Глава 2. «Коллекционер»
26 апреля 2026 г., 01:17
Фарфор.
Её зовут Римма. Римма Вейгель. Я узнала это имя три недели назад, когда Лёха прислал мне досье. Фотография, несколько строк: семнадцать лет, мать больна, танцует в «Дыре». Чемпионаты — Казань, Екатеринбург, Новосибирск, Талантливая, но неудачливая. Как я когда-то. Я сижу в машине у входа в «Дыру» и смотрю на её фото в телефоне, параллельно затягивают дымом от ментоловой сигареты. Тёмные волосы распущены, голубые глаза смотрят в камеру без улыбки. Она не знает, что её сфотографировали. Лёха сделал снимок скрытно, когда она выходила из подвала после победы. На вид — девчонка. Но я знаю, что под этой оболочкой. Я видела её танец. Видео с баттла, которое Лёха скинул мне на почту, я пересматривала семь раз. Она двигается так, будто у неё внутри горит костёр. Будто каждый мускул кричит. В ней есть то, что когда-то потеряла я.***
За свои девятнадцать я успела побывать в Париже, на чемпионате мира — третье место. Дойти до полуфинала шоу «Танцы» на ТНТ. Меня исключили за характер. Сказали: «Ты слишком дерзкая. Слишком независимая. Слишком неудобная. С такими как ты не работают». Я тогда послала их. Красиво, с улыбкой, на три веселых буквы, которые продюсеры запомнили уж точно надолго. Потом были контракты. Французские продюсеры говорили: «У тебя большое будущее. Оставайся. Мы сделаем из тебя звезду». Предлагали хорошие деньги, свою квартиру в Марселе, полную свободу. Я отказалась. Вернулась в Россию. На то были свои причины. Я вернулась. И на деньги, которые я заработала на чемпионатах и шоу, связи, знакомства, открыла клуб «Фарфор». Не для всех. Для избранных. Для тех, кто готов платить за искусство большие деньги. «Фарфор» — это моя территория. Белый зал, зеркальные стены, идеальный свет. Никакой грязи, никакой плесени, никакой вони пота. Только чистота и контроль. В «Фарфор» приходят не за искусством. Сюда приходят за властью. Мои клиенты — бизнесмены, политики, люди, чьи имена не печатают в газетах. Те, кто устал от дешёвых стриптиз-клубов и пошлых утех. Они хотят смотреть на настоящий танец. На боль, превращённую в движение. На отчаяние, ставшее искусством. Они платят бешеные деньги за право сидеть в кресле у сцены и наблюдать, как танцоры разрывают себя на части ради их аплодисментов. Я не осуждаю их. Я даю им то, что они хотят. Я даю им зрелище. Но «Фарфор» — это не только про них. Я создала этот клуб для себя. Мне не нужны деньги. У меня их достаточно. Мне не нужна власть — она у меня уже есть. Мне не нужно признание — я надышалась им в Париже и на шоу. Мне нужно смотреть. Я коллекционирую танцоров. Не всех — только тех, в ком есть огонь. Тех, кто танцует не ногами — внутренностями. Тех, кто готов упасть на пол и разбиться, лишь бы не сдаться. Я нахожу их в подвалах типа «Дыры». Вытаскиваю оттуда. Даю им свет, чистый пол, хорошую музыку. И смотрю. Смотрю, как они горят. Как их тела говорят на языке, который я забыла. Как они побеждают свой страх, свою боль, свою нищету. Они не знают, что я смотрю на них не как на артистов. Я смотрю на них как на зеркала. Я не знаю, зачем я собираю этих людей. Может, пытаюсь собрать себя заново по кусочкам - чужими телами, чужими талантами, чужой болью. Может, просто жду, когда кто-то из них окажется настолько ярким, что я снова захочу танцевать сама. Пока такого не случилось. Но сегодня, когда я смотрела видео с её баттлом, что-то шевельнулось в груди. Что-то давно забытое, похороненное под слоями фарфора, контроля и одиночества. Может, это она. Может, нет. Но я должна проверить.***
Докурив сигарету, я захожу в «Дыру» через чёрный вход. Лёха встречает меня у двери. Пахнет сыростью, дешёвым алкоголем и потом. Я ненавижу этот запах. Он напоминает мне о том, от чего я отказалась. — Сделал, как просила, — говорит он. — Сколько она выиграла сегодня? — Сорок. Я киваю. Мало. Сорок тысяч — это две недели жизни для её мамы. Может, меньше. — Ты ей ничего не говорил обо мне? — Сказал только, что кое кто хочет поговорить. И что этот «кое кто» заплатил. — Хорошо. Я поправляю куртку, провожу рукой по кудрявый макушке. В кармане — конверт с двумястами тысячами. Эта сумма заставит её слушать. Но не заставит согласиться. Для согласия нужно нечто другое. Воздух здесь плотный, тяжёлый. Лёха ведёт меня в комнату, где должна состоятся наша первая встреча с Вейгель. Это даже не комната — клетка. Стены в чёрных разводах плесени, пол бетонный, холодный. Пахнет хлоркой и старыми тряпками, которые кто-то забыл в углу. Лампочка на проводе мигает — раз в две секунды, как умирающий маяк. Я сижу на единственном стуле. Спина прямая, ноги скрещены, руки в карманах куртки. В кармане — конверт с двумястами тысячами. Он тяжёлый, но я не чувствую веса. Я давно перестала чувствовать вес денег. Через пять минут я слышу её шаги за дверью. Тяжёлые. Усталые. Не как у танцовщицы — танцовщицы ходят бесшумно, на полупальцах, готовые сорваться в движение в любой момент. Она идёт, как солдат после боя — ноги волочатся, дыхание сбито. Дверь открывается. Она входит, и первое, что я замечаю, — это усталость. Она въелась в её лицо, как грязь въедается в поры. Тёмные круги под глазами, потрескавшиеся губы, бледная кожа. Ей семнадцать. А выглядит на двадцать пять. Но глаза... Глаза у неё живые. Голубые, яркие, как будто внутри всё ещё горит тот огонь, который я видела на видео. Она прислоняется к косяку, скрещивает руки на груди. Она ниже меня — сантиметров на десять. Смотрит исподлобья, настороженно, с искрой злости в глубине. — Ты та, кого называют Тенью? — Спрашиваю я. — А ты кто? — Бесцеремонно игнорирую мой вопрос, интересуется она. Голос у неё низкий, хрипловатый. Курит? Или просто горло сорвала — на баттлах часто кричат. Я улыбаюсь. Коротко. Уголок губ с пирсингом приподнимается и сразу опускается. — Та, кто может решить твои проблемы. Она напрягается. Не моргает. Только чуть сжимает челюсти — я вижу, как перекатываются желваки. Хорошо. Значит, слух работает. Или страх работает. И то и другое. — Откуда ты знаешь? — её голос становится жёстче. — Я знаю про всех, кто танцует в «Дыре». — Я киваю в сторону, где за стеной стоит Лёха. — У меня здесь свои люди. А про тебя я знаю особенно много. Я перечисляю, загибая пальцы: — Белорусь — второе место. Казань — первое. Екатеринбург — первое. Новосибирск — третье. Ты брала призы везде, куда ездила. Но до большого прорыва не дошла. Не хватило денег. Или связей. Или удачи. Каждое слово падает в тишину чулана, как камень в воду. Она молчит. Потому что всё правда. — И сейчас ты танцуешь здесь, — я обвожу взглядом чулан, показывая, что «здесь» — это не только эта комната, а вся «Дыра» целиком. — Не потому, что хочешь. Потому что нужны деньги. Много. Срочно. Она бледнеет. Я замечаю это по тому, как меркнет её кожа при очередной вспышке мигающей лампы. В её глазах — страх. Не панический, не животный. Тот, который живёт в людях, которым нечего терять, кроме одного. И это одно — мать. Я не говорю про маму. Не надо. Она и так знает, что я знаю. Молчание здесь страшнее слов. Она первая нарушает тишину. — Кто ты, чёрт возьми? — уже более агрессивно спрашивает Вейгель. В её голосе нет страха. Только усталость и злость. Злость мне нравится. Она означает, что внутри ещё есть огонь. — Достаточно того, что я могу предложить работу, — отвечаю я. — Личная танцовщица. Стабильная зарплата. Аванс — прямо сейчас. Я достаю конверт из кармана. Кладу на колено, похлопываю пальцами. Она смотрит на него. Я вижу, как расширяются её зрачки, как чуть приоткрываются губы. Она не хочет, чтобы я это видела, но не может сдержаться. Конверт — это её мамина жизнь. Я знаю. И она знает. Она молчит долго. Так долго, что я успеваю насчитаться пять ударов мигающей лампы. — Какие условия? — Приедешь завтра по адресу. Посмотришь на место. Если ты мне подойдёшь — подпишешь договор. Если нет — конверт останется у тебя. Без возврата. Аванс. Она не верит. Я вижу. — И всё? — переспрашивает, в голосе — подозрение. — И всё. Я не враг себе. Мне нужен профессионал. Если ты не профессионал — я заплачу за потраченное время и мы разойдёмся. Если профессионал — начнём работать. Она смотрит на конверт. Потом на меня. Потом снова на конверт. — Что там? — Достаточно, чтобы забыть о проблемах на пару месяцев. Она медленно выдыхает. Я слышу этот выдох — как сдувается надувной круг, который держал её на плаву. Она понимает, что не может отказаться. И ненавидит себя за это. Я знаю это чувство. Я жила с ним два года. Она протягивает руку за визиткой и конвертом. Я беру деньги и визитку с колена — белую, с тиснением, только адрес и одно слово: «Фарфор». Протягиваю ей. Наши пальцы почти касаются. Я вижу её руку — худая, с длинными пальцами, обкусанными ногтями. На запястье — старая царапина, похожая на след от чего-то острого. Я отдёргиваю руку за секунду до контакта. Она замечает. В глазах мелькает что-то — недоумение, любопытство? Она не спрашивает. Умная девочка. Я прячу руки обратно в карманы. Моя кожа горит в том месте, где она почти дотронулась. Даже не дотронулась — почти. Я не выношу прикосновений. Это не брезгливость. Не гордость. Не высокомерие. Это просто факт: когда кто-то дотрагивается до меня, меня тошнит. Кожа горит, дыхание перехватывает, в голове темнеет. Я не знаю, почему так. Или знаю, но не хочу вспоминать. — До завтра, Тень — говорю я. Она кивает, забирает визитку с конвертом, разворачивается и выходит. Дверь закрывается. И я остаюсь одна. Прикрываю глаза на секунду. Чувствую запах. Она оставила его в комнате — пот, усталость, дешёвый шампунь. И ещё что-то. Что-то живое, горячее, чего давно не было в моём стерильном мире. Я вдыхаю этот запах, и в груди шевелится то, что я похоронила. Пламя. Оно ещё там. Где-то глубоко. Под слоями фарфора, контроля и одиночества. Я открываю глаза. Встаю. Поправляю куртку. Выхожу в коридор. Лёха смотрит на меня, но не задаёт вопросов. — Она придёт, — говорю я. — А если нет? — Придёт. Куда ей деваться. Выхожу на улицу. Ночь. Дождь. Холодные капли падают на лицо, на руки, на куртку. Я поднимаю воротник и иду к машине. Сажусь на заднее сиденье. Водитель молча заводит двигатель. Я смотрю на свою руку — ту самую, которая отдёрнулась за секунду до касания. Кожа всё ещё горит. Будто я провела пальцами по раскалённой плите. — Трогай, — говорю водителю. Он кивает и машина выезжает со стоянки. Я смотрю в окно на мокрые улицы, на редких прохожих, жмущихся к стенам, на жёлтые пятна фонарей, расплывающиеся в каплях дождя. У меня есть двести тысяч на лечение для её мамы. Есть клуб «Фарфор». Есть власть. Есть контроль. Нет только одного. Я давно забыла, каково это — танцевать не для денег. Просто так. Для себя. Может быть, она напомнит мне. Или я убью в ней то, что осталось. Как убила в себе.
Надеюсь вам интересно, потому что я стараюсь не раскрывать сразу все карты в первых главах. Хочу чтобы вы узнавали героев постепенно параллельно с ходом истории. Жду ваших отзывов!!
