Сноб, сачок и жестокий

В окне поезда, между холмами, показалось озеро. Вода отражала пасмурное небо и казалась металлической, очень спокойной. Я возвращался домой. Две недели я прожил у отца в деревне, занимался в основном животными, говорили мы мало. Подтверждение разрыва контракта я получил сразу, Шпагат отпустил меня после десятиминутного звонка. Я сочинил что-то обычное, не стал особо распространяться. За это время я успокоился, история с Мишей перестала быть ядовитой, я с ней смирился, но рана была свежа, и я, в общем, постоянно находился в меланхоличном, мрачном настроении. Я попробовал извлечь из нее уроки, и понял, что Миша в его последнем жестоком слове оказался во многом прав. Перед ним было очень неловко, но больше всего я тосковал по той его части, которую я не узнал. Я пока не придумал, что делать дальше. С моим послужным, можно было надеяться на удачные контракты — репутацию в театре мне портить не стали. Я никому не сказал, что вернулся. Спокойно сортировал вещи, жалел, что не взял с собой одного из папиных котов, но куда, если постоянно гастроли. Заказал пиццу, собирался провести вечер на диване с “Властелином колец”. Мне нравилось, что ближайшие дни я буду один, уже давно со мной не случалось таких пауз. Пицца приехала, когда я развешивал на балконе белье. Я крикнул, что сейчас выйду, выпутался из пододеяльника и поспешил к двери. Машинально глянул в глазок перед тем, как открыть, и увидел Мишу. Я замер, похолодев. Я не хотел снова оказаться на этих качелях, противостоять Мишиному эго, все это было мне сейчас неподъемно. Я стоял и смотрел на него в глазок, решив не открывать. Миша, конечно, слышал меня и знал, что я у двери, подглядываю за ним. Появился курьер. Обменялся с Мишей репликами и стал с ним ждать. Тупая какая ситуация… Я открыл дверь. Рассчитался с курьером, отпустил его. Взглянул на Мишу. — Прости, я не потяну сейчас, — сформулировал я с усилием, вздохнув. Миша выглядел как-то по-другому, хотя был таким же хмурым и надменным. — Мне нужно поговорить с тобой, — голос внезапно бархатный, тихий. Это так поразило меня, что я не нашелся, что ответить, и, сдавшись, отступил. Я оставил пиццу на кухне, вернулся с графином воды и, почему-то, только одним бокалом. Поставил на журнальный столик. Сел от Миши наискосок. Он поднял голову и некоторое время рассматривал меня, опираясь локтями о колени, пальцы — в замке. Не было привычной ухмылки, лицо его было простым, даже немного детским, вопросительным, уязвимым. — Мне тридцать девять. Я собирался так и так после этого сезона уйти в преподавание. Можно не ждать, у меня уже все готово под частную школу. Возвращайся, если хочешь. Очень плохо, что ты ушел. Я глядел на него, как на странного, мистического зверя, было удивительно узнавать прежние черты, но все стало другим — мимика, интонация. Передо мной был он и не он. Я не знал, что ответить. Я не мог ничего ответить. Потом вдруг сказал то единственное, во что верил: — Я хочу, чтобы ты станцевал Ашенбаха. Я бы за это умер. Миша не усмехнулся, только отвел взгляд, уставившись в пол под своими сомкнутыми руками. Спустя минуту от произнес: — У меня родилась вторая дочка в прошлом году. Мои глаза, вероятно, расширились, я рассматривал его опущенные веки, заправленные за уши пряди волос. — Но я все равно ни о чем не жалею, — он снова поднял голову и прямо взглянул на меня. — Знаю теперь, какой я всегда был. Какого себя оставил в прошлом, от какого себя отказался. Мы глядели друг на друга, три, или пять, или двадцать секунд. Потом Миша поднялся и без лишних слов вышел. *** Из-за Свиридова второй состав скоро стал первым. На премьере зал был полон, сидели на лестнице. Мое место было в седьмом ряду, и за эти два с половиной часа душа моя вымылась и очистилась от грехов. Миша был проводником космоса, все вокруг него причащались его веры и тоже входили в сверкающий ореол чистого гения, красоты, силы. Он объединял действо, был его мотором, путеводной звездой. Я никогда не видел такой гармонии, такого чистого воплощения эмоции. Миша был божественен. На поклоне, как всегда, смотрел на своих, не улыбался, кратко кивал. Публика бушевала. Я плакал. Я поторопился выбраться из зала, чтобы скорее добраться до служебного хода, я знал этот театр, и меня тоже знали. Пока Миша не вернулся в гримерку, я поставил ему на столик ведро темно-красных тяжелых роз. Успел выскользнуть, выбежал через черный ход и присел на лестницу отдышаться. Это был самый счастливый день моей жизни. Я был словно пьян, ноги не слушались меня. С этой стороны здания все было тихо, и когда дверь за моей спиной скрипнула, я обернулся. Миша стоял рядом, с моим букетом. Я смотрел на него снизу, осияного фонарем, высокого колосса с ободком в волосах. Я молчал. Искупающая великая сила била в меня, я не умел это выразить, и не знал, зачем. По шоссе проносились машины, включались и отключались звуки светофора. Проехала полицейская сирена. Миша разбил рукой центр букета, высвободил одну красную розу и протянул мне. Потом развернулся, — пола его халата проплыла возле моего плеча, — и исчез в глубине театра. ____________________ Огромное спасибо всем, кто дочитал ♥️ Интересно, как у вас сложилось восприятие Миши. В какой момент он для вас меняется (если меняется)?