ПЕПЕЛ ПОД КРЫЛЬЯМИ

***

Чонхо вышел из переулка первым. Спиной он чувствовал взгляд Сонхва — тот, как всегда, смотрел ему вслед. Не провожал. Не ждал, что он обернётся. Просто смотрел, потому что это была их игра: один уходит, другой смотрит, и никто не знает, что хуже. Дождь к тому моменту почти стих — осталась только морось, та самая, которая не мочит, но пробирает до костей, если долго стоять на месте. Чонхо не стоял. Он шёл быстро, не оглядываясь, и чувствовал, как внутри разрастается пустота — та самая, которую он заполнял ненавистью, потому что ничего другого не умел. — Чонхо. Голос Сонхва догнал его у выхода из переулка. Чонхо остановился. Не обернулся. — Что? — До вторника? Слова упали между ними, как спичка в лужу — шипение, пар, пустота. Чонхо стоял на границе двух миров: магического Сеула, который шумел за спиной, и проклятого переулка, где не было ни магии, ни лжи. Он мог уйти. Мог не отвечать. Мог сделать вид, что не слышал — и тогда это был бы конец. Не эффектный, не громкий, не с разбитым зеркалом. Просто тихое угасание, как у спички, которая не зажглась. — До вторника, — сказал он. И шагнул в свет. Сонхва остался в переулке. Он слышал, как затихают шаги Чонхо — сначала громкие, потом тише, потом совсем ничего. Оперся спиной о мокрую стену, закрыл глаза. Дождь всё ещё моросил, но теперь Сонхва не чувствовал холода. Только вкус во рту — чужой, солёный, с нотками горечи. Он знал, что вернётся. Через две недели. Через вторник. Через сто вторников, если понадобится. Не потому, что хотел. А потому, что ненависть стала единственным, что держало его на плаву в мире, где феи не должны были любить полукровок, а полукровки не должны были смотреть на фей так, как смотрел на него Чонхо. Не с ненавистью. С чем-то другим, для чего у Сонхва не было названия. Он провёл пальцами по губам — там, где ещё горели чужие поцелуи. Потом отряхнул куртку — чужую, которую Чонхо накинул ему на плечи, — и вышел из переулка. Никто не узнал, что он не пошёл домой. Никто не узнал, что он свернул в соседний парк, сел на старую скамейку и просидел там до рассвета, считая секунды до следующего вторника. Никто не узнал, что фея плакала в парке под дождём. Потому что феи не плачут. А если и плачут — то только о тех, кого ненавидят больше всего на свете.

***