Кто куда попало

Множество легенд ходит о древнем городе, что оказался ныне погребен под песками пустыни. Великий город Адриатис был славен своим богатством – говорят, не встречалось в его высоких стенах ни одного нищего, а дороги мостили белым камнем, что сиял даже ночью, указывая путь. Славен он был блестящими учеными – именно в его стенах придумали первый письменный язык, написали первые стихи, начертали первые карты, научились вычислять дни прибытия комет… Славен он был искусными мастерами – их картины прошли через века, не истлев и не растеряв своих красок. Созданные ими статуи до сих пор поражают воображение своей живой красотой, и одна из них обрела свою собственную легенду. Всем известно – правивший в Адриатисе Великий Мудрец был бессмертен, прекрасен и светел, как само весеннее солнце. Многие художники и скульпторы просили о милости изобразить своего правителя, и Мудрец не отказывал, настаивая лишь на двух вещах: не льстить ему и не просить оголиться. Мастера соглашались и творили, правитель осыпал их золотом, а горожане любовались и радовались, ведь ни одну из картин и статуй Мудрец не оставлял себе. И однажды случилось так, что три его сестры, испив по поводу встречи не менее трех бочонков вина, поспорили – чье творение гордый неприступный братец постесняется выставить напоказ? Та, что могла загнать любого зверя и одним выстрелом сразить чудовище, предложила: пускай мастер застанет правителя врасплох, где-то исказив, а где-то приуменьшив. Тогда брат сперва спрячет такую картину, а затем и вовсе сожжет. Возразили остальные – ни один из городских художников не пойдет на такое, ни за деньги, ни за дар, ни за желание. Та, что берегла сердца влюбленных и любящих, предложила: пускай изобразят его с той или тем, кто вхож в спальню, и тогда не осмелится брат отдать картину людям. Возразили остальные – уже давно сердце брата не знало такого тепла, тая лишь от вида новых изобретений. Та, что играла людским успехом, предложила: пускай лучший из влюбленных в правителя скульпторов изобразит свой недостижимый идеал таким, каким является он ему во снах. Тем самым он пусть и нарушит запрет, но не оскорбит их брата настолько, чтобы оказаться изгнанным из города. Да и разве они настолько жестоки, чтобы не подсказать честно свалить вину на заказчиц? На том и порешили. И уже через полгода во дворе у дворца правителя стояла белокаменная статуя с нежной улыбкой, настолько прекрасная, что казалось – вот-вот сойдет с постамента. Настолько откровенная и точная, что сестры призадумались – неужели они что-то упустили, и юная скульпторша действительно сама видела то, что лепила? Но стоило Мудрецу выйти наружу и увидеть их подарок, как все вопросы были позабыты – сестры смеялись, смеялись и плакали, задыхаясь и начиная совсем не величественно икать. Это лицо своего одухотворенного, возвышенного и отстраненного брата они запомнили на всю вечность. Скульпторша же стояла, скромно потупив глаза, и едва заметно улыбалась. Ждала не награды, но поражения – слишком уж полюбилось собственное творение, совсем не хотелось его отдавать! И совсем не боялась, маленькая негодница. Еще бы, три богини разом пообещали ей помощь и защиту! Да только просчитались насмешницы. Правитель совладал с чувствами и принял дар, заплатив за него вдвое больше обычного и строго-настрого запретив мастерице повторять сей исключительный подвиг. Когда скульпторша покинула площадь, разом расстроенная и смущенная словами похвалы, сестры правителя наконец смогли разогнуться и выдохнуть. − Ваши шутки достойны самой смрадной сточной канавы, но я не мог обидеть мастерицу с такими золотыми руками. Теперь, когда она ушла, я могу избавиться от статуи. − Не можешь, о Мудрейший. Каждая из нас наложила на нее заклятие, и теперь не страшны ей ни время, ни удары стихий, ни высота. Куда бы ты ее не спрятал, она обязательно будет найдена, и так – снова и снова. Говорят, ни разу за большую спираль не прибегал Великий Мудрец к грубости или насилию. Говорят, что никогда он не опускался до бессмысленных криков и беготни. Говорят… наверное, стоит верить? Но как бы то ни было, с тех пор известна в Солнечном крае легенда о том, что попросил Мудрейший прикрыть статую хотя бы листком – и сестры радостно закивали, тут же добыв ему капустный.

***

− …! Давненько с уст бога Знания не слетало подобных слов. Впрочем, не стоит обманываться: его уста регулярно оказывались замараны выражениями куда более крепкими. Просто представший пред ним кошмар был настолько древним, что и ругательство вспомнилось соответствующее. − Я не мог отказать богине, − попытался оправдаться король. Да только серые глаза его смеялись, выдавая азарт нашкодившего мальчишки. − Ты жалкий предатель, − прошипел бог, угрожающе взвесив в руке тяжелый древний свиток. − Но она идеальна! Посмотри на эти нежные запястья, точеные скулы, волосы будто бы вовсе не из камня. А уж… Да, верно, прикрывать его каменную копию Льюис не планировал. К тому же кому, как не ему, было сравнивать? Еще и руку так положил – по-хозяйски, легко, будто не древнего камня касался, а… оригинала. − Вот и спи теперь с ней. − Она холодная. Впрочем, если ты и впрямь уйдешь, как грозился… − Ты нарываешься. − Закрой двери, и я извинюсь… Свиток он все-таки швырнул. С силой, через весь кабинет, ведь именно здесь, в его драгоценной, спокойной обители и возникла из мрака небытия проклятая на вечное возвращение статуя. И ни волшебные замки, ни бдительная стража, ни расстояние не уберегли его от этого зрелища… Король увернулся, спрятавшись за постамент. А пролетевший в открытые двери свиток с древними песнями все катился и катился, раскрываясь по дороге. Возмущенный, зардевшийся Адриан провожал его взглядом. Довольный своей выходкой Льюис высунулся из укрытия, с интересом разглядывая кажущийся бесконечным свиток, что катился уже по коридору. Статуя загадочно улыбалась. − Ну хочешь, раздобуду тебе… то есть, ему новый лист, − примирительно вопросил король. И тут же добавил, не удержавшись: − Лавровый. Чтоб с венцом сочетался. Прежде Мудрейший правитель, а ныне скромный советник государя открыл было рот, чтобы возмутиться – но тут же вспомнил откровенные сборники иллюстраций, что обрели в последнее время бешеную популярность среди молодых аристократов. Там на картинах, повествующих о способах любить друг друга, художники порой прибегали к подобному способу посмеяться над приличиями и цензурой: прикрывали не все чресла, но крошечные части их, используя при том нарочито неуместные, вызывающие смех предметы. Он и прежде догадывался, кто начал сию дурную традицию. Та из сестер, что достала тогда капусту… Двери захлопнулись от налетевшего из ниоткуда сквозняка, резко и оглушительно. Щелкнула задвижка, а драгоценный свиток зашелестел, сворачиваясь обратно. Прошмыгнул под дверью испуганной мышкой – только его и видели. − Это я тебе раздобуду листочек. Фиговый, − ответил Адриан ласково-ласково, так, что заигравшийся король нервно – или предвкушающе? − переступил с ноги на ногу, глядя лукаво из-под своих длинных ресниц. − Может, заказать пальмовый? Его можно будет обернуть вокруг, тогда и людям показать не… − Заткнись и иди сюда, смертный. Говорят, терпеливейшего и Мудрейшего правителя славного Адриатиса могли вывести из себя лишь его нахальные, невыносимые родичи. Врут, конечно: глупым людям это удавалось регулярно. Да только никто прежде не смел играть с гневом божества забавы ради. Впрочем, государь Льюис Древоруб славен был именно тем, что совершал то, о чем прежде никто и помыслить не смел.

***

И кто бы мог подумать, что прекраснейший из древних чувственных шедевров окажется заброшен в подвалах холодного Хенгастеля? Впрочем… волшебная статуя найдется, рано или поздно. Всегда находится.