ПЕПЕЛ ПОД КРЫЛЬЯМИ

***

1. Дома Чонхо не включал свет. Он стоял у окна, глядя на залитую фонарями улицу, и чувствовал во рту привкус нектара и соли. Горечь. Сожаление. Что-то ещё, для чего у него не было слов. Полукровкам не полагалось иметь чувства к феям. Это было прописано в тысячелетних законах, которые никто не читал, но все соблюдали: феи — светлые, чистые, почти божественные; полукровки — грязная кровь, ошибка природы, сломанные игрушки в руках тех, кто правит миром. Они не должны были даже смотреть друг на друга. А они — трахались по вторникам в проклятом переулке, где магия молчала, а правда говорила слишком громко. Чонхо потянулся к губам. Потёр их пальцем, стирая то, чего уже не было — чужие следы, чужой вкус, чужую память. За спиной, в спальне, что-то стукнуло — ветка за окном, оторвавшаяся от дерева. Или сердце, выпрыгнувшее из груди, чтобы догнать того, кто уже ушёл. Он не хотел этого. Ни одного из этих вторников. Ни одного поцелуя. Ни одного мгновения, когда он смотрел на Сонхва и забывал, что они враги. Но тело помнило то, что разум пытался забыть. Тело хотело. Тело тянулось. Чонхо закрыл глаза. В темноте перед ним стоял Сонхва — с мокрыми волосами, падающими на глаза, с разбитой губой, с запахом нектара, который Чонхо вдыхал так глубоко, что лёгкие горели. И Чонхо ненавидел себя за то, что не мог выдохнуть. До вторника оставалось тринадцать дней. Он начал считать. 2. Сонхва не пошёл домой. Он свернул в соседний парк, где старые деревья росли так близко друг к другу, что их кроны смыкались в плотный шатёр, не пропускающий ни лунного света, ни чужих взглядов. Там, на скамейке, которую он считал своей, Сонхва сел и уставился в темноту. Рот всё ещё горел от прикосновений Чонхо. Не от грубости — от нежности. От того, как медленно тот двигался, как изучал его языком, как сжимал пальцами бедро, оставляя синяки, которые проступят только утром. Это было неправильно. В их договоре не было нежности. В их договоре была ненависть, грубость, забвение. Но сегодня Чонхо был нежным. Сонхва ненавидел его за это. Он провёл рукой по лицу, стирая несуществующие слёзы. Феи не плакали. Феи умирали от потери магии, но не плакали. А Сонхва чувствовал, как что-то жжёт за глазами, и не знал, слёзы это или просто усталость от того, что он делает уже полгода. Они встретились случайно. В этом же переулке. Сонхва искал место, где можно спрятаться от магического шума города — от сотен чужих эмоций, которые давили на него каждый день, как бетонная плита. Чонхо просто проходил мимо. Или не просто. Сонхва так и не узнал. Тот первый раз был грубым. Злым. Отчаянным. Они разодрали друг на друге одежду, упали на тот самый матрас, и Сонхва кончил первым, выкрикивая имя Чонхо в потолок, который даже не видел. После они не говорили. Просто разошлись в разные стороны, как два зверя, которые случайно столкнулись на одной тропе и решили, что лучше разбежаться, чем драться до смерти. Но потом был второй раз. И третий. И четвёртый. И вот уже полгода Сонхва считал дни до вторника, как наркоман считает до следующей дозы. Он знал, что это неправильно. Чонхо — полукровка. Полукровки были ниже фей по статусу, по крови, по праву на существование. Сонхва должен был презирать его, а не ждать в проклятом переулке с колотящимся сердцем и кровью из носа, потому что место без магии убивало его медленно, но он всё равно приходил. Потому что в месте без магии Чонхо смотрел на него иначе. Не как на фею. Не как на врага. Как на человека. Сонхва выдохнул. Вдохнул. Парк молчал. Только где-то далеко ухал филин, отсчитывая секунды до рассвета. До вторника оставалось тринадцать дней. Он тоже начал считать.

***