Звезды над мечом

До перевала оставался день пути, когда они наткнулись на холм. Он стоял прямо посреди леса — невысокий, поросший сухой травой и редкими соснами. Тропа уходила в обход, но Кайен остановился, посмотрел наверх и сказал: — Давай залезем. — Зачем? — спросил Эйдан. — У нас карта есть. Мы знаем, куда идти. — Не для карты. Просто так. Эйдан хотел сказать «нам некогда», но посмотрел на Кайена. Тот стоял, задрав голову, и в его глазах было то же выражение, что утром у ручья. Неторопливое. Живое. — Ладно, — сдался Эйдан. — Десять минут. Они полезли. Холм оказался круче, чем казался снизу. Трава скользила под ногами, земля осыпалась. Кайен лез первым, цепляясь здоровой рукой за ветки. Вторая — забинтованная — висела на перевязи, и Эйдан понимал, что Кайену неудобно. Но спорить не стал. На вершине дул ветер — холодный, ровный, без порывов. Он трепал волосы, забирался под плащ, но от него не хотелось прятаться. Потому что ветер приносил запах — мокрой земли, уходящей осени и чего-то далёкого, почти забытого. А потом Эйдан посмотрел вниз. И забыл, как дышать. — Вот это да, — сказал он. Холм смотрел на юг. На долину, которая тянулась до самого горизонта. Реки там блестели серебряными нитками. Деревни — маленькие, как игрушечные — курились дымками. Пашни лежали жёлто-коричневыми квадратами, и где-то далеко, на самом краю видимости, угадывались горы — синие, размытые, почти сливающиеся с небом. — Это всё королевство, — сказал Кайен тихо. — Наше королевство. — Откуда ты знаешь? — Я с севера. Мы там эти горы видим каждый день. А сейчас мы на юге. Значит, смотрим на север. И всё, что между — наше. Эйдан молчал. Он родился в городе, вырос в крепости. Для него королевство было картой, приказами и именами лордов, которые он должен был знать. Но сейчас, глядя с этого холма, он увидел его по-другому. Не как набор земель, а как место, где живут люди. Где пашут землю, где варят ужин, где дети бегают по дворам. Как место, которое они защищали всё это время. — Красиво, — сказал он. — Очень, — сказал Кайен. Они сели на траву — там, где ветер был не таким сильным. Кайен прислонился к спине Эйдана спиной. Так им было удобно — держать равновесие и чувствовать тепло. Солнце клонилось к закату. Небо на западе начало розоветь, потом золотеть, потом наливаться густым оранжевым, как расплавленный металл. Облака, редкие и высокие, горели изнутри — будто весь мир зажгли свечой, и она догорала, медленно, красиво, без суеты. — Мы почти дошли, — сказал Кайен. — Да. Завтра будем у перевала. — А потом — бой. — Потом бой. Кайен помолчал. Эйдан чувствовал, как тот дышит — глубоко, ровно. Как его плечо давит на лопатку — не сильно, но надёжно. Как через ткань одежды пробивается тепло. — Эйдан, — сказал Кайен. — М? — А ты боишься? — Чего? — Завтрашнего дня. Эйдан подумал. Он боялся всегда — в каждом бою, перед каждым сражением. Боялся, что не справится. Что подведёт. Что кто-то из его людей умрёт. Но сейчас, глядя на закат, он понял, что страх никуда не делся. Он просто перестал быть главным. — Боюсь, — сказал он. — Но не так, как раньше. — А как? — Раньше я боялся потерять всех. А теперь — одного. Кайен не обернулся. Но Эйдан почувствовал, как напряглась его спина. Как дыхание стало чаще. — Ты про меня? — спросил Кайен. — Про тебя. — А я боюсь тебя потерять, — сказал Кайен. — С того самого дня, как ты укрыл меня плащом у костра. Я тогда не спал, помнишь? Я смотрел на тебя и думал: если он умрёт, я не знаю, зачем мне жить дальше. — Это плохая мысль, — сказал Эйдан. — Знаю. Но она была. — А теперь? — А теперь я думаю так: если мы доживём до мира, то построим дом. Заведём собаку. Будем спорить о том, как правильно разводить огонь. — Я и сейчас с тобой спорю. — Вот и я о чём. Эйдан улыбнулся. Солнце уже наполовину ушло за горизонт, и небо стало тёмно-фиолетовым, почти ночным. Первая звезда зажглась на востоке — маленькая, но яркая. Кайен повернулся. Теперь они сидели лицом к лицу, колени почти касались. — Знаешь, — сказал Кайен, — я никогда не думал, что буду смотреть на закат с кем-то. В моей деревне все женились рано, заводили детей, а я… я не хотел, как все. — А как ты хотел? — Сначала я хотел просто выжить. Потом — чтобы меня не трогали. А потом пришёл ты, и я понял, что хочу, чтобы ты был рядом. — Я рядом, — сказал Эйдан. — Знаю. Поэтому и говорю. Ветер стих. Закат догорал последними красками — алыми, багряными, как кровь, но не страшными. Красивыми. Эйдан смотрел на Кайена, и в этом вечернем свете его лицо казалось мягче, чем обычно. Без привычной жёсткости. — Давай договоримся, — сказал Эйдан. — О чём? — Если завтра мы оба выживем — никаких «надо подождать» и «ещё не время». Мы просто будем вместе. Без оглядки. Без страха. Кайен смотрел на него долго. Так долго, что Эйдан начал бояться — вдруг откажется? Вдруг скажет «это глупо» или «после войны решим»? Но Кайен не отказался. — А если не выживем? — спросил он. — Тогда хотя бы сегодня — побудем так, как хотели. — Как мы хотели? — Кайен улыбнулся. — Ты хоть знаешь, как я хочу? — Нет. Но догадываюсь. Кайен подвинулся ближе. Теперь он сидел напротив, вплотную. Их колени соприкасались, дыхание смешивалось. Эйдан видел морщинки вокруг глаз Кайена — от ветра, от солнца, от постоянного прищура, когда он целился. Видел шрам на губе — старый, почти белый. Видел родинку за правым ухом, которую раньше не замечал. — Эйдан, — сказал Кайен. — Что? — Ты правда хочешь этого? Не из-за того, что завтра бой? Не из-за того, что страшно? А просто — потому что я тебе нравлюсь? — Ты мне не нравишься, — сказал Эйдан. Кайен замер. — Ты меня бесишь, — продолжил Эйдан. — Ты вечно споришь, не слушаешь приказов, лезешь вперёд меня, а потом делаешь вид, что это я виноват. Ты спишь, развалившись на полкровати, и храпишь, и от тебя пахнет рыбой. — Я не хр… — Но я тебя люблю, — перебил Эйдан. — Так сильно, что это мешает воевать. Так сильно, что я боюсь не стрел врага, а того, что ты упадёшь рядом, и я не успею тебя поймать. Кайен сглотнул. Его глаза стали влажными — не от ветра. — Ты говоришь как книжка, — сказал он. — Я книжки читал. — Заткнись. — Что? — Заткнись, — повторил Кайен. — И поцелуй меня уже. Пока солнце не село. Солнце почти село. Над горизонтом оставалась только тонкая полоска оранжевого — как нитка, как мост между днём и ночью. И на этом мосту, на вершине холма, Эйдан сделал то, что хотел сделать уже много дней. Он наклонился. Поцелуй получился не таким, как первый — у болота, в крови и грязи. Не таким, как второй — в хижине, у печи, когда пахло кашей и дымом. Он получился спокойным. Медленным. Эйдан прижался губами к губам Кайена, и тот не спешил, не давил, не тянул. Просто ответил — так же мягко, так же бережно. Будто они оба боялись сломать что-то хрупкое, что выросло между ними за эти три года. Рука Кайена — здоровая, не забинтованная — легла на затылок Эйдану. Пальцы запутались в волосах. Эйдан почувствовал тепло — от ладони, от губ, от всего тела, которое прижалось к нему на этом холодном ветру. — Ты пахнешь лесом, — сказал Кайен, отстранившись на секунду. — А ты — рыбой. — Зато я умею её ловить. — А я умею её чистить. — Идеальная пара. Они снова поцеловались. И снова. И снова — уже не считая, не думая о том, как это выглядит со стороны. Никого не было на этом холме, кроме них. Королевство лежало внизу, но оно не смотрело. Оно спало, укрытое вечерней мглой. Солнце ушло. Небо стало глубоким, бархатным, звёзды высыпали одна за другой — сначала робко, потом всё смелее, пока над головой не зажглась целая россыпь огней. — Здорово, — сказал Кайен, глядя вверх. — Я забыл, какие звёзды бывают на юге. — На севере другие? — Там они холоднее. А здесь — тёплые. — Звёзды не могут быть тёплыми, — заметил Эйдан. — Могут. Если смотреть на них с тобой. Эйдан хмыкнул, но спорить не стал. Потому что Кайен был прав. Звёзды действительно казались тёплыми. Может, потому что они не одни их разглядывали. Может, потому что оба замёрзли, но не хотели идти вниз, в лес, к холодной ночёвке. — Нам пора, — сказал Эйдан. — Ещё немного. — Кайен. — Пять минут. — Ты говорил пять минут уже час назад. — А ты говорил, что не умеешь читать мысли. Кайен улыбнулся. Эйдан не выдержал — улыбнулся в ответ. Так они и сидели в темноте, на холодной траве, под звёздами. Плечо к плечу, рука в руке. Никуда не спешили. Потому что завтра был бой. Завтра они могли умереть. Но сегодня — сегодня был закат над королевством. И первый поцелуй, который ничего не значил для войны, но значил всё для них. — Кайен, — сказал Эйдан. — М? — Обещай мне кое-что. — Если не глупое — обещаю. — Если завтра мы выживем — ты больше никогда не будешь спать на другом конце кровати. Или на полу. Или в другой комнате. Кайен фыркнул. — Ты хочешь, чтобы я спал на тебе? — Я хочу, чтобы ты был рядом. Дышать, слышать, чувствовать. — Это… — Кайен запнулся. — Это хорошее обещание. Я согласен. — Тогда по рукам? Кайен протянул здоровую руку. Эйдан пожал её — крепко, как в первый день их знакомства. Только тогда это было «будем работать вместе». А сейчас — «будем жить вместе». — Пойдём, — сказал Кайен, поднимаясь. — Замёрз я. — Я говорил. — Не умничай. Они спустились с холма. В темноте лес казался гуще, чем днём. Тропа едва угадывалась, но Кайен шёл уверенно — ноги помнили дорогу. Эйдан следовал за ним, положив руку на плечо. Опять, как утром в тумане. Внизу, у подножия, они нашли ровное место для ночлега. Кайен собрал хворост, развёл костёр — маленький, чтобы не привлекать внимания. Эйдан расстелил плащи на земле — оба, один на другой, чтобы было мягче. — Ложись, — сказал он Кайену. — Я посторожу. — Нет. Сегодня я сторожу. У тебя ещё рана болит. — Она уже не болит. — Врёшь. — Немного. Кайен уложил Эйдана силой — не физической, а взглядом. Тот подчинился — потому что устал, потому что спорить не хотелось, потому что Кайен был прав. Рана ныла, и плечо тянуло от долгой ходьбы. Эйдан лёг на плащи, укрылся краем. Кайен сел рядом, прислонившись к дереву. В одной руке — лук, в другой — стрела. Глаза смотрят в темноту. — Спокойной ночи, — сказал Эйдан. — Спи. — Только не усни сам. — Я не усну. Я буду смотреть на звёзды и думать о завтрашнем дне. — О чём думать? Завтра мы просто сделаем, что должны. — А потом? — А потом — дом. И собака. Кайен улыбнулся в темноте. Эйдан не видел улыбки, но почувствовал — по голосу, по дыханию, по тому, как Кайен чуть подвинулся ближе. — Собака, — повторил Кайен мечтательно. — Шарик. — Если будет кот — Боец. — Боец и Шарик. Мы будем самой странной семьёй в королевстве. — Нам идёт, — сказал Эйдан, проваливаясь в сон. Его последняя мысль была о холме, закате, звёздах и губах Кайена. Тёплых, несмотря на холодный ветер. Родных, несмотря на то, что они были чужими всего несколько недель назад. «Как же хорошо, — подумал он. — Как же хорошо, что я тогда зашёл в ту кофейню». Он не понял, что перепутал истории. Но это было уже неважно. Потому что все истории — и про дождь, и про меч — они были об одном. О том, как двое находят друг друга. В грозу или в бою. В кофейне или на холме. И это всегда стоит того, чтобы ждать. Кайен смотрел на спящего Эйдана, на звёзды, на догорающий костёр. Потом тихо, чтобы не разбудить, наклонился и поцеловал его в щёку. — Я тебя люблю, — прошептал он. И никто не услышал. Только ветер. Только лес. Только королевство внизу, которое они завтра пойдут защищать. А потом — строить дом.