По ту сторону зеркала.

Пламя.

      На второй день я пришла на десять минут раньше. Не потому, что хотела. Просто не могла больше лежать на кровати и смотреть в потолок. Мама спала — я слышала её дыхание через стенку. Прерывистое, тяжёлое, как у человека, который борется за каждый новый вдох. Новые лекарства пока не помогали. Или помогали, но слишком медленно.              Всю ночь я ворочалась. Перед глазами стояла она — кудрявая макушка, разноцветные глаза, пирсинг на губе, холодная усмешка, от которой внутри всё переворачивалось. Я ненавидела себя за то, что не могла выкинуть её из головы. Я ненавидела себя за то, что сегодня снова иду туда.       У входа меня уже ждал тот же охранник с черепом на шее. — высокий, лысый, с лицом, которое ничего не выражало. Сегодня он даже не проверил визитку — просто кивнул и открыл дверь.              Зал встретил меня тем же холодом, тем же блеском мрамора, теми же зеркалами. Я смотрела на своё отражение и видела чужую — девушку в мешковатой футболке, с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными волосами. Сегодня я выглядела старше своих семнадцати. Или младше. Я не знала.              — Ты снова рано.              Голос сзади — я не слышала, как она вошла. Никогда не слышу. Она появлялась из ниоткуда, как тень, как призрак, как то, от чего не убежать.              Я обернулась, чувствуя, как сердце пропускает удар. Она стояла в дверя. Короткие кудрявые чёрные волосы, кожаная куртка нараспашку, пирсинг на брови и губе. Разноцветные глаза — один голубой, холодный, как лёд на Байкале; другой карий, тёмный, как лесной омут, в котором тонут камни — смотрели на меня холодно, изучающе, как на экспонат в музее, который рассматривают впервые.       — Привыкаю, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.              — Раздевайся, — бросила она, проходя к креслу.              Я не пошевелилась. Стояла, сжав кулаки, и смотрела на неё.              — Я жду, — холодно сказала она.       — А фантазия у тебя кончилась? — усмехнулась я, скрещивая руки на груди. — Вчера раздевайся, сегодня раздевайся. Может, завтра что-нибудь пооригинальнее придумаешь?              Она приподняла бровь. Карий глаз блеснул в свете ламп — то ли насмешка, то ли предупреждение. Я не могла разобрать. И это бесило.       Она смотрела на меня. Долго. Так долго, что я успела пожалеть о своих словах. Но не отступила. Не отвела взгляд.              — Дрезкая, — сказала она наконец. В голосе — ни злости, ни раздражения. Только спокойная, ледяная уверенность человека, который привык, что его приказы выполняют.              — А ты хотела послушную куклу? — я выдержала её взгляд, хотя внутри всё дрожало. — Ошиблась адресом.              — Раздевайся, — повторила она, и в её голосе не было вопроса. Только приказ. — Или сегодня будет двойная тренировка.              Я выругалась сквозь зубы — тихо, но, кажется, она услышала.              — Ты уже взяла деньги, Римма, — напомнила она. — Двести тысяч. Потратила их на лекарства для мамы. Или ты забыла?              Я стояла. Сжимала кулаки. Ногти впивались в ладони, оставляя маленькие, болезненные полумесяцы. Ненавидела её. Ненавидела себя. Ненавидела эти деньги, которые купили моё тело.              Но я понимала. Другого спонсора так быстро не найти. Мамины лекарства не ждут. Каждый день без лечения — шаг к её смерти. Всё ради мамы. Ради неё можно и потерпеть. Можно и раздеться. Можно и танцевать. Можно и смотреть на эту ледяную статую с разноцветными глазами, которая смотрит на меня как на вещь.              — Не забыла, — проговорила я с трудом.              — Тогда не тяни время. Раздевайся.              Я стояла. Сжимала кулаки. Медленно, дрожащими пальцами, взялась за край футболки.              Футболка упала на белый мраморный пол. Джинсы последовали за ней. Звук ткани, касающейся мрамора, показался мне оглушительным — как выстрел, как удар, как всё, что срывается с цепи. Я осталась в обычном белье — чёрный спортивный топ и короткие шорты. Никакого кружева. Ничего такого, что стоило бы рассматривать. Простая ткань, потёртые резинки, никаких намёков. Я специально надела это сегодня. Пусть видит, что я не собираюсь наряжаться для неё. Ни сегодня, ни завтра, никогда.              Но она смотрела.              Так же, как вчера. Те же самые глаза — голубой и карий — скользили по моим плечам, по животу, по бёдрам. Задержались на татуировке. Как будто ничего не изменилось. Как будто не имело значения, в чём я стою перед ней — в кружеве или в этом старом, выцветшем топе.              Меня захлестнуло раздражение. Горячее, тяжёлое, как кипяток, который вот-вот выплеснется наружу.              — Ну что? — я не скрывала злости. Голос дрожал — от унижения, от бессилия, от того, что она снова заставила меня раздеться, а я снова подчинилась. — Рассмотрела? Или мне ещё покрутиться?              Она не ответила. Ни слова. Только чуть приподняла бровь — её карий глаз блеснул в свете ламп, — и уголок губ дрогнул. То ли усмешка, то ли что-то ещё. Я не могла разобрать. И это бесило ещё больше.              — Танцуй, — сказала она. Голос — ледяной, спокойный, как у человека, который привык, что его команды выполняют без вопросов. — Без музыки. Как вчера.              — Бит — твои глаза, помню.              Я закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Выдохнула. Постаралась успокоиться.              «Не думай о ней. Не смотри на неё. Просто танцуй. Как в «Дыре». Как тогда, когда никто не смотрел».              Но я знала — она смотрит. Я чувствовала её взгляд на своей коже — липкий, тяжёлый, как мокрое одеяло, от которого хочется сбежать.              Я приготовилась двигаться. Но не успела сделать и шага. Дверь с грохотом распахнулась — так, что стены дрогнули.              — Адель! Ты здесь!              Я вздрогнула. Резко открыла глаза. Сердце ухнуло куда-то вниз — тяжёлое, горячее, как ком, который застрял в горле.              В зал ворвалась девушка. Высокая, худощавая, с длинными тёмными волосами, собранными в низкий хвост. На ней были свободные джинсы, мешковатая толстовка с капюшоном и старые кеды — такие же потёртые, как у меня. На лице — широченная улыбка, которая никак не вязалась с этой стерильной, ледяной атмосферой. И никакого намёка на то, что она понимает, куда только что ворвалась.              Я застыла. Стыд обжёг лицо — горячий, красный, как будто меня окатили кипятком. Я прижала руки к груди, прикрывая топ. Пальцы дрожали — крупная, мелкая дрожь, которую я не могла контролировать.              — Вика? Какого чёрта... — Её голос стал тихим, опасным — как рычание зверя, которого потревожили в логове.              — Я соскучилась! — девушка, Вика, прошла в зал, не обращая внимания на моё полуголое тело. Вообще никакого внимания — как будто я была частью интерьера, как белый рояль, как зеркала, как этот холодный, безжизненный мрамор. — Ты не отвечала на сообщения, не брала трубку, я волновалась...              — Мы работаем, — агрессивно сказала Адель. — Выйди.              — О, — Вика наконец заметила меня. Остановилась. Уставилась. Её брови поползли вверх — сначала одна, потом вторая, как будто она увидела привидение. — Ого. А это что за... Адель, ты завела себе личную танцовщицу?              — Вика, выйди, — повторила с той же агрессией кудрявая.              — И в таком виде... — Вика не смотрела на меня с осуждением. Скорее с любопытством. И с намёком на улыбку — той самой, которая появляется, когда ты застал друга за чем-то неожиданным и теперь будешь подкалывать его до конца жизни. — Адель, ты изменилась.              — Я сказала — выйди! — голос Адель стал ещё опаснее. Ледяной шёпот, от которого по коже бежали мурашки.              Но Вику это не испугало. Она подошла к креслу, плюхнулась в него с таким видом, будто здесь всегда и сидела. Вытянула ноги, скрестила руки на груди.              — Нет. Я соскучилась. Ты не выгонишь меня. Я остаюсь.              Адель сжала челюсти. Я видела, как побелели костяшки её пальцев на подлокотниках, как напряглись мышцы на шее. Она сдерживалась — и это было заметно.              Я стояла посреди зала в обычном белье и чувствовала себя голой. Не физически — морально. Эта Вика смотрела на меня как на диковинку, как на забавную игрушку, как на экспонат в музее, который она пришла разглядывать от нечего делать. И меня это бесило.              — Может, мне одеться? — спросила я. Голос дрожал. Я ненавидела себя за эту дрожь.              — Нет, — бросила Адель, не глядя на меня.              — Кто это? — спросила Вика, кивая в мою сторону, как будто меня не было в комнате.       — Новая танцовщица, — ответила Адель.       — Та самая Тень из «Дыры»?       — Вика.       — Я просто спросила. — Вика повернулась ко мне. — Ты красивая, кстати, — сказала она. — И фигурка неплохая, — добавила черноволосая, не спеша проведя взглядом сверху вниз по моему телу. Как будто оценивала, как на рынке, как в раздевалке, как будто я была не человеком, а вещью, которую можно рассмотреть со всех сторон и вынести вердикт.              Кровь прилила к лицу — от стыда, от злости, от того, что она вообще имеет право меня рассматривать. Я стояла в одном топе, в котором даже перед зеркалом стеснялась себя разглядывать, а тут — чужие глаза, чужой голос, чужая оценка. И эта оценка была не злой, даже не насмешливой. Просто... бесстыдной. Как будто моё тело принадлежало не мне.                    — Я не цирковая лошадка, — огрызнулась я, не скрывая раздражения. — Чтобы меня комментировали. Голос дрожал — от холода, от унижения.              — Адель, она ещё и дерзкая! — воскликнула Вика. — Мне нравится.              — Ты пришла — увидела — всё. Теперь можешь идти, — холодно бросила Адель.              — И не подумаю, — Вика вытянула ноги на пуфик, скрестила руки на груди, устраиваясь поудобнее. — Я хочу посмотреть, как она танцует. Ты же ради этого её наняла, да? Так танцуй, Тень. Я посмотрю.              Адель бросила на неё взгляд, полный ярости — такой, от которого хочется спрятаться за ближайший угол. Но Вика даже не вздрогнула. Сидела, улыбалась, как будто ничего не произошло. Как будто она была здесь главной.              «Кто она Адель? Подруга? Любовница? Родственница?»              Слишком свободно себя ведёт для простой знакомой. Слишком много знает. И Адель не выгоняет её — хотя могла бы. Охранник бы выставил в две секунды. Значит, не хочет. Значит, Вика для неё — не просто кто-то.              — Адель, — проговорила я тихо. Просто чтобы позвать. Чтобы проверить, как она отреагирует.              Она повернулась ко мне. Её глаза смотрели холодно, но в них что-то дрогнуло. Я не могла понять, что именно. И это пугало.              — Не называй меня так, — резко сказала она. Голос — лёд. Колючий, острый, как сосулька, которую сбросили с крыши и она разбилась на тысячи осколков.              — Почему? Это же твоё имя? — я смотрела на неё в упор, не отводя взгляда. Внутри всё дрожало — от страха, от любопытства, от того, что я вообще осмелилась спросить.              — Потому что... — она запнулась.              — Подруга, не будь занудой, — встряла Вика. — Она знает твоё имя. И что теперь? Это не страшная тайна. Страшные тайны у тебя другие.              Вика сказала это так легко, так небрежно, как будто речь шла о погоде или о том, что надеть вечером в клуб. Но я услышала. Страшные тайны. Значит, у Адель есть что-то, что она прячет. Что-то, что делает её такой. Что-то, о чём знает только Вика.              — Вика. Закрой рот. Сейчас же, — голос Адель стал тихим, почти ласковым, и от этого ещё страшнее.              — Ладно, ладно, молчу, — Вика подняла руки в примирительном жесте, но улыбка не пропала. Она явно наслаждалась ситуацией. — Давай, Тень. Танцуй. Я никуда не уйду, так что привыкай к зрителям.              «Тень. Для них я Тень. Безымянное тело. Развлекательный инструмент. Не человек. Не Римма. Просто тень, которая танцует, потому что ей приказали».              Я посмотрела на Адель. Адель посмотрела на меня.              — Танцуй, — сказала она наконец.              Я снова закрыла глаза, но перед внутренним взором всё равно стояла она — её разноцветные глаза, холодная усмешка, пирсинг на губе. Я пыталась выкинуть её из головы, но она не уходила.              «Не думай о ней. Танцуй для мамы. Танцуй, чтобы выжить. Танцуй, потому что выбора нет».              Я сделала глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие. Тело напряглось, готовясь к движению.              И я начала.              Сначала медленно — как будто просыпалась после долгого сна. Бедро вправо — выдох. Плечо вверх — вдох. Мои руки дрожали — не от холода, от напряжения, от того, что каждый мускул кричал от унижения. Я чувствовала себя обнажённой, хотя на мне было бельё. Чувствовала себя выставленной на продажу, хотя никто не называл цену.              Но постепенно дрожь ушла. Тело вспомнило то, что разум пытался забыть. Оно вспомнило, как двигаться свободно, как в «Дыре», когда я танцевала не за деньги, а за жизнь. Как в Берлине, когда стояла на пьедестале и смотрела в камеры. Как в детстве, когда мама хлопала в ладоши и кричала: «Дочка, ты звезда!»              Я танцевала для неё. Для мамы. Для той, кто ждала меня дома, кто не знала, где я на самом деле и чем занимаюсь.              Моё тело изгибалось, как ветка на ветру. Бёдра двигались в такт ритму, которого не было, но я слышала его — внутри себя, в крови, в каждом ударе сердца. Пот стекал по вискам, по шее, по спине — туда, где татуировка, казалось, горела огнём. Я не вытирала его. Пусть течёт. Пусть видит. Мне было всё равно.              Я чувствовала её взгляд. Он давил на кожу, как тяжелое одеяло, как мокрая ткань, как чьи-то руки, которые не отпускают, даже когда ты просишь. Он был пристальным, жадным, изучающим — как будто она хотела запомнить каждое движение, каждую линию тела, каждый вздох. Как будто я была не танцовщицей, а чем-то, что она боялась потерять.              Но я не открывала глаза.              Я танцевала, и внутри меня что-то ломалось. Не кости — нет. Что-то другое. Какая-то стена, которую я выстроила вокруг себя за эти дни, вдруг начала трещать. Я не знала, что это — страх, злость, унижение — или что-то ещё. Но я чувствовала, как оно растёт, как корни деревьев, разламывающие асфальт. Как снег, который падает и падает, заметая следы. Как чувство, которому я боялась дать имя.              Я не знала, сколько это продолжалось — пять минут, десять, полчаса. Я потеряла счёт времени. Моё тело двигалось само, как заведённая машина, как механизм, который не имеет права на остановку.              Когда я наконец опустила руки и открыла глаза, Вика смотрела серьёзно. Адель смотрела так же, как вчера — пристально, жадно. Как будто пыталась запомнить каждое движение. Как будто боялась забыть.              — Неплохо, — сказала Вика первой. Её голос был тихим, почти серьёзным. — Реально неплохо. Адель, ты не ошиблась, — сказала она с улыбкой на лице.              Адель молчала. Пару секунд, которые растянулись в вечность. Её глаза смотрели куда-то сквозь меня, за мою спину, в зеркала, в прошлое, в никуда. Она не видела меня. Не видела зал. Не видела ничего, кроме того, что крутилось у неё в голове. Она думала о чём-то тяжёлом — я видела это по тому, как напряглись её плечи, как побелели костяшки, как она вдруг стала старше на несколько лет.              Потом она моргнула — один раз, два, — и вернулась. Словно кто-то щёлкнул переключателем, и свет в её глазах снова стал холодным, ледяным, знакомым.              — Хватит на сегодня, — сказала она наконец. Голос был глухим, чужим — как у человека, который только что выбрался из глубокого сна и ещё не понял, где находится, какой сейчас год и кто перед ним стоит. — Одевайся.       Я натянула футболку, джинсы. Пальцы дрожали — от холода, от усталости, от напряжения. Я не глядела ни на нее не на Вику.       — У тебя хороший вкус, Адель, — сказала Вика, поднимаясь с кресла.       — Вик, уйди, — раздался голос из зала.       — Ухожу, ухожу. — Вика подмигнула мне и покинула зал.       Я шагнула следом — хотела просто выйти, забыть, раствориться в коридоре, подальше от этого белого, стерильного, давящего зала, где даже тишина казалась чужой. Но не успела сделать и трёх шагов, как голос остановил меня.              — Римма.       Он не был громким. Не был приказом. Он просто был — низкий, чуть хрипловатый, и от него по коже побежали мурашки, даже когда я хотела убежать. Я замерла, не оборачиваясь. Секунду. Другую. Потом всё-таки повернулась.       Адель сидела в кресле, уткнувшись в телефон. Экран освещал её лицо холодным голубоватым светом, делая его ещё бледнее, ещё острее. Она листала что-то — может быть, сообщения, может быть, фотографии, может быть, просто делала вид, что ей всё равно. Пирсинг на губе блеснул, когда она чуть нахмурилась.              — Завтра, — бросила она, не поднимая глаз. — В четыре.              Я ждала. Думала, последует что-то ещё. Но она молчала, продолжая водить пальцем по экрану.              — Не опаздывай, — добавила она, так же не глядя.              Я кивнула. Не потому, что хотела. Потому что не знала, что ещё сказать. Развернулась и вылетела из зала — как пробка из бутылки шампанского. Быстрым шагом, почти бегом, миновала коридор, даже не глядя по сторонам, не считая дверей, не останавливаясь. Хлопнула входная дверь — и я на улице. Холодный воздух ударил в лицо, и только тогда я поняла, что задыхаюсь.       Я закурила, не глядя. Пальцы сами нащупали пачку в кармане, вытянули сигарету, поднесли зажигалку. Щелчок — и огонёк осветил лицо на секунду, выхватив из серых сумерек острые скулы, растрёпанные волосы, усталые глаза. Горький дым заполнил лёгкие, и я выпустила его медленно, вверх, в серое небо, где не было ни солнца, ни просвета.              Я смотрела на него и думала. Она знала моё имя с самого начала. Знала, куда положить конверт. Знала про журналы в тумбочке. А я теперь знала так много — и так мало одновременно. Я знала, как её зовут. Адель. Красивое имя. Нежное. Тёплое. Совсем не подходящее той ледяной статуе, которая сидела в кресле и командовала мной.       Я знала, что у неё есть прошлое. Я знала, что у неё есть Вика. Девушка, которая может войти без стука, плюхнуться в кресло и назвать её по имени. Которая видела Адель настоящую, не застывшую, не фарфоровую.       И всё это знание не изменило ненависть. Она никуда не ушла. Она всё так же жгла изнутри, сворачивалась в груди тяжёлым, горячим комом. Но теперь в этом коме появилось что-то ещё — какая-то странная, липкая примесь, которую я не могла определить. Не прощение. Не жалость. Не понимание. Что-то другое.       Как будто я перестала ненавидеть безликую хозяйку «Фарфора» и начала ненавидеть человека. Живого. С прошлым, в котором она была другой. С подругой, которая видела её настоящую. С именем, которое оказалось таким тёплым и нежным, что не вязалось с ее пустым взглядом.       Я затушила сигарету о край урны. Смотрела, как тлеющий кончик гаснет, превращаясь в пепел.       Завтра я снова приду.       Не потому, что хотела. Потому что деваться было некуда.