Сноб, сачок и жестокий

Прислушавшись, я ожидал, когда ощущение триумфа или хотя бы чувство глубокого удовлетворения по поводу восстановленной мною справедливости охватит меня. Ничего подобного не происходило. Я пребывал в растерянности. Вскоре я понял, что мое неудовлетворение даже усилилось и достигло пугающих, обременительных масштабов. Сила, с которой Миша раздражал меня, приобрела теперь новую глубину, и само раздражение сделалось глубинным, залегло на дно, где мне было труднее его достать, чтобы рассмотреть. Миша, Миша, Миша. Мысль моя возвращалась к нему, чего-то требуя, бесплодно билась о каркас имени, пока не лишала его всякой принадлежности. Я злился. Не мог сосредоточиться. Иногда огорчался, что отпустил его в самый момент, не довел до конца. Как будто истинный Миша ускользнул от меня, как будто самый смысл моего с ним контакта в том и был, чтобы вынуть из Свиридова-нахала Свиридова настоящего, взглянуть ему в глаза, и я этот случай упустил. Я не мог поверить, что трогал его, что моя рука была у него в штанах. Когда даешь кому-то свой член, разве не происходит таинство познания? Видимо, ключевое слово здесь “даешь”. Миша ничего мне не давал, я его спровоцировал. А он подыграл. Другое дело, если бы Миша сам начал. Тогда я бы увидел его настоящего. Без этой вечной бравады, флера превосходства. Нормального Мишу. Почему я отступил? Помню свой ужас, как если бы меня внезапно телепортировали в этот неожиданный момент — вот я развалился у себя дома, и вдруг стою с Мишиным членом в кулаке. Это вторжение в его личное пространство, осознание того, что настоящий Миша сейчас стоит передо мной, со спущенными штанами, и настоящий я наяриваю его интимнейшую часть, шокировало меня. Как будто я никогда не хотел приближаться к нему, ядовитому аспиду, и, загипнотизированный, против воли, все же приблизился. Зачем я сделал это? Так хотел свергнуть Мишино эго? Задушить чертового питона? Или рассмотреть питона поближе, досконально разобраться в его устройстве? Хотел близости с ним, вопреки его гордости, недоступности. Хотел видеть эти колечки волос под боксерами, сморщенную кожу, безвольный рукавчик крайней плоти, то, к чему нет доступа другим, посторонним. Хотел, чтобы я перестал быть Мише посторонним, а Миша — мне. Этот засранец, позер! На утренний класс я опоздал, влетел в раздевалку, когда все уже почти переоделись. Миша и Ноа стояли у подоконника, каждый — с согнутой ногой, прижатой к ягодице пяткой. Разговор у них был негромкий, но, по-моему, серьезный. Я не стал стараться вникнуть и занялся своими делами. Разогрев начался как обычно, все были погружены в себя и слушали собственное тело. Я чувствовал себя странно, будто находился в батискафе, отделенный от людей, или как будто только что родился. Все вокруг было какое-то новое, более реальное. Вошел Шпагат, и мы построились у станка. Миша приблизился ко мне, занимая свое место слева. Мы не встретились взглядами и никак не отреагировали друг на друга, что, впрочем, было в порядке вещей. Но его присутствие теперь жгло меня, я никак не мог собраться, и то и дело получал замечания от Шпагата. Миша же исполнял элементы, как всегда, безупречно. В зеркале я видел его высоко поднятый подбородок, незрячий, улетевший в далекие миры взор, где он, несомненно, разделял и властвовал. Я благоразумно держался подальше от его махов. Рутина дня, с ее разнообразной деятельностью, хорошо переплавляла эмоциональный накал в физическое утомление. После паузы началась репетиция, я был все время занят своими сценами с “юношами”, и на некоторое время отвлекся от мыслей, пока меня не разбудил звук падения. Все мы обернулись и увидели Ноа и Мишу, лежащих на полу. Они живо поднялись и продолжили с того, где остановились, в достойной попытке отвлечь от себя внимание. Падения на репетициях были волнующей редкостью. Случались нечистые приземления, сбои баланса, но опытный танцор почти все может превратить в слегка неэлегантный сход. Я представлял, как Миша внутренне разъярен. В пять часов, выжатые, мы разошлись по душевым. Привычное мелькание голых тел снова заставило меня вспомнить о Мише, и я усмехнулся богато представленному ряду гениталий, ежедневно проносящихся хороводом передо мной, и то странное обстоятельство, что Мишин гаджет, наверняка, тоже частенько попадался мне на глаза, но прежде я не выделял его как особую Мишину единицу, а воспринимал Свиридова целиком, единой сверкающей горной вершиной, обдававшей ледяной пылью. Я не видел, как Миша ушел. Но я не сомневался, что он вернется к шести, назначенному вчера часу. Свою часть договора я собирался исполнить добросовестно, я был примерно одного с Ноа типажа, но покрепче, и надеялся, что, натренировавшись со мной, Миша сможет работать гладко с любым. Духовные поджилки, однако, у меня оказались гораздо слабее физических. Я ждал и боялся момента, когда Миша войдет в зал и мы окажемся с ним наедине. Понятно, что он приступит к упражнению без лишней траты слов и времени, и, наиболее вероятно, никак больше не прокомментирует пережитый нами вчера опыт. Может быть, он постарается отыграться на мне колкими ремарками. Я накалывал вилкой кусочки курицы в кафе и представлял себе Мишин крепкий захват моего предплечья, как я стабилизирую его вес на поддержке, как наши тела работают вместе почти без участия сознания или мысли, на мышечной памяти и доверии. Мне хотелось этого. В этом было гораздо больше настоящего Миши. Без пяти шесть я сидел в plié у станка, мое сердце работало с дополнительной нагрузкой, как я ни старался унять нервы. Сперва я услышал приближающиеся шаги, потом отражение Свиридова появилось передо мной в зеркале. Он вошел в помещение, опустил на пол сумку и встал, сложив в ожидании на груди руки. Он не переоделся и был в мягких штанах и футболке. Я удивленно обернулся, поднимаясь. — Если передумал заниматься, могу вернуть уплаченное,— вырвалось у меня. Свиридов мрачно проигнорировал шуточку. Возвышающийся колоссом в центре зала, он и правда не слишком воодушевлял на пустой треп. — Ноа вышел из игры. Шелуха слетела с меня, лицо вытянулось. Для Миши это был серьезный удар. Он продолжил, не дожидаясь комментариев. — Но раз ты так горячо стремишься научить меня культуре вашего быта, я тоже кое-что предложу. За твою партию. Ноа согласен с тобой поменяться, Шпагат отдал вопрос на твое усмотрение, ты все-таки прима. Пока я мысленно принимал шпильку “примы”, одновременно любопытствуя, что такое Свиридов хочет мне предложить взамен, он просто, по-бытовому стянул футболку, скинул кроссовки, — мой мозг наивно уцепился за них, негодуя, как Свиридов смел в зал в кроссовках, — развязал шнурок на поясе и начал снимать штаны, как у себя дома, в спокойном равнодушии. Избавившись от них и от боксеров, совершенно голый, он невозмутимо проследовал мимо меня к зеркальной стене, не доходя двух шагов нагнулся и уперся руками в станок. Несколько секунд он не шевелился, потом поднял лицо и нашел меня в зеркале, вопросительно поднял брови. — Тебя как-то еще более выразительно пригласить? Ничего ответить ему я не мог. Мое тело окаменело, подбородок уехал вниз, и, словно клейменные, глаза видели лишь сияющий зад Свиридова, посередине которого вились мелкие кольца волос. Он был прямо передо мной, расположенный с пугающим удобством — ноги широко расставлены, наклон тела — девяносто градусов. И что за тело. С усилием я переместил взгляд на его спину, рельеф тугих мышц, уходящих косо “крыльев”, напряженные плечи, грубоватый выступ локтя, крепко сжатые пальцы, наконец, на отражение его лица в зеркале. Мои щеки загорелись, когда я ощутил тесноту в паху, видимо, эффект шока обездвижил только некоторые участки, остальные же — сподвиг на рост. Моя беззащитность, беззащитность Миши разоружила меня, и все ладно сложенные обоймы сарказмов не выстрелили, а куда-то стаяли. Миша смотрел на меня в упор, его превосходное, высеченное в мраморе лицо не выражало никакого сомнения, перечить ему не было сил. Но оно было таким холодным. Я перевел взгляд на Мишин кудрявый затылок, пытаясь вглядеться в рой его мыслей, и в смертельном сальто вернулся к режущей глаза полоске пушистых волос между бледных ягодиц, повернутых ко мне, готовых ко мне. Все это кричало, и я стоял, будто облитый ледяной струей брандспойта. На слабом фоне сознания крутилась идиотская мысль о том, что я бы и так поменялся с Ноа, зачем вообще было делать из этого драму? Свиридову не было никакого смысла приносить эту жертву. Уж кому-кому, но не ему, Его Божиею поспешествующею милостию… Что-то сверкнуло, стрельнуло в мозгу. Я снова заглянул Мише в глаза. Только прежняя серая сталь. Ниже — полные, грубо вылепленные губы подчеркнуты резкой складкой подбородка. Чем иным ему говорить? Он мог говорить только ими. Миша медленно опустил взгляд в зеркале ниже, на район моего пояса. Трико не оставляло никакой надежды на конфиденциальность, Свиридову было ясно — я мог прямо сейчас колоть орехи. Он перенес вес на левую руку, отнял правую от поручня и потянулся к кудрявой полосе, зоне моей моральной нестабильности. Скользнул по ней вниз, сложив ладонь лодочкой, и заякорил эту лодочку, медленно и монотонно покачивая, упирающуюся на свой якорь, как на пуанту, — мой мозг крошился и путал метафоры, он все еще пытался спрятать происходящее в них. Я не мог терпеть. Отвернулся, торопясь отыскать сумку, стараясь потратить на это как можно меньше времени, как будто заклятье вот-вот спадет, вынул полотенце и масло для тела. Bebé, написано на этикетке. Неподходящие слова, неподходящие образы и метафоры, все смешалось в сознании и горело трещащим пламенем. Я торопливо влил масло в ладонь, вернулся к Мише и заменил его руку своей. Колючие волосы наполнили ее, потом, пропитанные маслом, сгладились и осели. Я освободил себя, вытер руку о перекинутое через плечо полотенце и ухватил Мишу покрепче ниже талии. На миг я замер, мне показалось, холодные кольца сжимаются на шее, но они теперь не могли меня остановить. Я коснулся Миши своим центром — весь я был сосредоточен в одном лишь месте. Миша по-прежнему пристально следил за мной в зеркале. Я тяжело дышал, пытался не провалиться в транс, пытался быть с ним осторожным. Продвинулся еще, качаясь. Тело Миши качалось с моим. Масляные ладони пошли по бокам к груди, я опустился на его спину, увел руку вниз, под живот. Миша отвечал быстро. Простонав, я выпрямился, задвигался. Все, что я представлял с Мишей в моих мечтах, не шло ни в какое сравнение. Я кончил быстро, в отчаянном желании достать до Мишиной сути, запрятанной в его глубине, толкаясь к ней, как захлебывающиеся толкаются к воздуху. Выдохнул. Вдохнул. Вытер себя полотенцем, все трико было черным от пота и масла, я протянул полотенце Мише. Он взял, выпрямился, по-простому вытер промежность, все так же следя за мной в зеркале, затем уронил взгляд на мою освежеванную сумку, поднял валяющийся в ней гель для душа и неспешно, чинно отправился в душевые. Когда зашумела вода, а шум в ушах у меня стих, я стянул трико, путаясь в нем, надел, как был, джинсы, запихал свои шмотки в сумку и бегом вылетел из зала.