деньги на поездки, на тренеров, на костюмы. Я думала, что инвестирую в будущее. А оказалось, что я просто закапываю себя в могилу.       Мама не знала. Я не говорила ей. Она думала, что я всё ещё та девочка, у которой всё впереди. Я не могла сказать ей правду. Потому что если бы она узнала, она бы умерла.       Не от болезни. От стыда.       — Выходи, Тень, — голос Лёхи вырвал меня из мыслей.       Здоровенный мужик с битой и лицом, которое никто не запоминал. Он работал в «Дыре» вышибалой, судьёй и агентом одновременно. Если ты хотел выступать, ты договаривался с Лёхой. Если ты хотел получить деньги после победы, ты получал их от Лёхи. Если ты был должен — Лёха напоминал.       Я была должна.       Не ему. Жизни.       Выйдя из раздевалки, на меня уставились десятки глаз. В тусклом свете красных лампочек они казались угольками — горящими, злыми, ненасытными. Я чувствовала их взгляды на своей коже, как физическое прикосновение.       Я была одета в чёрную футболку — старую, выцветшую, с дыркой на левом плече. Футболка сидела мешком, скрывая фигуру. Никто не должен был видеть моё тело до того, как я начну двигаться. Спортивные штаны — серые, с вытянутыми коленями. Кеды — белые когда-то, а теперь грязно-серые, со стёртой подошвой.       Волосы я распустила. Обычно я собирала их в пучок, чтобы не мешали, но сегодня оставила так. Они падали на лицо тёмной завесой, пряча глаза. В «Дыре» говорили, что я так делаю, чтобы казаться загадочной. На самом деле я просто не хотела, чтобы они видели мою усталость.       В зеркалах — тех, что остались целыми, — я мельком увидела своё отражение. Бледная кожа, синие круги под глазами, искусанные губы. Мне было семнадцать, но я выглядела на двадцать пять. Война старит. А это была война. Каждый баттл — сражение. Каждая победа — выживание.       На сцене напротив меня стоял Змей.       Кличка говорила сама за себя. Он был гибким, быстрым, опасным. Три года — непобеждённый. Высокий, под сто восемьдесят, жилистый, как канат. Руки в татуировках — драконы, черепа, иероглифы. Я никогда не разглядывала их раньше. Сегодня заметила.       Он улыбался. Криво, самоуверенно, как человек, который ещё никогда не проигрывал.       — Тень, — сказал он, наклоняя голову. — Слышал о тебе. Белорусь, второе место. Неплохо для девчонки.       Я промолчала. Слова — пустая трата энергии. На баттлах говорят телом.       — Где эта ваша Тень? — крикнул кто-то из толпы. — Заблудилась по дороге из Белорусии?       Смех. Но смеялись они не слишком уверенно. Потому что слухи расползаются быстро. И слухи говорили, что Тень не проигрывает.       Шесть баттлов. Шесть побед. Танцоры, которых я побеждала, после меня уходили из «Дыры» навсегда. Не потому, что я калечила их. Потому что я показывала им, что они не настоящие. А фальшь они не прощали.       — Музыку, — бросил диджей.       Бит ударил из колонок, как молот по наковальне. Тяжёлый, жирный, басовитый. Я почувствовала его в груди, в животе, в кончиках пальцев. Dancehall — это не танец для слабых. Это танец для тех, кто готов рвать себя на части ради ритма.       Змей начал первым.       Он двигался агрессивно, резко — как нож, рубящий капусту. Сальто, вращение на руках, удар ногой в воздухе — зрелищно, мощно, красиво. Толпа орала. Я смотрела.       Он был хорош. Но хорошего недостаточно. Его слабое место открылось на второй минуте: он терял связь с битом. Он танцевал поверх музыки, а не внутри её. Это как заниматься сексом с человеком, который думает о чём-то другом — движения правильные, а чувства нет.       — Время! — крикнул Лёха.       Змей закончил, тяжело дыша. Улыбка с его лица сползла. Он ждал моего выхода.       Я шагнула в центр. Закрыла глаза. В этом не было позы. Мне действительно нужно было их закрыть. Потому что если бы я видела их — сотню голодных лиц, красные лампы, треснутые зеркала — я бы сломалась.       Я представила другое место.       Комнату. Небольшую, с жёлтыми обоями и старым ковром на полу. На кровати сидит женщина. У неё тёмные волосы, как у меня, и усталые глаза. Она смотрит телевизор и улыбается, когда я вхожу.       — Танцуй, — говорит она. – Для меня.       И я танцую для неё.       Открываю глаза и начинаю двигаться. Сначала медленно. Как будто просыпаюсь после долгого сна. Бедро вправо — выдох. Плечо вверх — вдох. Рука тянется к потолку, но не касается его, потому что потолок слишком низкий. В «Дыре» всё слишком низкое. И слишком тесное. И слишком грязное.       Но я не здесь. Я там. В той комнате с жёлтыми обоями.       Музыка течёт через меня. Я не думаю о движениях — они сами приходят. Моё тело помнит то, что мой разум пытается забыть. Оно помнит, как я танцевала в Казани, когда выиграла свой первый кубок. Как прыгала от счастья на сцене в Екатеринбурге. Как плакала в гримёрке после проигрыша в Новосибирске — тогда я заняла третье место, и это было поражение.       Но всё это было до. До того, как…       Я не додумываю. Двигаю бёдрами, как выдохом, и мысль уходит. Теперь я двигаюсь быстрее. Мои волосы летят в разные стороны, закрывая лицо. Пот капает с подбородка на бетонный пол. Я чувствую, как футболка прилипает к спине, как штаны натирают в коленях, как старые кеды скользят на мокром полу — но я не падаю. Я никогда не падаю. Упасть — значит проиграть. А проиграть я не могу.       Потому что там, в той комнате с жёлтыми обоями, она ждёт. И она не должна узнать, что её дочь танцует в подвале для пьяной толпы.       Когда я останавливаюсь, в зале тихо. Так тихо, что слышно, как капает вода с трубы. Потом кто-то выдыхает. Потом хлопает один человек. Потом другой. Потом все.       Толпа взрывается.       Я не слушаю. Смотрю на Змея. Он стоит с открытым ртом. Его руки опущены. Улыбки нет. Он не танцует второй раунд. Просто качает головой.       — Твоя победа, — бросает он на ходу. Останавливается рядом, наклоняется к моему уху. — Как ты это делаешь?       — Дышать не забываю, — отвечаю я.       Он уходит. А я остаюсь на сцене, слушая, как толпа скандирует моё прозвище.       Тень. Тень. Тень.

***

      В раздевалке я пересчитываю деньги. Сорок тысяч. Тонкая пачка хрустящих купюр. Я сжимаю её в руке и чувствую, как бумага врезается в кожу. Сорок тысяч. Хорошая ночь.       Но этого мало. Всегда мало.       Я слышу тяжёлые шаги за дверью. Лёха. Я узнаю его походку — грузную, развалистую, как у медведя.       — Тень, — его голос из-за двери, приглушённый, но настойчивый. — Тут одна хочет с тобой поговорить.       — Я занята, — говорю, не оборачиваясь. Смотрю на своё отражение в мутном зеркале. Я выгляжу как после боя — влажная, растрёпанная, с красными глазами.       — Она заплатила, — говорит Лёха. — Дорого.       Я замираю.       В «Дыре» «дорого» значит очень дорого. Больше, чем я зарабатываю за месяц. Больше, чем я видела когда-либо.       — Кто она? — спрашиваю, хотя понимаю, что ответ не важен.       — Сама увидишь.       Я могла бы отказаться. Должна была отказаться. Но слово «дорого» звучит как… как надежда. Глупая, опасная надежда. Я засовываю деньги в карман штанов, поправляю выцветшую футболку и выхожу из раздевалки.

Вот такая первая глава вышла) Надеюсь у меня получилось вас заинтриговать, ведь дальше будет еще интереснее!