По ту сторону зеркала.

Пламя.

      После «Фарфора» я не пошла домой. Мама всё равно спала до вечера — новые лекарства вырубали её на несколько часов. Я бы сидела в пустой квартире, смотрела на её закрытую дверь и слушала, как она дышит. И сходила бы с ума.              Поэтому я решила пойти в кафе. «Уют» — так оно называлось. Название было ложью с самого начала. Заведение располагалось на первом этаже старой хрущёвки, с облупившейся вывеской и дверью, которая вечно заедала. Внутри пахло жареным луком, дешёвым кофе и ещё чем-то сладковато-приторным — то ли старыми духами, то ли освежителем воздуха, которым пытались перебить все остальные запахи. Пластиковые столики в цветочек, продавленные диваны с прорехой на кожзаме, на окнах — занавески, которые помнили ещё девяностые. По вечерам здесь собирались старушки с авоськами, уставшие мамы с колясками и такие же, как я — те, кому некуда идти.              Я забилась в угол у окна, заказала чай и уставилась на улицу. Чай принесли в треснутой кружке с отбитой ручкой. Я всё равно пила. Горький, слишком горячий, обжигающий нёбо. Боль помогала не думать.              Настя нашла меня через полчаса. Она вошла в кафе как сквозняк — быстро, бесшумно, но сразу привлекая внимание. Ей было двадцать семь, но иногда казалось, что она старше — не возрастом, а той спокойной, чуть усталой мудростью, которая появляется у людей, прошедших через огонь и воду.              Светло русые волосы падали на плечи мягкими волнами, обрамляя лицо с ровными, почти кукольными чертами. Глаза — светло-серые, с длинными ресницами — смотрели на меня с той одновременно тёплой и требовательной заботой, на которую способны только лучшие подруги. На ней был белый свитер с высокой горловиной, простые джинсы и серые кроссовки. Никаких ярких деталей, никакой вычурности. Рядом с ней я чувствовала себя нашкодившим подростком — даже когда не нашкодила.              — Ты идиотка, — сказала она, плюхаясь на стул напротив. — Не брать трубку два часа — это жесть даже для тебя.       Она выложила на стол свой телефон — розовый чехол с блёстками, который совершенно не вязался с её серьёзным лицом. Я вытащила свой из кармана. Семь пропущенных. Все от Насти.       — Ты звонила семь раз? — спросила я, поднимая бровь.       — А ты не брала трубку семь раз, — парировала подруга. — Я волновалась. — Зря, — ответила я, пряча телефон обратно. — Со мной всё в порядке.       Она жестом подозвала официантку, даже не взглянув на меня. — Мне такой же, как ей, и порцию вареников с вишней. И сметаны побольше.       — Я не знала, что ты будешь искать, — виновато сказала я.       — Я всегда ищу, когда ты пропадаешь, — Настя откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. Её светлые волосы скользнули по плечам. — Что на этот раз? Опять баттл? Или тайный поклонник?       Я промолчала.              Настя умела читать меня, как раскрытую книгу. Мы дружили с детства — с тех пор, как она появилась в нашем дворе. Ей тогда было шестнадцать, она приехала из другого города и сняла комнату в квартире этажом выше. Я была маленькой, тощей, с вечно разбитыми коленками и взглядом испуганного зверька. Настя стала для меня всем. Старшей сестрой, защитницей, совестью. Она была той, кто оттирала йодом мои ссадины. Той, кто учила меня делать уроки. Той, кто в первый раз сводила меня на танцы.              И той, кто всегда знала правду. Или почти всегда.              «Друзья — это семья, которую мы выбираем сами», — любила повторять Настя. Я никогда не говорила ей, что для меня она — не «как семья». Она и есть семья.              — Римма, — голос Насти стал серьёзным, почти строгим. — Что происходит?              — Ничего, — буркнула я, отводя взгляд в сторону.              — Врёшь, — качнула головой подруга. — Я вижу.              Официантка принесла заказ. Пар валил от тарелки с варениками, пахло вишней и корицей, но Настя даже не притронулась к еде. Отодвинула тарелку в сторону, сложила руки на столе и уставилась на меня в упор. Её серые глаза — светлые, почти прозрачные — смотрели так, будто она пыталась заглянуть мне под кожу.              — Римма, — повторила она, выдерживая паузу.              — Насть, отстань, — отмахнулась я, скрещивая руки на груди.              — Не отстану. — Подруга подалась вперёд, понизив голос до шёпота. — У тебя под глазами синяки, ты похудела, ты не берёшь трубку и шатаешься неизвестно где. Твоя мама в больнице...              — Мама дома, — перебила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.              — Дома, но не встаёт с кровати. Я заходила вчера, она еле говорила. — Настя сделала паузу, будто собиралась с духом. — Римма, откуда у тебя деньги на новые лекарства?              Желудок скрутило узлом. Я опустила взгляд на чашку с чаем — тёмную, почти чёрную, как та пустота, которая разверзлась где-то в груди.              — Нашла подработку, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.              — Какую? — не отступала подруга.              — В фитнес-клубе. Тренирую девочек.              — Опять ты врёшь, — тихо, но твёрдо сказала Настя, покачав головой. — Ты всегда врёшь, когда дело плохо.              Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Дверь кафе распахнулась с таким грохотом, что старушка у окна вздрогнула и пролила чай на скатерть. Внутрь ввалились трое. Я узнала их сразу — местная шпана, которая ошивалась в районе «Дыры». Впереди шёл Колян.              Он был похож на кабана. Коренастый, с широкими плечами, бычьей шеей и лицом, которое никогда не украшала интеллектуальная мысль. Коротко стриженные тёмные волосы, маленькие заплывшие глазки, мясистый нос — когда-то сломанный и плохо сросшийся. На нём была спортивная кофта с надписью «Adidas» подозрительно кривыми буквами — наверняка подделка с рынка.              Этот тип двигался как танк — тяжело, переваливаясь с ноги на ногу, будто его тело было слишком большим для этого кафе. За ним маячили два тощих дружка — один с татуировкой паука на шее, другой с вечно приоткрытым ртом, создававшим впечатление, что он постоянно удивлён.              Колян был бывшим танцором. Я вынесла его в баттле месяц назад. Он тогда проиграл всухую — даже не пытался скрыть злость. Я видела, как он сжал кулаки, когда объявили победителя. Видела, как его дружки отводили его в сторону, шептали что-то успокаивающее.              А теперь этот амбал стоял в дверях, перекрывая выход своей грузной фигурой, и смотрел на меня. Маленькие масляные глазки бегали по лицу, по фигуре — и в них не было ничего, кроме злобы.       Наша ненависть друг к другу была старой, как первые баттлы в «Дыре». Когда-то он был звездой — его боялись, им восхищались, ему поддавались. А потом появилась я. Маленькая, худая, в старых кедах. И начала выигрывать. Раз за разом. Баттл за баттлом. Он не мог простить мне это. Не мог забыть, как толпа скандировала моё имя, а не его. Как его дружки отводили глаза, когда он проигрывал. Как его собственная репутация рассыпалась в прах под моими кедами.       С тех пор каждая наша встреча заканчивалась одинаково — грязью, угрозами и желанием сделать друг другу больно.              — О, глядите, — протянул он, скалясь в кривой ухмылке. Голос — сиплый, как у заядлого курильщика, хотя курил он, скорее всего, не только табак. — Тень собственной персоной.              Его улыбка была мерзкой. Как трещина на асфальте, в которую натекло масло. Как окурок, который забили в землю и забыли.              — Колян, не надо, — сказала я, вставая.              Настя тоже поднялась. Её лицо напряглось, но страха не было. Настя не боялась. Никогда. Даже когда нужно было бояться.              — Чего тебе? — спросила она холодно, скрестив руки на груди.              — А я не с тобой разговариваю, красавица, — Колян даже не посмотрел на неё. Его масляные глазки были прикованы ко мне, как у удава к кролику. — Слышал, Тень у нас теперь при деньгах?              — Не твоё дело, — буркнула я, сжимая кулаки.              — А то, что ты прекратила в «Дыре» плясать — это тоже не моё дело? — он шагнул ближе. Я почувствовала запах перегара и дешёвого табака — приторно-сладкую вонь, от которой хотелось зажать нос и отшатнуться. — Может, поделишься? Я тоже хочу быть при деньгах.              — Вали, — отрезала я. Голос дрожал — от злости, от страха, от того, что он вообще осмелился ко мне подойти.              — Ой, страшно. — Колян обернулся к своим дружкам. Те заржали — противно, лающе, как стая голодных псов. Паук на шее у одного дёргался при каждом смешке. — Тень нас пугает. А что ты сделаешь? Потанцуешь для нас?              Настя шагнула вперёд, заслоняя меня плечом. Её светлые волосы скользнули по спине, когда она повернулась к нему боком — готовая к удару, хотя руки держала в карманах.              — Колян, последний раз говорю: валите отсюда. Пока я полицию не вызвала.              — О, полицию, — Колян скривился, даже не взглянув на неё. — А ты, Тень, чего такая дерзкая? Думаешь, если нашла богатого спонсора, так теперь королева?              Внутри меня что-то оборвалось. Не гнев. Не ярость. Что-то холодное и тяжёлое, как лёд, который вдруг треснул и ушёл вниз, в самое дно, туда, где не было ни света, ни воздуха. В горле пересохло. Пальцы сами собой сжались в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони.       В нашем районе сплетни расползались быстрее, чем тараканы по коммунальной кухне. Кто-то заметил, что я перестала выступать в «Дыре». Кто-то увидел, как я ухожу в сторону центра каждый день в одно и то же время. Кто-то обратил внимание на новые лекарства, которые я приношу маме. Кто-то сложил два и два, добавил щепотку зависти и выдал на-гора: у Тень появился спонсор.       Неважно, что это неправда. Неважно, что никто не знает ни имени, ни лица, ни даже того, мужчина это или женщина. Им нужна история. Грязная, скандальная, та, которую можно пересказывать друг другу в курилке, смакуя каждое слово.              — Знаю я про тебя, Тень, — продолжил Колян, не замечая моего состояния. — Танцуешь в «Дыре», мужиков раздеваешь. — Он сделал шаг ближе, и я почувствовала его дыхание на своей щеке — горячее, влажное, отвратительное. — А мамка твоя, говорят, совсем плоха. Скоро в ящик сыграет, останешься одна. Ты хоть деньги откладывай на похороны, — он засмеялся. Грубый, лающий смех, похожий на кашель курильщика со стажем. Дружки заржали следом, как эхо в горах.              Кровь прилила к лицу. В ушах зашумело — как будто кто-то включил радио на полную мощность и забыл выключить. Я смотрела на него и не видела ничего, кроме его лица — красного, потного, с маленькими глазками, которые смотрели на меня как на кусок мяса.              — Не трогай маму, — сказала я. Тихо. Но в тишине кафе это прозвучало как нож, который вытаскивают из ножен. Как выстрел перед тишиной. Как трещина, которая разбивает стекло.              Колян не услышал. Или не понял. Он шагнул ближе, и Настя попыталась его остановить — положила руку ему на грудь, но он отодвинул её в сторону. Грубо. Небрежно. Как мебель, которая стояла не на месте.              — Говорят, ты ради неё на всё готова, — прошипел он, наклоняясь к моему лицу. — Даже ноги раздвинуть перед теми, кто платит.              Настя резко обернулась ко мне. Её глаза расширились.              — Римма, не надо, — быстро сказала она. — Не слушай его, он...              Но я уже не слышала.              Внутри всё кипело — гнев, ярость, страх, отчаяние. Всё, что копилось годами, вдруг вырвалось наружу, как лава из жерла вулкана, как кипяток из прорванной трубы.       Я не помнила, как сделала первый шаг.              Тело двигалось само — как учили когда-то. Как я делала сотни раз во дворах, на улице, в тренировочном зале под присмотром тренера. Годы обид, драк, защит — всё это встало с моих плеч, как сброшенная броня, и повело вперёд.              Настя, увидев моё лицо, отошла в сторону. Ни слова. Ни жеста. Она знала. Знала с детства.              Колян не ждал удара. В этом кафе никто не ждал. Официантка замерла с подносом в руках, как статуя. Старушка у окна прижала ладонь к сердцу. Мужчина за соседним столиком отодвинулся, вжавшись в спинку стула. Дружки Коляна попятились, натыкаясь на чужие стулья.        Никто не думал, что семнадцатилетняя худая девчонка в мешковатой футболке умеет бить. Я умела драться задолго до «Фарфора». Это началось в школе. Меня дразнили. Не за что-то особенное — просто потому, что я была тихой, худой, всегда ходила в старой одежде. Потому что у меня не было отца. Потому что моя мама иногда не могла купить мне нормальный обед. Потому что я танцевала — а танцы в нашем районе считались занятием, недостойным уважения. Первое время я терпела. Сжимала кулаки, кусала губы, убегала в слезах. А потом я ударила. Мне было двенадцать. Мальчишка из параллельного класса сказал, что моя мама — шлюха, потому что она одна растит ребёнка. Я не знала, что это слово значит. Но я знала, что оно грязное. Я разбила ему нос. Меня вызвали к директору, хотели исключить. Мама плакала. Но я не жалела. С тех пор я не переставала.       Мой кулак врезался Коляну в челюсть — с хрустом, с противным, мокрым звуком, от которого у нормального человека сворачивается желудок. Я почувствовала, как кость просела под костяшками, как кожа на моих пальцах лопнула, и сразу же выступила кровь — тёплая, липкая. Голова его мотнулась в сторону, как у тряпичной куклы. Из разбитой губы брызнула кровь — яркая, алая, почти чёрная в тусклом свете кафе, залила подбородок, капала на его дешёвую спортивную кофту.              Колян охнул, схватился за лицо, отшатнулся, налетев спиной на чей-то столик. Его глаза — мутные, красные — округлились от боли и неожиданности.              — Ах ты сука... — прорычал он, выплёвывая слюну с кровью. — Ты... я тебя...              Он ударил.              Не глядя, наугад, с разворота. Я успела уклониться — но не полностью. Его кулак скользнул по скуле, задел уголок губ, разодрал кожу.              Боль вспыхнула мгновенно — острая, живая, как удар током. Губа лопнула. В рот хлынула кровь — тёплая, солёная, с металлическим привкусом, от которого меня чуть не вывернуло наизнанку. Я почувствовала её на языке, на зубах, на нёбе. Отвращение смешалось с яростью, превратившись в один горячий, пульсирующий ком где-то в груди.              Я отшатнулась. В ушах зазвенело — высоко, противно, как комар, который залетел в комнату ночью и не даёт уснуть. Перед глазами поплыли разноцветные круги.              — Римма! — крикнула Настя откуда-то издалека. — Остановись!              Но слова подруги пролетели мимо ушей. Её голос тонул в звоне, в шуме собственной крови, в грохоте сердца, которое колотилось где-то в горле.              Колян не остановился. Он шагнул вперёд, занося руку для второго удара — тяжело, неуклюже, как пьяный носорог на танцполе. Его движения были предсказуемыми, медленными. Я видела их как в замедленной съёмке — каждый мускул, каждое напряжение, каждый сантиметр его кулака, летящего к моему лицу.              Я сделала шаг вперёд — не назад, как он ожидал. Ушла вниз, захватила его запястье, рванула на себя. Он потерял равновесие, и я вбила колено ему в пах — резко, сильно, с такой силой, что, наверное, услышала, как лопнуло что-то внутри него.              Колян взвыл — высоко, по-бабьи, почти истерично. Его лицо, и без того красное, стало пунцовым. Он согнулся, рухнул на колени, потом на пол, зажав промежность руками, скрючившись, как эмбрион. Из его носа всё ещё текла кровь, смешиваясь со слезами и слюной, оставляя на грязном кафеле тёмные, отвратительные пятна.              — Сука... — прохрипел он, не в силах поднять голову. — Ты... я... убью...              Я стояла над ним, тяжело дыша. Кровь с разбитой губы капала на пол — тёмные, почти чёрные капли на серой плитке, похожие на растоптанные ягоды. Руки тряслись — крупной, противной дрожью, которую я не могла контролировать. В ушах звенело. В голове пульсировало — то ли от удара, то ли от адреналина, который хлынул в кровь, заставляя каждую клетку тела гореть.              — Запомни, — сказала я, и мой голос был хриплым, чужим — как у человека, который только что выбрался из драки и ещё не понял, что она закончилась. — Ещё раз коснёшься меня или скажешь про маму хоть слово — я выбью тебе все зубы. По одному. И заставлю их проглотить.              Колян не ответил. Он лежал на боку, скрючившись, и тихо скулил — жалобно, по-щенячьи, как побитая собака. Его дружки — Паук и Удивлённый — подхватили его под руки и потащили к выходу, волоча ноги по кафелю, спотыкаясь, не глядя на меня. Дверь хлопнула.              Тишина. Она была гулкой. Такой тишиной накрывает после взрыва — когда уши заложило, а вокруг всё в пыли и осколках. Когда не слышно ни дыхания, ни шагов, ни даже собственного сердца.              Все в кафе смотрели на меня. Старушка у окна крестилась. Официантка выронила поднос — посуда разбилась, но я даже не вздрогнула. Мужчина за соседним столиком смотрел на меня с ужасом и восхищением одновременно.              Настя смотрела на меня не с шоком — с гордостью. И с лёгкой тревогой, которую я знала с детства.              — Римма, — тихо сказала она, подавая мне салфетку. — У тебя кровь.              Она не сказала «ты психопатка». Не сказала «зачем ты это сделала». Она просто протянула салфетку, потому что знала — я сделала то, что должна была.              — Знаю, — ответила я, прижимая салфетку к лицу. Бумага мгновенно пропиталась кровью — ярко-красное пятно расползалось, как цветок. Пальцы дрожали — от адреналина, от холода, от того, что я только что сделала с этим ублюдком.              — Он заслужил, — добавила подруга, качая головой. — Про маму не надо было.              — Я знаю, — выдохнула я, чувствуя, как саднит разбитая губа.              — Пошли, — Настя потянула меня за руку, заглянула в глаза. — Тут рядом аптека. Обработаем твою губу, а то будешь как боксёр после нокаута.              Я усмехнулась — и тут же поморщилась от боли, которая прострелила от губы до виска. — Ладно, пошли, — согласилась я, поднимаясь на ноги.       

***

             Мы вышли из кафе.              Холодный воздух ударил в лицо, смешиваясь с привкусом крови на губах. Город затянуло серой дымкой — то ли туман, то ли смог, то ли просто усталость, которая опустилась на плечи тяжёлым, невидимым покрывалом. Улица была почти пустой, только редкие прохожие спешили мимо, кутаясь в воротники, пряча лица от ветра.              Настя за руку завела меня в маленькую аптеку на углу — жёлтый свет, запах лекарств, тихая очередь из старушек с авоськами. Пока фармацевт — пожилая женщина в белом халате, с уставшими глазами — искала перекись и пластырь, подруга держала меня за плечо, не отпуская, как будто боялась, что я упаду.              — Не дёргайся, — сказала она, когда ватка с перекисью коснулась разбитой губы.              — И не думала, — прошипела я сквозь зубы, чувствуя, как жжение разливается по лицу.              Она обработала губу, купила бинт и мазь, сунула пакет мне в руки и вытащила на улицу.              Мы свернули в переулок, где горел один единственный фонарь. Жёлтый, больничный свет падал на мокрый асфальт, лужи блестели, как разбитое стекло. Настя шла рядом, не говоря ни слова, и её молчание было тяжелее любых вопросов — оно давило на плечи, на грудь, на горло, не давая дышать.              — Римма, — наконец нарушила она тишину. Голос был спокойным, но я чувствовала в нём сталь — ту самую, которая появлялась, когда Настя готовилась к серьёзному разговору. — Что он сказал про «богатого спонсора»?              Я не остановилась. Шла вперёд, глядя себе под ноги, на лужи, на отражение фонаря в мокром асфальте. Сердце колотилось где-то в горле.              — Ничего, — бросила я.              — Римма, — повторила она, и в её голосе прозвучало предупреждение.              — Он просто хотел меня задеть. Никакого спонсора нет, — отрезала я.              — Врёшь.              Настя обогнала меня, заставила остановиться. Встала напротив, глядя прямо в глаза. Её серые глаза в жёлтом свете фонаря казались почти белыми — холодными, как зимнее небо.              — Ты всегда так делаешь, — сказала она, не повышая голоса. — Сжимаешь губы, когда врёшь. Даже сейчас, с разбитой губой, ты их сжала.              Я инстинктивно расслабила рот. Поздно. Она уже всё поняла.              — Насть, отстань, — попросила я, отводя взгляд.              — Не отстану. — Настя скрестила руки на груди. — Эти деньги на лекарства — откуда они? Твоя «работа в фитнес-клубе»? Не смеши меня.              Она сделала паузу, и я увидела, как в её глазах что-то меняется — доверие сменяется сомнением, сомнение — страхом.              — Я видела, сколько ты принесла, — продолжала она. — Двести тысяч, да? Откуда у простой танцовщицы такие деньги?              Я молчала. Сжимала кулаки. Ногти впивались в ладони.              — Колян сказал «спонсор», — голос Насти стал тише, но от этого ещё страшнее. — Значит, кто-то платит тебе за что? За танцы? За...              Она замолчала, не договорив. Я знала, о чём она думает. Я видела это по её глазам — в них читалось то, что она боялась произнести вслух.              Она подумала, что я продаю себя. Что я раздвигаю ноги перед каким-то богатым мужиком, чтобы он платил за мамины лекарства. Меня затошнило. Не от холода — от этой мысли, от её взгляда, от того, что она могла подумать такое.              — Не то, что ты думаешь, — сказала я сквозь зубы, и голос дрожал — от ярости, от обиды, от того, что я вообще вынуждена это объяснять.              — А что? — Настя шагнула ближе. — Что тогда? Ты ходишь куда-то каждый день, возвращаешься никакая, у тебя глаза чужие. И какой-то хрен в кафе говорит про спонсора. Что мне думать?              — Можешь думать что хочешь! — вырвалось у меня. Я обошла её и пошла дальше, почти бегом, лишь бы не смотреть в её глаза. — Но я ни с кем не сплю. Я танцую!              — Римма! — крикнула она вдогонку.              — Танцую, Настя! — Я остановилась, резко обернулась. Губа болела, кровь снова пошла — я вытерла её рукавом. — Я танцую за деньги. В одном месте. Меня наняли как танцовщицу. Всё. Никакого секса. Никакого «спонсора» в том смысле, а котором ты подумала.              Я смотрела на неё, тяжело дыша. В груди кипело — обида, злость, страх, что она не поверит.              Настя долго молчала. Её лицо было напряжённым, глаза бегали по моему лицу, как будто она искала там следы лжи.              — Ты не врёшь? — спросила она наконец.              — Не вру, — ответила я, хотя внутри всё дрожало.              — Врёшь, — сказала она тихо, качая головой. — Но не в этом. Ты не врёшь, что танцуешь. Ты врёшь в другом.              — В чём? — спросила я, хотя уже знала ответ.              — Я не знаю. — Настя пожала плечами. — Но ты изменилась, Римма.              Я промолчала. Потому что не могла сказать ей про Адель. Про то, как я раздеваюсь перед ней и танцую под ритм её дыхания. Про то, как её взгляд сжигает мою кожу, даже когда она не прикасается.              — Ты не хочешь говорить, — сказала Настя. — Ладно.              Она вздохнула, провела рукой по своим светлым волосам — жест, который я знала с детства. Она делала так, когда уставала спорить.              — Но знай: я всё равно узнаю, — добавила она, и в её голосе снова появилась сталь. — И если кто-то делает тебе больно... я ему яйца откручу. Даже если это «богатый спонсор».              Она говорила серьёзно. Я знала — она способна. Настя не боялась никого и ничего, когда речь шла о тех, кого она любила.              Я усмехнулась — и поморщилась от боли в губе.              — Договорились, — сказала я. — А теперь проводи меня до дома.              Настя молча взяла меня под руку, и мы пошли дальше.