afterimage.

***

Перед прочтением обязательно включите The Righteous Brothers - «Unchained Melody»

***

Март 1967 года. Брик-лейн, комната над пекарней. Минуло три месяца. Комната была маленькой, футов двенадцать на двенадцать, с одним окном, выходившим на кирпичную стену. Обои - бледно-голубые, пузырящиеся возле батареи. Вместо пола - крашеные доски, на которых лежал вытертый ковёр, купленный на рынке за три шиллинга. Вдоль стен стояли стопки пластинок, ящики с фотобумагой, несколько прищепок для просушки отпечатков, натянутых на верёвку. На верёвке сейчас висели три чёрно-белые фотографии: Джисон, читающий книгу; спящий Джисон; смеющийся Джисон. В углу устроился проигрыватель Dynatron, на котором сейчас играла пластинка The Kinks, старая, потрёпанная, с царапиной, которую когда-то сделал Джисон, в очередной раз уронив коробку на лестнице. Минхо сидел на полу, скрестив ноги, разбирая конверты с негативами. На нём была старая фланелевая рубашка в клетку, раньше принадлежавшая его отцу, джинсы и носки с дыркой на пятке. Родная камера лежала рядом - он научился спать с ней, как с плюшевым мишкой. Джисон лежал на матрасе, положив голову на колени Минхо. На нём был свитер Минхо - тёмно-синий, кашемировый, дорогой, но уже закатанный по рукавам. Он писал что-то в блокноте карандашом, время от времени закусывая колпачок. — Послушай, — сказал он, отрываясь от записей. — У меня есть строчка: «Свети для меня, пожалуйста, ещё ярче Заставь меня сиять даже тёмной ночью Пока ты рядом, мне не страшно Пусть я и видел это сотни раз, мне всегда будет мало». — Это про меня? — спросил Минхо, не поднимая головы. — Про твою тёмную комнату. — Старо. — А тебе не нравится? — Нравится. Просто... — Минхо поднял взгляд. Его лицо было спокойным, уставшим, но счастливым - оно светилось тем самым счастьем, которое не кричит, а тихо живёт в грудной клетке. — У нас нет денег, Джисон. — Знаю. — Я продал все свои старые камеры, чтобы купить плёнку. — Знаю. — Мы питаемся супом из пакетиков и хлебом, который нам оставляет пекарь снизу, потому что жалеет нас. — Тоже знаю. — И ты всё ещё хочешь оставаться со мной? Джисон отложил блокнот, сел, повернулся к Минхо лицом. Взял его руки в свои - холодные, в пятнах от проявителя, уже не такие ухоженные, как раньше, потому что Минхо перестал пилить ногти и носить костюмы. Поднёс их к губам, поцеловал кончики пальцев. — Когда я был маленьким, — сказал он, — бабушка водила меня на рынок в Манчестере. Там был старик, который продавал старые пластинки. У него была одна пластинка, вся в царапинах, - «Blueberry Hill» Фэтса Домино. Никто не хотел её покупать, потому что она трещала и пропускала звук. А я попросил её поставить. И когда она заиграла - знаешь, что я услышал? — Что? — Не только музыку. А шум дождя, голоса людей, которые слушали её до меня. Царапины делали её уникальной. — Джисон улыбнулся. — Ты сказал это в первый день. И я понял тогда, что ты - мой человек. Потому что ты видишь красоту в дефектах. Минхо молчал. Его глаза блестели от света лампы, от влаги, от чего-то ещё. — У нас нет денег, — повторил он, но голос дрогнул. — У нас есть музыка. И фотографии. И мы. — Джисон придвинулся, обнял его, уткнулся носом в шею. — А деньги появятся. Ты будешь снимать, я буду петь. Кто-нибудь нас заметит. — Или арестует. — Или заметит. — Джисон поцеловал его в шею, в то место, где бился пульс. — Я выбираю «заметит». За стеной заиграла музыка - тот самый динамик из пекарни, старый, дребезжащий. Песня сменилась на что-то медленное, душевное — «Unchained Melody», кажется. Джисон встал, протянул руку. — Потанцуем? — У нас нет места. — А нам не нужно много. Только я, ты, и это мгновение. Они танцевали в тесной комнате, среди пластинок и негативов, на ковре с вытертым ворсом. Минхо положил руки на талию Джисона, Джисон обнял его за шею. Они двигались настолько медленно, почти не шевелились - просто стояли, прижавшись друг к другу, и качались в такт музыке. За окном смеркалось. Фонарь на Бервик-стрит зажёгся, бросив жёлтый свет на кирпичную стену. Где-то вдалеке завыла полицейская сирена - но она была далеко, и в этой комнате её почти не было слышно. — Я люблю тебя, — прошептал Джисон в плечо Минхо. — Я люблю тебя, — ответил Минхо, прижимая его крепче. Они не знали, что будет завтра. Не знали, сколько ещё им придётся прятаться, врать, притворяться. Не знали, увидят ли они свободную Англию при своей жизни. Но сегодня, в пятницу, в марте 1967 года, в комнате над пекарней, где пахло хлебом и проявителем, они были вместе. И это было всё, что имело значение.

***

Финальный кадр (мысленный, который так и не попал на плёнку) Если бы у Минхо была ещё одна кассета, он сделал бы снимок: узкая комната, разбросанные пластинки, и две тени на стене - сплетённые в объятии, похожие на одно существо о двух головах. И подписал бы: «Плёнка № 48. Проявить немедленно. Хранить вечно». Но кассеты не было. Поэтому он просто закрыл глаза и запомнил этот момент зрачками, сетчаткой, той частью мозга, которая отвечает за сны. — Джисон, — сказал он, не открывая глаз. — М? — Никогда не исчезай. — Тогда держи меня крепче, — ответил Джисон, целуя его в уголок губ. Сирена замолкла. Пластинка кончилась, игла зашипела на пустых бороздках. Никто не пошёл её переворачивать. Им было достаточно тишины. Конец.