Клуб Обезьян

Дождь начался ещё днём, а к ночи превратился в бесконечное, монотонное истязание. Джеймс Харпер сбился со счёта, сколько раз промокал до нитки, высыхал в каком-нибудь подъезде и снова выходил под ливень. Бутылка в коричневом пакете кончилась ещё в Камберуэлле. Теперь он нёс её как талисман, потому что пустые руки — это страшно. Пустые руки начинают трястись, и ты не понимаешь — от холода или от того, что время встало. Он знал, что надо идти домой. Но дом — это комната на первом этаже, где пахнет её шампунем, хотя все флаконы были выброшены три месяца назад. Запах всё равно остался. Он влезает в лёгкие, когда закрываешь глаза, и тогда дышать нельзя. Так что лучше под дождём. Кенсал-Грин встретил Джеймса разбитым фонарём и тремя кошками, которые деловито перебежали дорогу. Умные твари. Они знают, куда идут. Он свернул в переулок, который вёл к старым особнякам — те самые, викторианские коробки, где сейчас живут либо посольства, либо никто. Дверь одного из них была приоткрыта. Чёрная щель. Как порез на лице. Он подошёл ближе, спотыкаясь о выщербленную брусчатку. Дом стоял массивный, кирпичный, с лепниной в виде львиных морд над окнами. Львы смотрели вниз, на Джеймса , и у них не было глаз — только чёрные провалы. Дверь, тяжёлая, обитая когда-то дубом, сейчас мокрая, блестела как спина дохлой рыбы. Она была приоткрыта ровно настолько, чтобы просунуть руку. — Есть кто? — спросил Харпер, и его голос прозвучал как карканье. Тишина. Только дождь шуршит по листьям и капли срываются с водосточной трубы. Но внутри — абсолютная, ватная тишина. Он толкнул дверь плечом. Она поддалась со стоном, будто не открывалась сто лет. Пахло плесенью, сухой штукатуркой и чем-то металлическим. И ещё — отчётливо шоколадом. Странно. Запах шоколада в заброшенном особняке — это как зубы у мертвеца. Неправильно, но они есть. Вешалка в прихожей была чудовищной. Чёрное дерево, крючки в виде рогов — так и тянуло повесить на них пальто, шляпу, человеческую голову. Джеймс усмехнулся собственной шутке. Алкоголь, даже кончившись, продолжал работать — делал его смелым. Он побрёл дальше. Половицы скрипели, но не жалобно, а сыто, будто только и ждали, когда на них наступят. Дальше была лестница. Широкая, с резными балясинами, одна из которых — сломана, торчит осколком ребра. Харпер поднялся на второй этаж, сам не зная зачем. Может быть, искал комнату, где можно сесть. Может быть, кровать, чтобы упасть лицом в гнилой матрас и забыть её глаза. На третьем пролёте он услышал музыку. Нет. Не музыку. Звук. Как если бы кто-то провёл смычком по струнам, но струны были порваны, и пианино в углу этого зала — Джеймс увидел его сразу — издавало не звук, а стон. Чёрный рояль с поднятой крышкой, внутри струны болтаются, как грязные кишки. Он подошёл, тронул одну. Она загудела. Где-то глубоко, в стене, ей ответила капающая вода. Кап. Кап. Кап. — Нервное, — сказал он себе. — Всё это нервное. Потом Джеймс Харпер увидел хоры. Второй свет. Галерея наверху, откуда, наверное, раньше слуги смотрели на бальные танцы. Перила чугунные, литые, с узорами из виноградных лоз. Он зачем-то полез туда. Ноги гудели, в голове шумело — или это всё ещё дождь? Перила были холодными, и Джеймс держался за них, как утопающий за мачту. На хорах было темно и сухо. В углу лежал свёрнутый ковёр, пахло пылью и мышами. Он сел на пол, привалился спиной к стене. Бутылку поставил рядом, как часового. — Отдохну пятнадцать минут, — сказал Харпер — Потом пойду. Никто не возразил. Он закрыл глаза.