Иронично

Енисейскому рядом с любимым человеку было хорошо. Дугар — его первый и самый надёжный друг, к которому юного Красноярска, казалось, тянуло с неумолимой силой магнита. Это притяжение не объяснить было словами, оно жило где-то под рёбрами, распускалось теплом всякий раз, когда Иркутск оказывался рядом. Рядом с ним пропадало одно несчастное, потерянное «я», а на его месте рождалось нечто куда более ценное, такое как «мы». Такое маленькое словосочетание, умещающееся в одном выдохе, но такое огромное по своему воплощению: в нём привязанность плотно переплеталась с любовью, заполняя одинокое сердце безграничным счастьем. Пускай и недолгим, мимолётным, как сибирская зима, но таким тягучим, вязким, словно сосновая смола, навсегда оседающим в памяти. Красноярск громко смеётся, заливисто. Его смех разносится по всему лесу, отзываясь призрачным эхом где-то за верхушками вековых кедров. Снежные просторы вокруг погружены в сладкий, беспробудный сон, как многие лесные обитатели, укрывшиеся в норах до самой весны. Мягкие, почти невесомые снежинки тают на разгорячённом лице, оставляя после себя крохотные капельки влаги, а мороз кусает за щёки, заставляя их алеть румянцем. Ветер налетает резкими порывами, бросает в спину колючую снежную пыль, подгоняя Руслана, который удирает от обстрела снежками. — Не догонишь, не догонишь! — звенит на всю тайгу его задорный голос, перекрывая скрип снега под ногами. Смех Енисейского слышен здесь громче любых естественных звуков природы. И звуки эти будто подчиняются его другу, ведь они затихают, становятся ласковее, мягче. Когда Дугара нет рядом, они делаются беспокойными, раздражающими, даже пугающими: ветер воет надсадно, деревья скрипят угрожающе, а каждая тень кажется живой. Настолько, что Руслану становится страшно оставаться одному в этом белом безмолвии. Но когда Иркутск приезжает, то Енисейскому кажется, будто сама природа радуется вместе с ним. Сосны приветственно качают мохнатыми лапами, а ветер стихает до ласкового шёпота. — Догоню! — с напускной грозностью кричит Дугар, замахиваясь. Снежок с мягким хрустом впечатывается Руслану прямо в спину. Енисейский тут же оборачивается, на мгновение теряя равновесие, и показывает язык, сбивая с шапки налипший снег. — Даже не пытался! — фыркает он, уворачиваясь и переходя на ещё более быстрый бег, петляя между деревьями, словно заяц. Мириться с таким положением дел ему совсем не хочется. — Я, вообще-то, попал, — усмехается Дугар, отряхивая рукавицу. — Ага, в воздух мимо меня! — Ну смотри мне, Руслан. Дугар срывается с места, несётся следом. его шаги шире и тяжелее, снег под ним хрустит басовито. Они оба искренне наслаждаются моментом глупой, детской игры, и Руслан выбрасывает из головы все лишние мысли. Рыхлый, мягкий снег под ногами внезапно сменяется коварной гладкостью чёрного льда, прикрытого тонким слоем пороши замёрзшего ручья. Руслан не сразу это замечает, увлечённый игрой, но когда твёрдость предательски теряется, а нога скользит вперёд, Енисейский чувствует ледяной холодок страха в животе, ведь ещё немного, и он вот-вот рухнет, больно ударившись затылком. Внезапно крепкая хватка смыкается на воротнике его дублёнки. Дугар подоспел в самый последний миг, резко оттаскивает его от опасного льда подальше, не давая упасть, тут же замыкая в тёплое кольцо своих объятий. — У тебя руки леденющие, отцепись! — возмущается Руслан, хотя сам невольно прижимается ближе к источнику тепла. — И не подумаю. Енисейский слегка упирается ладонями в широкую грудь Иркутска и толкает, но не сильно, скорее для профилактики. Но не ожидавший такого предательства Дугар теряет равновесие, заваливаясь навзничь в высокий пушистый сугроб, по-прежнему не разжимая объятий и утягивая хохочущего Руслана за собой в снежное облако. – Руся, а давай сделаем снежных ангелов? Прям щас! – над ухом раздается чужой голос. Енисейский бы отдал все, чтобы слышать его как можно чаще. Он окончательно избавляется от негативных мыслей, услышав эти слова. Он обязательно обдумает все позже, когда снова останется один, а сейчас может лишь ответить на предложение Дугара радостное "Да".