ПЕПЕЛ ПОД КРЫЛЬЯМИ

***

Sevdaliza — Human FKA twigs — Two Weeks 1. Раз в две недели, по вторникам, Чонхо ждал в этом переулке. Переулок был проклятым местом для магического сообщества — земля, на которой когда-то пролилась кровь феи и чья-то чужая, неведомая. Теперь здесь не срабатывали ни заклинания, ни родовые проклятия, ни даже простые иллюзии. Полукровки и чистокровные держались от этого места подальше, потому что здесь они становились просто людьми — без крыльев, без света, без уязвимости, которую магия дарила и отнимала. Для Чонхо это место было идеальным. Никто не заметит. Никто не почувствует. Никто не увидит, как он сжимает чужое запястье слишком сильно, как чужое дыхание касается его шеи, как они падают на старый пыльный матрас, который кто-то бросил здесь года три назад и который за это время успел пропитаться запахами дождя, железа и этой странной пустоты — отсутствия магии, которая была для Чонхо чем-то вроде наркотической ломки и облегчения одновременно. Чонхо приходил первым. Всегда. Потому что так было в их негласном договоре. Потому что если бы он не приходил, то никто бы не пришёл, а если бы никто не пришёл, то им пришлось бы признать, что эта встреча — не просто способ сбросить напряжение, а нечто большее. А большего они не хотели. Точнее, Чонхо не хотел. Сонхва, казалось, хотел только одного: сделать Чонхо больно. Или — сделать больно себе через Чонхо. Чонхо так и не понял до конца. Он прислонился к шершавой стене, чувствуя, как кирпичная крошка впивается в спину даже сквозь куртку. Небо над переулком было узким — полоска июньской синевы, в которую Чонхо мог смотреть часами, не видя ни облаков, ни птиц, ни того, что происходило за пределами этой щели. Время здесь тянулось иначе. Медленнее. Или быстрее — он никогда не мог решить. Где-то за стеной послышались шаги. Чонхо узнал эту походку из сотни других. Лёгкую, почти невесомую — феи не умели ходить тяжело, даже когда хотели, даже когда пытались быть людьми. Шаги приближались, и Чонхо заставил себя не напрягаться, не выпрямляться, не показывать, что он ждал. Потому что это была их игра: он делал вид, что ему всё равно, а Сонхва делал вид, что пришёл случайно. — Ты снова здесь, — голос Сонхва упал в тишину переулка, как капля воды на раскалённый камень. Шипящий, удивлённый, притворный. — Ты снова меня нашёл, — ответил Чонхо, не поворачивая головы. Сонхва встал напротив. В узком пространстве переулка между ними было меньше метра — достаточно, чтобы видеть каждую чёрточку, но недостаточно, чтобы не чувствовать чужое дыхание. Чёрные волосы падали на глаза — тот самый мокрый эффект, который Чонхо ненавидел, потому что не мог понять, был ли он настоящим или Сонхва создавал его специально. Чтобы выглядеть уязвимым. Чтобы выглядеть так, будто он только что вышел из воды или из чьей-то постели. Чонхо ненавидел эти волосы так же сильно, как ненавидел всё остальное в Сонхва: его усмешку, его запах (нектар и что-то гнилое, приторное, от чего кружилась голова), его способность смотреть сквозь него, будто Чонхо был стеклом, а не человеком. — Ты ждал, — сказал Сонхва. Не спросил. Утвердил. — Я не жду тех, кого ненавижу. — А что ты делаешь? — Отдыхаю в месте, где нет магии. — Чонхо наконец повернул голову, встречаясь с ним взглядом. — Твоё присутствие здесь — случайность. — Как и в прошлый раз? — Как и в прошлый раз. Сонхва улыбнулся — той улыбкой, от которой Чонхо хотелось или ударить его, или поцеловать. Или одновременно. Он никогда не мог выбрать. — Ты плохо врёшь, полукровка. — Ты плохо пахнешь, фея. Повисла тишина. В переулке было прохладно — тени от стен падали на землю глубокими полосами, и одна из этих полос разрезала лицо Сонхва пополам, делая его похожим на маску: одна половина в свете, другая — в темноте. Чонхо смотрел на эту грань и думал о том, что, возможно, именно так Сонхва и выглядит внутри: расколотым на две половины, которые никогда не срастутся. — Зачем ты пришёл? — спросил Сонхва. — Я уже сказал. Отдыхаю. — Отдыхаешь в переулке, где тебя никто не найдёт? В двух шагах от моего дома? Чонхо промолчал. Потому что не было ответа, который не был бы признанием. Он действительно выбирал этот переулок не случайно. Он выбирал его потому, что отсюда было видно окно Сонхва — то самое, на третьем этаже, с рваной шторой, которую Сонхва всё никак не мог заменить. Потому что если бы он мог смотреть на это окно каждый вторник, то мог бы убеждать себя, что его походы сюда — это не ожидание, а наблюдение. А наблюдение — это не предательство собственной ненависти. Наблюдение — это просто сбор информации о враге. — Ты сегодня особенно молчалив, — сказал Сонхва, делая шаг вперёд. Расстояние между ними сократилось до ладони. Чонхо чувствовал запах нектара — острый, почти приторный, с примесью чего-то металлического. Кровь. Наверное, у Сонхва снова шла носом кровь — у фей это случалось, когда они долго находились в местах без магии, и Сонхва, несмотря на всю свою гордость, каждый раз забывал об этом и приходил сюда снова и снова. — У тебя кровь, — сказал Чонхо, кивая на его верхнюю губу. — Знаю. — Вытри. — Вытри сам. Чонхо не должен был. Это было не в их договоре. Договор был простым: встречаться по вторникам, ненавидеть друг друга, трахаться так, чтобы забыть, зачем они вообще ненавидят, расходиться до следующего раза. Никакой заботы. Никакой нежности. Никаких «вытри сам». Но он протянул руку. Подушечкой большого пальца провёл по губе Сонхва — от уголка к центру, стирая тонкую полоску крови, которая уже успела подсохнуть, превратившись в тёмную корочку. Кожа под пальцем была горячей, у фей всегда была высокая температура — как у птиц, как у огня, который тлеет внутри, никогда не разгораясь до конца. Сонхва замер. — Ты… — Молчи, — сказал Чонхо. — Я не знаю, зачем я это сделал. — Знаешь. — Молчи. Сонхва не замолчал. Вместо этого он сделал ещё один шаг — последний, который стёр расстояние между ними в ноль. Их груди почти касались. Дыхание смешивалось, и Чонхо вдыхал этот нектарно-кровавый запах, и ненавидел себя за то, что он ему нравился. — Поцелуй меня, — сказал Сонхва. Не попросил. Потребовал. — Я тебя ненавижу. — Я знаю. Поцелуй меня. И Чонхо поцеловал. Это не было нежным. Это не могло быть нежным, потому что между ними всегда была война, даже в этом, даже в поцелуях. Он вцепился в волосы Сонхва — мокрые, холодные, пахнущие рекой и чем-то сладким, — дернул назад, открывая шею, и впился губами в то место, где бился пульс. Сонхва выдохнул — не стон, не вздох, а что-то среднее, прерывистое, отчаянное. — Ненавижу, — прошептал Чонхо ему в кожу. — Я тоже. — Ты не умеешь ненавидеть. — А ты умеешь? Чонхо поднял голову, встречаясь с ним взглядом. В глазах Сонхва не было ненависти. Была усталость. От себя, от них, от этих вторников, которые давно перестали быть просто сексом, но никто из них не решался это признать. — Перестань, — сказал Чонхо. — Перестань на меня так смотреть. — Как? — Как будто я не враг. — А ты враг? Чонхо хотел сказать «да». Хотел оттолкнуть его, развернуться и уйти, оставить Сонхва одного в этом проклятом переулке с его разбитой губой и кровью, которая текла из носа, потому что он был феей, которая слишком часто приходила туда, где нет магии. Но вместо этого он упал на колени. 2. Земля была холодной. Чонхо чувствовал, как кирпичная крошка впивается в джинсы, как холод от старого асфальта проникает сквозь ткань, пробирает до костей. Но это было неважно. Всё было неважно, кроме того, что он сейчас делал: смотрел на Сонхва снизу вверх, чувствуя себя одновременно победителем и побеждённым. Сонхва смотрел на него сверху вниз. Чёрные волосы падали на глаза, и в этом взгляде было столько всего — презрение, желание, удивление, страх, — что Чонхо не мог разобрать, где одно заканчивается и начинается другое. — Что ты делаешь? — спросил Сонхва. Голос его дрогнул — всего на миллиметр, но Чонхо услышал. — То, что ненавижу. — Тогда зачем? — Потому что я хочу тебя ненавидеть ещё больше. Пальцы Чонхо скользнули к ремню Сонхва. Пряжка звякнула — резкий, металлический звук в тишине переулка, который показался Чонхо выстрелом. Снаружи, за пределами узкой полоски неба, шумел город — магический Сеул, где феи летали над крышами, полукровки скрывались в тени, а чистокровные правили бал. Но здесь, в этом переулке, не было ничего. Только они двое. Только его колени на холодной земле. Только чужие руки, тянущиеся к ширинке. Сонхва не останавливал его. Чонхо ненавидел его за это. Ненавидел за то, что Сонхва позволял. Ненавидел за то, что сам он не мог остановиться. Ненавидел за то, что когда его пальцы коснулись чужого члена — уже твёрдого, уже готового, — у него внутри что-то сжалось в тугой узел, который не развязывался уже полгода, с того самого первого раза, когда они случайно столкнулись в этом переулке и всё пошло не так. Он не смотрел на лицо Сонхва. Не мог. Потому что если бы он посмотрел, то увидел бы там то, что не хотел видеть: удовлетворение, нежность, что-то похожее на любовь. А любовь не входила в их договор. — Смотри на меня, — сказал Сонхва. — Нет. — Чонхо. — Голос стал твёрже. — Смотри. Он поднял голову. И пожалел об этом. Потому что Сонхва смотрел на него так, будто Чонхо был единственным человеком в мире, который мог сделать его счастливым или уничтожить. И Чонхо не знал, к какому из двух вариантов он сейчас был ближе. — Ты красивый, когда ненавидишь, — сказал Сонхва. — Заткнись. — У меня не получается. Чонхо наклонился. Губами коснулся головки — легонько, почти невесомо, как будто пробуя на вкус. Сонхва выдохнул — этот выдох был громче, чем следовало, и он отдался в паху Чонхо горячей волной. Он не торопился. Потому что торопливость была бы признанием того, что он хочет этого. А он не хотел. Он ненавидел. Он ненавидел вкус Сонхва — солёный, горьковатый, с нотками того самого нектара, который сочился из пор фей, когда они были возбуждены. Он ненавидел, как Сонхва дрожит под его языком, как пальцы вцепляются в его волосы, как стон срывается с губ — низкий, прерывистый, почти молящий. Он ненавидел, что ему это нравилось. Язык скользнул по стволу, обводя вену, которая билась в такт чужому сердцу. Чонхо изучал каждый сантиметр — медленно, тщательно, как человек, который собирает улики, но не знает, против кого они будут использованы. Сонхва был тёплым под его ртом, живым, настоящим — и Чонхо ненавидел его за эту настоящесть. — Глубже, — прошептал Сонхва. Чонхо послушался. Взял глубже, чувствуя, как головка упирается в нёбо, как слюна собирается в уголках губ, как становится трудно дышать. Он не спешил. Он хотел, чтобы Сонхва запомнил это. Запомнил, как враг берёт его в рот и не торопится, потому что ненависть требует внимания к деталям. — Ты так хорошо… — Сонхва не закончил, потому что Чонхо сжал пальцами его бедро — больно, предупреждающе. — Не говори так. — Почему? — Потому что это звучит как похвала. А я не хочу, чтобы ты меня хвалил. — Тогда что ты хочешь? — Хочу, чтобы ты кончил и ушёл. Сонхва усмехнулся — той усмешкой, от которой Чонхо хотелось плакать, потому что она была слишком честной. — Ты не этого хочешь. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты всё ещё здесь. На коленях. Перед врагом. Чонхо ускорился. Злость придала ему сил, и он двигался быстрее, глубже, почти грубо, слушая, как дыхание Сонхва сбивается, как пальцы в его волосах сжимаются сильнее, как низкий стон переходит в крик — приглушённый, потому что Сонхва закусил губу, но Чонхо всё равно услышал. Оргазм накрыл Сонхва неожиданно — он напрягся, выгнулся, вцепился в плечи Чонхо так, что ногти впились в кожу. Чонхо почувствовал, как рот наполняется теплом — чужим, солёным, неправильным, — и это было отвратительно и прекрасно одновременно. Он проглотил часть, не глотая всё полностью. Просто позволил теплу стечь вниз, внутрь, стать частью себя, которую он потом будет ненавидеть до следующего вторника. Он отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони. Посмотрел на Сонхва — тот стоял, прислонившись к стене, с закрытыми глазами, и выглядел таким разбитым, что у Чонхо защемило в груди. — Ты в порядке? — спросил Чонхо. И тут же пожалел, потому что это был вопрос не для врага. — Нет, — сказал Сонхва, не открывая глаз. — Но это не твоя забота. — Я знаю. — Тогда зачем спросил? Чонхо поднялся. Колени затекли, в спине стрельнуло — следствие неудобной позы и холодной земли. Он стряхнул с джинсов кирпичную крошку, поправил куртку, сделал вид, что всё в порядке. — Я спросил, потому что хочу знать, насколько сильно я тебя уничтожил. Сонхва открыл глаза. Посмотрел на него — долго, пристально, так, будто видел впервые. — Ты не уничтожил меня, — сказал он тихо. — Ты сделал меня живым. Это хуже. Чонхо шагнул к выходу из переулка. Остановился. Не обернулся. — До вторника? — спросил он в пустоту. — До вторника, — услышал он в ответ. И вышел на свет.

***