Звезды над мечом

Эйдан проснулся от того, что не мог дышать. Не потому, что кто-то душил. Просто Кайен во сне распластался на нём, как мешок с крупой, и придавил грудью всё, что можно было придавить. Эйдан попытался отодвинуться — не вышло. Кайен спал мёртвым сном, закинув здоровую руку ему на шею, и тихонько посапывал в плечо. — Кайен, — прошептал Эйдан. Никакого ответа. — Кайен, ты меня раздавишь. Снова тишина. Эйдан подумал — и правда, зачем будить? Ночь прошла спокойно, никто не напал, не пришёл, не убил. Можно потерпеть ещё немного. Печь давно остыла. В хижине было холодно, но под двумя плащами — своим и Кайеновым — лежать было почти тепло. Только нос мёрз. И пальцы на ногах — Эйдан пошевелил ими, убеждаясь, что они ещё на месте. Он повернул голову к окну. Сквозь мутную кожуную занавеску пробивался серый свет — утро, но не раннее. Эйдан прикинул: час, может, два спустя рассвета. Надо вставать. Надо собираться, идти дальше. Но Кайен так мирно сопел, что поднимать его было почти преступлением. Поэтому Эйдан просто лежал и смотрел на потолок. Где-то в углу скреблась мышь — та самая, которую они так и не поймали. В печи потрескивали последние угли. За стеной — тишина. Лесная, плотная, какая бывает только поздней осенью, когда птицы уже улетели, а звери затаились. Кайен вздохнул во сне, перевернулся — и освободил Эйдана. Тот выдохнул с облегчением. Осторожно, стараясь не греметь, поднялся, накинул плащ, подошёл к двери. Глаза резануло белым. Туман. Не тот лёгкий туман, который бывает по утрам в низинах, а плотный, молочный, густой как кисель. Деревьев не было видно в десяти шагах. Ручья — тоже. Только сырость и холод, который лез под одежду, несмотря на плащ. — Ничего себе, — сказал Эйдан сам себе. — Что там? — послышалось с нар. — Туман. Не видно ни зги. Кайен сел, потёр глаза здоровой рукой. Вторая — забинтованная — лежала на коленях, пальцы шевелились, проверяя, не затекла ли. — Плохо, — сказал он. — В таком тумане не пройдём. — Знаю. — Придётся ждать. — Знаю, Кайен. — Тогда чего встал? Ложись обратно. Холодно. Эйдан хотел сказать что-то вроде «надо быть наготове», но язык не повернулся. Потому что наготове перед кем? Перед туманом? Перед лесом? Перед войной, которая застряла где-то за многие лиги отсюда? Он вернулся к нарам, скинул плащ, лёг. Кайен сразу придвинулся — привык, видимо, за ночь. Положил голову ему на грудь, затих. — Ты как кот, — сказал Эйдан. — Я лучше. Кот не умеет стрелять из лука. — Мой кот умел. — У тебя был кот? — В детстве. Серый, полосатый. Он ловил мышей и спал на моей подушке. — А как звали? — Боец. — Ты назвал кота Боец? — Мне было семь лет. Я хотел быть рыцарем. Кайен фыркнул. Потом засмеялся — тихо, грудью, так, что Эйдан чувствовал вибрацию у себя в рёбрах. — Боец, — повторил он. — Боже, какой ты был ребёнок. — Я был прекрасным ребёнком. — Ты был странным ребёнком. — Кайен, ты сейчас на мне лежишь. Может, не надо меня оскорблять? — Это не оскорбление. Это констатация факта. Эйдан шутливо толкнул его в плечо. Кайен не упал — только прижался ближе, пряча лицо. — Не пихайся, — сказал он. — У меня рука болит. — Врёшь. — Немного. Они провалялись так ещё с час. Эйдан уже начал засыпать снова, когда Кайен вдруг поднял голову и прислушался. — Слышишь? — спросил он. Эйдан замер. Сначала ничего. Потом — далёкое, тонкое, как струна: птица. Одна, потом вторая, потом целый хор. Откуда-то сверху, из-за тумана, доносилось пение — робкое, осеннее, но живое. — Дрозды, — сказал Кайен. — Они после тумана всегда поют. — Откуда ты знаешь? — Жил в лесу три года. Запомнил. Птицы пели всё громче. Туман, казалось, начинал редеть — не глазами, а ушами. Где-то за стеной капнула вода с ветки. Потом ещё раз. И ещё. — Пойдём, — сказал вдруг Кайен. — Куда? — К ручью. Умоемся. Посмотрим на утро. — На улице туман. — Ну и что? Туман — это не дождь. Не растаем. Они оделись молча. Кайен замотал раненую руку поверх бинта — на всякий случай, чтобы не промокла. Эйдан взял меч — по привычке, хотя кто на них нападёт в таком молоке? Но меч — это спокойствие. На улице было сыро. Воздух — густой, холодный, пахло мокрой корой, прелыми листьями и чем-то ещё, неуловимым, как дальний дым. Туман висел над землёй ровным слоем, скрывая всё, что выше пояса. Деревья торчали из него, как столбы — без верхушек, без веток, просто серые стволы, уходящие в белизну. — Красиво, — сказал Кайен. — Необычно. — Страшно, — сказал Эйдан. — Того и гляди, упырёк выскочит. — Нет тут упырей. Я проверял. — Когда? — Давеча, когда ходил за водой. Следов нет. Только лиса пробегала. Они пошли к ручью — осторожно, держась друг друга. Не за руки — нет, Кайен шёл впереди, Эйдан за ним, положив ладонь ему на плечо, чтобы не потерять в тумане. Шаги звучали глухо, будто земля обернута войлоком. Ветки хватали за одежду, капли с листьев падали на голову — холодные, как льдинки. Ручей нашёлся по звуку — журчание раздавалось всё громче, чем ближе они подходили. Вода оказалась чистой, почти прозрачной, и над ней тоже стоял туман — низкий, стелющийся, похожий на пар. — Смотри, — Кайен показал на камни в воде. Они были покрыты зелёным мхом, и в этом сером утре зелень казалась неестественно яркой. Как драгоценные камни. Как что-то из другой жизни. Кайен присел на корточки, зачерпнул воду здоровой рукой, умылся. Фыркнул, отряхиваясь. — Холодная? — Очень, — сказал Кайен. — Бодрит. Эйдан умылся следом. Вода и правда ледяная, но приятная — смыла остатки сна, прогнала тяжесть из головы. Он постоял, глядя, как туман над ручьём шевелится, закручивается в маленькие воронки, поднимается вверх, тает. — А хорошо, что задержались, — сказал Кайен. — Почему? — Такого утра бы не увидели. Шли бы, спешили, смотрели под ноги. А так — стоим, смотрим, дышим. Эйдан посмотрел на него. Кайен стоял вполоборота, лицом к ручью, и что-то в нём было — в том, как он смотрел на воду, как втягивал носом сырой воздух — какое-то спокойствие, которого Эйдан не видел никогда. Без настороженности, без готовности к бою. Просто человек, который радуется утру. — Ты другой сейчас, — сказал Эйдан. — Какой? — Мирный. Кайен повернулся. В его глазах не было привычной колючки — только усталость и тепло. Тепло, которое он прятал, но сейчас, в тумане, оно вылезло наружу, потому что прятать было не от кого. — Со стороны войны я другой, — сказал он. — А так — я такой. Люблю лес тихий. Люблю туман. Люблю, когда никого нет, и можно просто стоять и никуда не бежать. — А меня ты любишь? — спросил Эйдан. Кайен не ответил. Подошёл, взял его за руку — не раненую, а здоровой рукой. Сжал пальцы, притянул к себе. — Я же сказал уже. Или ты забыл? — Напомни. — Эйдан. — Напомни. Кайен вздохнул. Посмотрел на небо — серое, без просвета. Потом на ручей. Потом на Эйдана. — Люблю, — сказал он. — Всё. Доволен? — Доволен. — Пойдём обратно. Холодно. И завтракать надо. Они вернулись в хижину. Кайен разжёг печь — на этот раз без споров, сам всё сделал правильно, потому что Эйдан даже не лез. Сидел на лавке, смотрел, как Кайен возится с дровами, как раздувает огонь, как щурится от дыма. — Идёт, — сказал Кайен, когда пламя занялось. — Сейчас будет тепло. Он повесил над огнём котелок с остатками вчерашней каши, добавил воды, бросил каких-то сушёных трав из найденного в углу мешочка. Размешал палкой. — Ты умеешь готовить, — заметил Эйдан. — Я умею делать так, чтобы не умереть с голоду. Это разное. — Нет, ты правда умеешь. Каша вчера была… нормальная. — «Нормальная»? — Кайен поднял бровь. — Хорошая. Ешь и не давишься. — Спасибо на добром слове. Кайен помешивал кашу, а Эйдан смотрел на печь, на огонь, на тени, которые плясали на стенах. Вспомнил: а ведь ещё неделю назад они спали в лесу под открытым небом, мёрзли, боялись каждого шороха. А сейчас — крыша над головой, горячая еда, туман за окном, который можно разглядывать, не боясь, что из него выйдет враг. — Слушай, — сказал он. — М? — А что будет после? Ну, когда война кончится. Кайен замер с палкой в руке. — Не думал, — сказал он. — Врёшь. — Немного. Думал. Но не знаю, как сказать. — Скажи как есть. Кайен поставил палку на край котла, повернулся к Эйдану. Лицо у него было серьёзным — тем серьёзным лицом, которое появлялось, когда он говорил правду. Только правду, без прикрас. — Я хочу, чтобы мы остались вместе, — сказал он. — Не как командир и лучник. А как… ну, как сейчас. Только не в чужой хижине, а где-то, где можно жить. Построить дом. Завести кота. Или собаку. — Собаку? — Эйдан улыбнулся. — Собака вернее, — сказал Кайен. — И её не надо называть Боец. — А как надо? — Как-нибудь по-простому. Шарик, например. Эйдан засмеялся — громко, открыто, так, что эхо пошло по хижине. Кайен смотрел на него и улыбался — той своей кривой, детской улыбкой, которую Эйдан видел всего несколько раз. — Шарик, — повторил Эйдан. — Ты хочешь завести собаку по кличке Шарик. — А что? Хорошая кличка. Добрая. — Ты — воин. Ты убил больше людей, чем я могу сосчитать. И ты хочешь собаку Шарика. — Люди кончатся, — сказал Кайен. — Война кончится. Собака останется. И в этой фразе было столько простой, человеческой правды, что Эйдан вдруг понял: они слишком долго были солдатами. Слишком долго смотрели на мир через прицел. И забыли, что мир — это не только враги, приказы и переходы через болота. Мир — это ещё и туман над ручьём. И пение дроздов. И каша, которую мешает тот, кого ты любишь. — Договорились, — сказал Эйдан. — После войны — переезжаем куда-нибудь. Заводим собаку. И кота. Если кота, то Бойца. — Если кота, то Бойца, — согласился Кайен. Они позавтракали. Каша получилась жидковатой, но горячей, и это было главным. Ели молча, кайеновской ложкой — второй не нашлось, передавали друг другу. Потом вышли на улицу. Туман начал рассеиваться. Не быстро, но заметно — деревья проступали из белизны, сначала стволы, потом ветки, потом далёкая кромка леса. Солнце — бледное, низкое — пыталось пробиться сквозь облака, и от этого свет был рассеянным, мягким, каким-то ласковым. Кайен пошёл к ручью снова — проверить, можно ли набрать воды на день. Эйдан остался у хижины, опёрся о косяк, смотрел ему вслед. В какой-то момент Кайен обернулся. Туман ещё висел над землёй, и он стоял в нём по пояс — как лесной дух, как видение. Улыбнулся. — Чего встал? — крикнул он. — Жду тебя. — Я сейчас. — Я подожду. Кайен махнул рукой — здоровой — и скрылся за поворотом. Эйдан остался один. Птицы пели уже в полный голос. Где-то далеко стучал дятел. Влажный воздух холодил щёки, но не противно — освежающе. Он вдруг подумал: а ведь это только начало. Дорога до перевала, битва, неизвестность. Но после всего этого — утро в хижине, туман над ручьём, каша из одного котла и разговор о собаке по кличке Шарик. Это стоит того. Ради этого можно воевать и умирать. — Эйдан! — донеслось от ручья. — Тут рыба! Давай сюда, поможешь! Эйдан оттолкнулся от косяка и пошёл на голос. Туман расступался перед ним, как море перед кораблём. Шаги были лёгкими — не потому что усталость прошла, а потому что внутри стало легко. Кайен стоял на камне у воды, показывая рукой на что-то в ручье. Его забинтованная рука торчала в сторону, как крыло, и в этом было что-то смешное и трогательное. — Смотри, какие! — крикнул он. — Три штуки. Я их вижу. — Лови, — сказал Эйдан, подходя ближе. — Без тебя? — Ну, ты же у нас лучник. Попади стрелой. — Глупости. Я лучше палкой. Кайен зашёл в воду по щиколотку, замер, поднял палку. Эйдан стоял на берегу, смотрел на него — сосредоточенного, смешного, живого. И чувствовал, как в груди разрастается что-то большое, тёплое, почти болезненное. «Вот оно, — подумал он. — Вот что значит быть счастливым. Не в бою. Не в победе. А в том, чтобы смотреть на человека, который ловит рыбу палкой в ледяной воде, и знать — ты никуда от него не денешься. И он от тебя — тоже». Кайен поднял палку — на конце трепыхалась небольшая рыбёшка. — Есть! — заорал он. И засмеялся. Эйдан засмеялся следом. Туман над лесом поднялся выше, открывая синее небо — чистое, высокое, обещающее. Солнце наконец пробилось сквозь облака и заиграло на воде. Рыбёшка в руке Кайена блестела серебром. — Эйдан! — крикнул он. — Что? — Иди сюда. Рыбу держать некому. Эйдан снял сапоги, закатал штаны и шагнул в холодную воду. Кайен сунул ему в руки добычу — скользкую, живую. Пальцы встретились — горячие и ледяные одновременно. — Держи крепче, — сказал Кайен. — Держу. — Я про рыбу. — А я про тебя, — ответил Эйдан. Кайен посмотрел на него — долго, как утром у ручья. И шагнул ближе. Вода вокруг них расходилась кругами, рыба в руках Эйдана дёргалась, а они стояли в нескольких пальцах друг от друга. — Я тоже тебя держу, — сказал Кайен. — Давно уже. Солнце поднялось выше. Туман почти рассеялся, оставляя только лёгкую дымку над самой водой. И в этой дымке, на рассвете, в чужом лесу, они стояли и молчали — потому что слова были не нужны. Потом Кайен шагнул назад, взял рыбу, улыбнулся и пошёл к берегу. — Завтрак будет знатный, — сказал он через плечо. Эйдан пошёл за ним. Вода брызгала из-под ног, холод забирался выше колен, но он не обращал внимания. Внутри было тепло. Так тепло, что никакой утренний холод не мог с этим справиться. День начинался. И это был хороший день. Один из тех, которые запоминаются навсегда.