– Веревки? Серьезно, Отли? Херли даже не предпринимает никаких попыток вырваться, а сидит смирно, привязанный к стулу. С каких то пор Отли яростно полюбил веревки, да так, что узлы теперь стянуты были просто невообразимым образом.

Отли беспокоился о нем. Разумеется, беспокоился. Пожалуй, с тех самых пор, когда Херли начал отходить от дел государства все чаще и чаще по причине своего плохого состояния. – Мне приятно, что ты беспокоишься обо мне.

Небольшая зарисовка на тему современности. Мише бы забить на все, ей богу. Цены на все дорожают, народные недовольства растут, а любые митинги пресекаются! К кому, конечно же, будут обращаться? Разумеется, к нему!

– Как ты? Олежа показался весьма вовремя, ведь еще немного, и Звездочкина точно одолело бы чувство некоторого дежавю. Стены тюрьмы казались практически родными, учитывая, сколько раз его арестовывали за свою деятельность. Антон пытается фокусировать взгляд на оппоненте, понимая, что скорее всего у них не так уж и много времени на переговоры. – А ты догадайся.

Енисейскому рядом с любимым человеку было хорошо. Дугар — его первый и самый надёжный друг, к которому юного Красноярска, казалось, тянуло с неумолимой силой магнита. Это притяжение не объяснить было словами, оно жило где-то под рёбрами, распускалось теплом всякий раз, когда Иркутск оказывался рядом. Рядом с ним пропадало одно несчастное, потерянное «я», а на его месте рождалось нечто куда более ценное, такое как «мы».