Неживые

Прошло 100 лет. Потом ещё. И всё время они сражались. Не непрерывно — война шла волнами. Год боёв, год затишья. Пять лет осады, десять лет мира. Кланы нападали с разных сторон, в разное время, разными силами. Иногда это были небольшие отряды, которые можно было разогнать за одну ночь. Иногда — целые армии, и тогда лес горел неделями, а река становилась красной от крови. Кира превращалась в тигра так часто, что перестала считать. Чёрная шерсть с алыми полосами стала легендой — её боялись даже старейшины, которые помнили первые битвы. Она выходила из леса огромной, бесшумной, и враги разбегались, не принимая боя. Те, кто не убегал — умирали. Ника стреляла всё реже — патроны кончились ещё в первом десятилетии войны. Она работала ножом и когтями, двигаясь с той пугающей скоростью, которая делала её призраком. Враги видели только белое пятно — и падали. Вампирша научилась убивать без оружия, одними руками. Её хватка могла сломать шею элурантропа за секунду, а её клыки — пробить любую броню. Они стали идеальной парой. Холод и жар. Тишина и скорость. Ночь и день. Дом разрушали трижды. Каждый раз они отстраивали его заново — на том же месте, из того же дерева. Велмин дуб выдержал все битвы — ни одна пуля, ни один снаряд не задел его. Розмарин на могиле цвёл каждый год, а после самых страшных боёв — особенно ярко. — Это она нас хранит, — говорила Кира, глядя на алые цветы. — Может быть, — соглашалась Ника. — Или мы просто очень живучие. — Мы просто очень не хотим умирать. В перерывах между битвами они жили. Пололи огород, ловили рыбу, читали книги из библиотеки Ники, которая чудом уцелела в пожаре и была перенесена в подвал, за вторую дверь. Кира научилась печь хлеб — не очень вкусный, но свой, домашний. Ника освоила столярное дело — чинила мебель, делала новые рамы для окон. Они старели? Нет. Им было суждено не стареть — ни элурантропам, ни вампирам. Но что-то менялось. В глазах — глубина, которой не было в шестнадцать и двадцать. В движениях — мудрая неторопливость, которую не спутать с усталостью. Они видели слишком много смерти, чтобы торопиться по пустякам. — Смотри, — сказала Ника однажды утром, показывая на свою руку. Под кожей, на запястье, проступила тонкая чёрная нить — её кровь смешивалась с кровью Киры настолько, что начала менять цвет. — Я становлюсь тобой. — Не говори глупостей, — фыркнула Кира, но сама посмотрела на свою ладонь. На ней, среди старых шрамов, появилась тонкая белая полоска — прохладная на ощупь, как след от прикосновения вампирши. — Мы друг друга перетекаем. — Это страшно? — Нет. Это правильно. Двести лет войны. Сорок крупных сражений, сотни мелких стычек. Десятки убитых — с обеих сторон. Кира перестала считать врагов после первой сотни. Она не чувствовала ни гордости, ни сожаления. Это была работа. Такая же, как рубить дрова или копать картошку. — Мы стали слишком хороши в этом, — сказала однажды Ника, вытирая нож о траву. Вокруг неё лежали пятеро вампиров — не её клана, хотя один был когда-то знакомым. — Я не помню его имени. — Значит, не так уж он был важен, — ответила Кира, превращаясь обратно в человека. Красные волосы слиплись от чужой крови, но она уже привыкла. Сто лет привыкания — достаточный срок. — Важно только то, что остаётся. — Что остаётся? — Мы. В двухсотую годовщину их первой встречи — той самой, в переулке, где Кира прижала Нику к стене, а потом не смогла убить, — они сидели на крыльце и пили чай. Всё тот же термос, всё те же кружки. Те же звёзды над головой. — Двести лет, — сказала Ника. — Если бы кто-то сказал мне тогда, что я доживу до этого момента с тобой, я бы рассмеялась ему в лицо. — Я бы ударила, — поправила Кира. — За глупость. — Ты всегда била за глупость. — Только твою. Остальных я убивала. Ника усмехнулась. Её белые волосы за двести лет не потускнели, и кожа оставалась бледной, как мрамор. Только глаза изменились — в них было меньше голубого льда и больше тепла, которое никакой вампир не должен был испытывать. — Скажи мне, — попросила она, — ты не жалеешь? — О чём? — О том, что выбрала меня. Вместо клана. Вместо нормальной жизни, какой бы она ни была для элурантропа. Кира поставила кружку. Повернулась к вампирше, взяла её лицо в свои ладони — грубые, в шрамах, но всё ещё живые. — Моя жизнь началась в тот день, когда я не смогла тебя убить, — сказала она. — Всё, что было до— тренировки, задания, кровь,— подготовка. А жизнь началась тогда. С тобой. — С врагом. — С тобой, — повторила Кира. Они поцеловались. Так же, как в первый раз — неловко, горячо, с привкусом крови, потому что у Ники всегда шли красные слёзы, когда она волновалась, а у Киры при волнении проступали когти, и они иногда царапали губы. Ничего нового. Ничего, к чему они не привыкли. — Как думаешь, сколько ещё? — спросила Ника, когда они оторвались друг от друга. — Чего? — Боёв. Лет. Жизни. — Не знаю, — честно ответила Кира. — Может, ещё двести. Может, завтра. Но какая разница? Мы не одни. В этом была их сила. И их проклятие. Они могли умереть в любой момент — от пули, от клинка, от предательства. Но до тех пор, пока они были вместе, смерть казалась не страшной. Просто следующим шагом. Просто темнотой, в которую они пойдут рука об руку. На двухсотый год войны случилось то, чего они не ожидали. Перемирие. Не между ними — между кланами. Вампиры и элурантропы устали убивать друг друга. Слишком много крови, слишком много потерь. Ни одна сторона не могла победить — и обе поняли, что война не имеет смысла. В их лес пришёл посланник. Не с оружием, с белым флагом. Вампир, старый, седой, с жёлтыми глазами, которые видели не одну сотню зим. — Война окончена, — сказал он. — Мы уходим. Навсегда. — Почему мы должны верить? — спросила Ника, держа нож наготове. — Потому что вы выиграли, — ответил старик. — Вы — двое — оказались сильнее сотен. Вы — легенда. Вас боятся. Вас уважают. Никто больше не придёт в этот лес. Он ушёл так же тихо, как пришёл. Кира и Ника стояли на опушке, глядя ему вслед. — Ты веришь? — спросила вампирша. — Нет, — ответила Кира. — Но очень хочу. Они ждали год. Потом два. Потом десять. Никто не приходил. Лес зажил своей жизнью. Звери перестали бояться, птицы вили гнёзда в старых дубах, рыба в реке стала жирной и глупой — её можно было ловить голыми руками, как когда-то Велма. — Кажется, правда, — сказала Кира однажды утром, выходя на крыльцо и никого не чувствуя. Ни врагов. Ни слежки. Ни тревоги. — Тихо, — кивнула Ника, сидя на ступеньках с кружкой чая, которую по-прежнему не пила. — Хорошо, как давно не было. — Навсегда? — Надеюсь. Они прожили ещё сто лет в тишине. Потом ещё. Потом потеряли счёт времени. Кира перестала превращаться в тигра — не надо было. Её зверь спал внутри, свернувшись клубком, и просыпался только когда Кира звала его побегать по лесу. Просто так, без врагов. Ника отрастила волосы до пояса — было время ухаживать, не надо было прятать хвост под куртку, чтобы не мешал в бою. Она заплетала их в косу, и Кира любила перебирать пряди, гладить их, чувствовать холодный шёлк между пальцами. Они постарели? Нет. Время не брало их. Но что-то изменилось — в их взглядах, в их голосах. Та глубина, которая приходит только к тем, кто прожил достаточно долго, чтобы понять: всё проходит. Всё, кроме них. — Как ты думаешь, — спросила Кира однажды, лёжа на траве у реки и глядя в облака, — мы будем помнить друг друга через тысячу лет? — А через тысячу лет мы ещё будем? — А почему нет? Мы не стареем. Война кончилась. Впереди только жизнь. Ника легла рядом, положила голову на плечо Киры. Белые волосы рассыпались по красным — контраст, который не стал менее красивым за триста лет. — Если мы и будем, — сказала она, — я всё равно буду помнить тебя. Каждую царапину, каждый шрам, каждую седую прядь, которой у тебя всё ещё нет, потому что мы не седеем. — Глупо, — улыбнулась Кира. — Романтично, — поправила Ника. — Одно и то же. Они замолчали. Река шумела, где-то в лесу стучал дятел. Жизнь текла — медленная, спокойная, такая, о которой они не смели мечтать в первые годы побега. — Знаешь, о чём я жалею? — вдруг спросила Кира. — О чём? — Что Велма не увидела этого мира. Тишины. Она так хотела, чтобы мы просто жили. — Она видит, — сказала Ника. — Где-то там, — она кивнула вверх, на облака. — И радуется за нас. — Ты правда в это веришь? — Я верю в то, что хочу. А хочу я, чтобы ты была счастлива. Кира повернула голову, посмотрела в светящиеся голубые глаза — спокойные, беззлые, давно не видевшие врага. — Я счастлива, — сказала она. — Триста лет счастлива. И не собираюсь останавливаться. — Вот и хорошо, — усмехнулась Ника.—А то я боялась, что тебе наскучило. — С тобой? Никогда. Они лежали на берегу, глядя в небо, и время текло сквозь них, не задерживаясь, не оставляя следов. Только любовь оставалась — такая же живая, как в первый день, и такая же невозможная, как союз волка и вампира в мире, который до сих пор не верил в чудеса. Но они знали — чудеса несомненно есть. Потому что были сами чудом. Потому что они сами были чудом.