ПЕПЕЛ ПОД КРЫЛЬЯМИ

***

1. В следующий вторник шёл дождь. Не тот мелкий, летний, который освежает и проходит быстро. Настоящий ливень — с грозой, с ветром, с рваными облаками, которые неслись по небу, как испуганные птицы. Вода заливала переулок, стекала по стенам, собиралась в лужи на асфальте. Чонхо пришёл первым. Как всегда. Он стоял под небольшим козырьком — выступом стены, который давал слишком мало защиты, но всё же лучше, чем ничего. Куртка промокла насквозь, волосы слиплись, вода текла по лицу, и Чонхо не вытирал её. Он смотрел на вход в переулок и ждал. Он знал, что Сонхва придёт. Несмотря на дождь. Несмотря на то, что место без магии в такую погоду становилось опасным для фей — холод проникал глубже, высасывал остатки тепла, которые поддерживали их хрупкую жизнь. Сонхва всё равно придёт. Потому что у них был договор. Потому что если он не придёт, то Чонхо придётся признать, что этот договор — не про секс, а про что-то другое. Сонхва пришёл через десять минут. Он был без зонта, волосы прилипли к лицу, одежда облепила тело, и он дрожал — мелко, отчаянно, как дрожат птицы перед смертью. Чонхо смотрел на него и чувствовал, как внутри разворачивается что-то тёплое, несмотря на холод. — Ты похож на утопленника, — сказал Чонхо. — Ты похож на то, что мне плевать, — ответил Сонхва, но голос его дрожал, и ложь была очевидной. Чонхо шагнул к нему. Снял куртку — единственное, что могло дать хоть какое-то тепло, — и накинул на плечи Сонхва. — Не надо, — сказал Сонхва. — Не дёргайся. — Я не хочу твоей заботы. — Это не забота. Это практичность. Если ты замёрзнешь, мы не сможем трахаться. Сонхва поднял на него глаза. В свете далёких фонарей его лицо казалось почти прозрачным — бледная кожа, чёрные волосы, капли воды на ресницах. И Чонхо вдруг понял, что хочет запомнить его таким. Разбитым. Холодным. Живым. — Ты врёшь, — сказал Сонхва. — О чём? — О причине. Ты накинул куртку, потому что не хочешь, чтобы мне было холодно. Чонхо молчал. Потому что это было правдой. И потому что он ненавидел правду так же сильно, как ненавидел Сонхва. — Не усложняй, — сказал он наконец. — Это не я усложняю. Это ты. — Что я? — Ты делаешь из ненависти нечто большее. Чонхо шагнул к нему вплотную. Схватил за воротник куртки — своей куртки, которая теперь была на Сонхва, — и притянул к себе. Их лица разделяли сантиметры. Дыхание смешивалось, и Чонхо снова чувствовал этот запах — нектар и что-то гнилое, приторное, от чего кружилась голова. — Я не делаю из ненависти нечто большее, — сказал он, чеканя каждое слово. — Я просто ненавижу тебя достаточно, чтобы делать это снова и снова. — Тогда докажи. — Что? — Что это ненависть. А не что-то другое. Чонхо поцеловал его — жёстко, почти грубо, вжимая спиной в мокрую стену. Сонхва ответил — так же жёстко, так же отчаянно, вцепляясь в его волосы, царапая кожу на затылке. Вкус дождя, нектара, крови — Сонхва снова прокусил губу, и Чонхо почувствовал металл на языке. — Ты ненавидишь меня? — спросил он, отрываясь от его губ. — Ненавижу. — Тогда почему ты всё ещё здесь? — Потому что ты тоже здесь. Чонхо не знал, что ответить. Не знал, как сказать Сонхва, что каждый вторник он ждёт в этом переулке не потому, что хочет секса. А потому, что хочет видеть, как Сонхва заходит в эту арку, как мокрые волосы падают на глаза, как губы кривятся в усмешке, которая стала его единственной молитвой. Он опустился на колени. Не потому, что хотел. А потому, что не мог больше стоять. Не мог больше смотреть на Сонхва сверху вниз и притворяться, что может уйти в любой момент. Сонхва смотрел на него. Сверху вниз. Как всегда. — Опять? — Опять. — Почему? — Потому что когда я на коленях, ты кажешься мне достижимым. Сонхва замер. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с чем-то, чего не могло быть, потому что феи не плакали. — Что это значит? — спросил он тихо. — Это значит, что я ненавижу тебя настолько, что готов стоять на коленях перед врагом. И это единственное, что я могу тебе дать. Он расстегнул ремень Сонхва. Медленно. Не торопясь. Пальцы дрожали — от холода или от чего-то другого, Чонхо не знал. Он смотрел на чужие руки, которые лежали на его плечах, и думал о том, что через полчаса они разойдутся, и каждый будет убеждать себя, что это был просто секс. Просто способ сбросить напряжение. Просто привычка. Он двигался медленно, почти нежно, проводя языком по каждому сантиметру, задерживаясь на головке, обводя вену, которая билась в такт чужому сердцу. Сонхва дрожал под его ртом — не от холода, от удовольствия, смешанного с болью. Пальцы в волосах Чонхо сжимались и разжимались, и в этом ритме было что-то от отчаяния: дай, возьми, не уходи. — Чонхо, — прошептал Сонхва. — М? — Я не хочу, чтобы ты останавливался. — Я и не собирался. Он ускорился. Не потому, что торопился — потому что чувствовал, что Сонхва близко, что ещё немного, и он кончит, и они оба смогут сделать вид, что ничего не было. И в этот раз Чонхо хотел сделать вид. Потому что если бы он не делал вид, ему пришлось бы признать то, что он чувствовал на самом деле. Сонхва кончил с криком, который разорвал тишину переулка, смешался с шумом дождя и утонул в нём. Чонхо принял его в себя и не отстранился. Остался на коленях, прижимаясь лбом к животу Сонхва, слушая, как бьётся чужое сердце. Они молчали долго. Дождь стихал, ветер успокаивался, и в этой тишине было слышно, как где-то далеко просыпается город. — Чонхо. — М? — Я не хочу больше делать вид. Чонхо поднял голову. Посмотрел на него снизу вверх — на мокрое лицо, на разбитую губу, на глаза, в которых стояло что-то слишком честное для врагов. — Тогда не делай, — сказал он. — А ты? — Я… — Чонхо запнулся. Потому что хотел сказать «я тоже». Но не мог. Потому что «я тоже» было бы началом чего-то, что разрушит их договор. А договор был единственным, что у них было. Он поднялся. Взял лицо Сонхва в ладони — холодное, мокрое, живое. Поцеловал — нежно, медленно, так, как не целуют врагов. А потом отстранился. — До вторника, — сказал он. Сонхва смотрел на него. В его взгляде было что-то, что Чонхо не умел читать. И не хотел уметь. — До вторника, — ответил Сонхва.

***